Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Богдан отшатнулся к колонне. Сверху посыпалась вековая пыль. Потолок над головой поплыл — вверх, в стороны, раздвигая границы пространства с тяжёлым, скрежещущим гулом. Кирпичная кладка, только что давившая сверху могильной тяжестью, расступалась, будто живая ткань. Стрельчатые своды поднимались всё выше, теряясь в темноте, и одновременно расширялись стены, отодвигаясь далеко за пределы прежнего подвала.

Воздух дрожал. Синие струйки света, всё ещё текущие сверху из невидимых теперь камер, заметались, сбились в плотные жгуты и устремились вниз, к центру зала — к тому месту, где только что стоял саркофаг. Они вливались в фигуру, облепляли её, пульсировали в такт неведомому сердцебиению.

А вокруг, по периметру разрастающегося пространства, из стен начинали выступать колонны. Массивные, чёрные, с базальтовым отливом, они росли из каменного пола, поднимаясь к новым, невиданным высотам. Между ними, в глубине, угадывались очертания арок — таких же, как на лестнице, но теперь они вели не в камеры с пленниками, а в непроглядную тьму, откуда не доносилось ни звука.

Зал формировался. Древний, величественный, подавляющий своими масштабами. Пол выровнялся, покрылся идеально подогнанными каменными плитами чёрного гранита. В центре, там, где провалился саркофаг, теперь зияла ровная, гладкая поверхность — ни трещины, ни намёка на то, что здесь только что стояла гробница.

Синяя фигура замерла посреди этого великолепия. Тело было почти готово.

Густая, пульсирующая масса, облепившая торс, руки, голову, вдруг потеряла плотность. Она потекла вниз — быстро, неудержимо, как вода из опрокинутого ведра. Синие потоки обнажали плоть, оставляя после себя чистую, бледную кожу. Они стекали по груди, по животу, по ногам, собирались у ступней тяжёлыми лужами и впитывались в чёрный гранит, исчезая без следа.

С каждой секундой фигура обретала всё более человеческие очертания. Исчезла бугристая, чудовищная мускулатура — под бледной кожей проступили мышцы сильного, но не гипертрофированного тела. Руки, ещё минуту назад напоминавшие лапы хищника, удлинились, обрели изящество. Пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями, без следа когтей — расслабились, опустившись вдоль бёдер.

Череп с резными символами всё ещё венчал это рождающееся тело, но теперь кость обрастала плотью стремительно, на глазах. Тонкий слой мышц лёг на скулы, на челюсть, на лоб. Кожа натянулась, разглаживаясь, принимая знакомые, почти обыденные очертания человеческого лица.

Символы на черепе тускнели. Багровый свет в глазницах угасал, сменяясь чем-то иным — глубоким, темным, но уже не пугающим, а скорее... задумчивым.

Исчезла последняя струйка синей слизи. Она стекла с плеча, пробежала по руке, сорвалась с кончика указательного пальца и упала на чёрный гранит, где бесследно растаяла.

Перед Богданом стоял человек.

Мужчина. Лет шестидесяти, может, чуть больше. Высокий, статный, с прямой спиной и гордой осанкой, которая бывает только у тех, кто всю жизнь носил власть как вторую кожу. Волосы — совершенно седые, но не тусклой старческой сединой, а благородной, серебристой, уложенные с тщательной небрежностью, доступной лишь тем, кто привык, что за ним ухаживают лучшие слуги.

Лицо. Красивое, даже в своем возрасте. Высокий лоб без единой морщины — только тонкие лучики у глаз, говорящие о привычке щуриться, разглядывая дальние горизонты. Прямой нос с легкой горбинкой. Твёрдая линия подбородка, чуть тронутая седой щетиной, аккуратно подстриженной. Губы — тонкие, но не злые, скорее выражающие постоянную, легкую задумчивость.

Глаза. Темные, глубокие, почти чёрные. В них не было ни багрового огня, ни безумия, ни даже той хищной настороженности, что Богдан ожидал увидеть. В них была бездна. Спокойная, бескрайняя, древняя, как само это место, — но бездна. Глядя в них, Богдан чувствовал, что его разглядывают. Изучают. Оценивают — но без спешки, без враждебности, с холодным любопытством естествоиспытателя, нашедшего новый, интересный экземпляр.

На мужчине был длинный, до пят, камзол из тяжёлого чёрного шелка, расшитый серебряной нитью — тонкой, искусной, складывающейся в причудливые узоры, напоминающие одновременно и звездные карты, и письмена давно исчезнувших языков. Покрой выдавал не местную, а скорее южную или даже восточную моду — высокий стоячий воротник, узкие рукава, расширяющиеся от локтя, и глубокий разрез спереди, скрепленный на груди тремя массивными серебряными пряжками в виде переплетённых змей. Из-под него виднелась белоснежная рубашка с высоким воротником, застегнутая на мелкие жемчужные пуговицы. На поясе — широкий ремень из тиснёной кожи с массивной серебряной пряжкой, на которой угадывался тот же символ, что был вырезан на черепе. Пальцы унизывали перстни — тяжёлые, с крупными камнями, тускло мерцающими в полумраке зала. Ни одного дешевого камня, ни одной фальшивой оправы — каждая вещь дышала подлинностью, древностью, принадлежностью к роду, чья история исчислялась столетиями. Аристократ. Самый настоящий, из плоти и крови, лорд из лордов, чьё право на власть было написано на его лице, в его осанке, в каждом жесте, которым он ещё не успел сделать.

Мужчина замер, приноравливаясь к новому телу. Шевельнул плечами — раз, другой, будто разминая затёкшие мышцы. Повёл головой — медленно, плавно, прислушиваясь к тому, как двигаются позвонки. Поднял руки перед собой, развернул ладонями вверх, рассматривая их с легким, едва заметным удовлетворением.

Под ногами на чёрном граните, в нескольких дюймах от носка сапога, извивался один из червей, что выполз из лужи синей слизи и не успел ещё рассыпаться в прах. Тонкое, прозрачно-чёрное тело корчилось в агонии, скребло по камню, пытаясь уползти, спрятаться, найти убежище, которого для него больше не существовало.

Лорд даже не оторвал стопу от пола. Легкое, почти незаметное движение — смещение веса, поворот носка сапога, и тяжёлая подошва накрыла извивающуюся тварь. Раздался склизкий, влажный хруст. Отчётливый в гулкой тишине зала. Червивое тело лопнуло под кожей сапога, брызнуло синей слизью.

— Паразиты, — произнес он с холодной, брезгливой интонацией. Голос его звучал ровно, но в нем чувствовалось глубокое отвращение. — Стоит лишь принести припасы, постелить пуховую перину, как тут же заводятся гниды. Словно тараканы. Клопы.

— Это... для вас — еда? — удивился Богдан, глядя на то, во что превратился червь, на синюю слизь, без которой паразит не смог выжить.

— О да, скиталец, — отозвался лорд. — Самая вкусная еда из всех. Самая мягкая перина, на которой спится слаще всего.

Он выпрямился во весь рост. Камзол из чёрного шелка колыхнулся, серебряная вышивка вспыхнула в синеватом свете, струящемся сверху. Лорд смотрел прямо в глаза Богдану, и в этом взгляде не было ни вызова, ни угрозы — только спокойное, уверенное знание того, кто он и что он здесь.

— Лорд Валериан, — громко произнес он. Имя прокатилось под сводами зала, отозвалось эхом, заметалось между чёрных колонн.

Богдан сглотнул. Во рту пересохло, сердце колотилось где-то в горле, но голос всё же нашёлся.

— Отец Иланы, — продолжил он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Леди Иланы.

Под сводами чёрного зала начал сгущаться туман. Он не выползал из углов, а скорее проявлялся из пустоты — сероватая, полупрозрачная пелена, в глубине которой с тихим, потрескивающим шипением начинали вспыхивать и гасли мелкие, бледные искры. Они не освещали пространство, а лишь подчёркивали его бесконечную, давящую темноту, пульсируя в такт струящихся клубов.

— Илана... — когда это имя сорвалось с губ Богдана, оно повисло в воздухе тяжёлым грузом.

Серый туман дрогнул, заклубился сильнее. Искры заметались, сливаясь в причудливые, мерцающие узоры. А затем из самой глубины этой зыбкой мглы, словно проявляясь на фотографической бумаге, начало выступать лицо.

Лицо Иланы.

Оно было огромным, заполняющим собой добрую половину пространства под потолком, но при этом каждая черта проступала с пугающей, неестественной чёткостью. Богдан видел её пшеничные волосы, разметавшиеся по невидимому изголовью, её закрытые глаза, её прекрасное, бледное лицо, которое теперь казалось не маской аристократки, а ликом спящей статуи. Туман подёрнулся рябью, и картина сместилась. Богдан увидел себя. Лежащего на сырой земле кладбища, придавленного тушей мёртвого зверя. Беспомощного, с зажатой в челюстях рукой. А рядом с ним, на коленях, стояла она. Илана. Живая, настоящая, с пустой стеклянной колбой в дрожащих пальцах.

Видение приблизилось, укрупнилось, заполняя сознание Богдана липким, леденящим ужасом узнавания. Вот Илана замирает над ним, её лицо — с той самой странной смесью тоски и холодной решимости, которую он видел в последние мгновения перед тем, как провалиться во тьму. Вот её рука разжимается, и из горлышка колбы, медленно, неохотно, вытекает на его лицо чёрная, скользкая, пульсирующая масса.

Он почувствовал это заново. Холодное, влажное прикосновение к щеке, к губам. Чудовищное, шевелящееся существо, ищущее вход, ищущее путь внутрь.

— Ты!!! — выдохнул он, впиваясь взглядом в спокойное, аристократичное лицо лорда Валериана. — Ты стоял за этим. За всеми нападениями Тенепряда. Это ты притащил сюда зверя. Ты создал этот... этот конвейер из душ.

Лорд Валериан не стал отпираться. Его тёмные, бездонные глаза даже не дрогнули. Он лишь слегка склонил голову, принимая обвинение как запоздалое, но верное умозаключение.

— Конечно, — просто ответил он. Голос его, ровный и глубокий, заполнил чёрный зал, не встречая эха. — Всё это время. Кто же ещё?

Серый туман над их головами, словно повинуясь незримому приказу своего хозяина, снова забурлил. Искры заметались быстрее, сплетаясь в новые узоры. Картина, проступившая в дымке, была уже не воспоминанием Богдана, а проекцией чужой, древней воли.

Туман показал тёмный лесной тракт, залитый призрачным светом ночного светила. По нему, освещая себе путь дрожащим огоньком фонаря, брели двое. Сгорбленные фигуры в простых крестьянских одеждах. Один, покрепче, помогал идти второму, тот, опираясь на палку, шёл рядом, спотыкаясь на каждом шагу. Дед Яшур и дед Мирочан. Богдан узнал их по рассказам Ярома — два старых друга, чья история стала местной притчей.

Из лесной чащи, бесшумно, как порождение самого мрака, выскользнул зверь. Коренастый, приземистый, на коротких жилистых лапах — щетинистый волк. Вокруг шеи чудовища колыхалась жуткая грива из шевелящихся щупалец. А на его спине, припав к загривку, сидела фигура в тёмном плаще. В тот миг, когда зверь замер, фигура подняла голову, и туман донёс жуткую деталь: круглые тёмные стёкла на месте глаз, короткий кожистый хоботок вместо носа. Илана.

Волк беззвучно раскрыл пасть. Мешки под его челюстью раздулись, и из них, из шевелящейся гривы, вырвалось плотное, серо-жёлтое облако газа. Оно накрыло стариков мгновенно. Мирочан охнул, схватился за горло и рухнул лицом в придорожную пыль, даже не успев вскрикнуть.

Илана скользнула со спины зверя. В руках у неё была синяя стеклянная колба. Она опустилась на колени рядом с неподвижным телом, и в тумане было видно, как её пальцы, тонкие и бледные, откупоривают пробку.

Туман дёрнулся, и видение сменилось. Теперь Богдан видел лицо Яшура. Второй старик, оглушённый, но не потерявший сознание, с ужасом смотрел, как чёрная, скользкая масса вытекает из колбы прямо в открытый рот и ноздри его друга. Он пытался закричать, но из пересохшего горла вырывался лишь сиплый хрип. Он пытался встать, подняться на дрожащие, ватные ноги, но они подкашивались, отказывались служить. Отчаяние и животный ужас исказили его морщинистое лицо.

— Жаль, — раздался из-за спины Богдана спокойный, чуть задумчивый голос лорда Валериана. — Люди так подвержены пагубным страстям. Крепкий алкоголь, например. Это затмевает разум, делает человека уязвимым, но... — он сделал паузу, словно смакуя слово, — порой дарит удивительную живучесть.

Туман показал, как Яшур, шатаясь и падая, всё же отполз от страшного места, поднялся на ноги и, гонимый чистым, животным ужасом, побежал прочь в ночь, оставляя за спиной и друга, и чудовище, и женщину в маске.

— А когда свидетель оказывается слишком крепок для яда, — продолжил лорд Валериан, и в его голосе не было ни капли сожаления, лишь холодная констатация неизбежного, — когда он видит то, чего видеть не должен, и при этом сохраняет рассудок... тогда приходится действовать проще и эффективнее.

Картина в тумане рванулась вперёд. Яшур, спотыкаясь, бежал по тёмной тропе. Дыхание со свистом вырывалось из его груди, сердце колотилось где-то в горле, готовое разорваться. Но за спиной уже слышался тяжёлый, размеренный топот. Короткие, жилистые лапы легко настигали обезумевшего от страха старика.

Зверь догнал его у самого поворота тропы. Мощный прыжок — и чудовищная туша навалилась на старика, припечатав его к земле. Короткий, сдавленный крик ужаса оборвался хриплым, булькающим звуком. Огромные челюсти сомкнулись на старческой шее, и видение залила багровая, пульсирующая пелена. Видение исчезло, оставив лишь клубы искрящегося тумана.

— Зачем? — голос Богдана прозвучал, срываясь на шёпот, в котором клокотала с трудом сдерживаемая ярость. — Зачем всё это? Старики, крестьяне, эти люди в обители... Зачем ты превратил их в... в это?

Богдан резко обернулся.

Там, где только что стояла высокая фигура в чёрном шёлке, теперь клубился лишь серый, полупрозрачный туман. Он сгустился, скрыл очертания лорда. Валериан не исчез. Богдан это чувствовал. Чувствовал, что враг рядом.

— Моё тело, — голос звучал со всех сторон, отражаясь эхом от стен, — давно гниёт в земле.

Туман снова сгустился. Искры вспыхнули ярче, заметались быстрее, и перед Богданом развернулась новая картина.

Он увидел склеп. Настоящий, не тот призрачный подвал, куда он спустился, а каменный мешок, вырубленный в толще скалы. Сырые стены, покрытые плесенью, капли воды, сочащиеся сквозь трещины в сводах, и в центре — грубо сколоченный каменный саркофаг, давно уже не герметичный. Из-под тяжёлой плиты, сдвинутой временем или чьей-то злой волей, виднелись истлевшие останки. Покрытые паутиной кости, обрывки парчи, в которой когда-то хоронили знатного лорда, и тлен, вездесущий, въевшийся в камень тлен.

— Мою жизнь, — голос Валериана зазвучал громче, торжественнее, перекрывая шелест тумана, — продолжают лишь эти несчастные.

Картина дрогнула, поплыла, склеп сменился другим знакомым местом. Обитель Без-Образного. Лазарет, где на жёстких койках лежали люди с пустыми, ничего не выражающими глазами. Богдан увидел старика, бессмысленно чертящего пальцем по одеялу, женщину, чьи губы беззвучно шевелились, повторяя одну и ту же фразу, молодого парня, уставившегося в потолок невидящим взором. Синие струйки света, тонкие, как паутина, поднимались от их голов и утекали в никуда — сюда, в этот зал, к нему.

Туман качнулся, и лазарет растаял, уступив место поляне, залитой мягким, призрачным светом, какого не бывает в реальном мире. Трава там была неестественно зелёной, а воздух — неподвижным. Посреди этой поляны, на коленях, сидела девушка в простом крестьянском платье. На её коленях бил копытцами и тыкался трёхрогой головой в её ладонь ягнёнок. Она гладила его, и лицо её светилось тихой, безмятежной радостью. Та девушка из первой камеры, которую Богдан видел, спускаясь по лестнице. Синяя струйка света поднималась от её головы.

— Их жизнь питает мою. — Ответил Лорд из тумана. В его голосе, когда он заговорил, зазвенела гордость. Гордость творца, создателя, сумевшего обмануть саму смерть. — Каждое мгновение их счастья, каждый вдох, каждое тёплое чувство — всё это течёт сюда, в мои жилы. Они дарят мне то, что у меня отняли годы. Вечность...

Слова повисли под сводами, и эхо долго не желало их отпускать, перебрасывая от колонны к колонне, пока не истаяло где-то в непроглядной дали чёрного зала.

Туман, до этого клубившийся плотной, непроницаемой пеленой, дрогнул и начал медленно расступаться. Расходился в стороны, обнажая пространство зала. У дальней стены, там, где чёрный гранит переходил в ровную, отполированную поверхность, стоял стенд с оружием. Массивный, из того же тёмного дерева, что и колонны, он вмещал десятки клинков — мечи, сабли, кинжалы, чьи лезвия тускло мерцали в синеватом свете, струящемся сверху. Лорд Валериан стоял перед этим стендом, спиной к Богдану. Его фигура в чёрном шёлке казалась вырезанной из самой тьмы.

Он не торопился. Медленно, с почти церемонной неспешностью, длинные пальцы скользили по рукоятям, перебирая оружие, словно музыкант, настраивающий инструмент перед важным выступлением. Один клинок, другой, третий — он оценивал баланс, взвешивал на ладони, проверял изгиб лезвия.

Наконец его пальцы сомкнулись на одной из сабель. Тонкой. Длинной. Изящной, как змея, застывшая перед броском. Лорд извлёк её из креплений, повертел в руке, и лезвие на миг полыхнуло холодным, голубоватым отсветом.

— Я изучил тебя, скиталец, — голос его звучал спокойно, ровно, без тени сомнения. Он говорил, всё ещё не оборачиваясь, разглядывая клинок, проверяя большим пальцем остроту лезвия. — То, как ты двигаешься. То, как бьёшь. Твои слабые стороны.

Он медленно повернулся. В одной руке сабля, опущенная вдоль бедра, в другой — шлем. Тяжёлый, из воронёной стали, с узкой прорезью для глаз, которая делала лицо безликим, лишённым выражения.

— И я уверен.

Лорд Валериан поднял шлем. На мгновение его тёмные, бездонные глаза встретились с глазами Богдана — и в этом взгляде не было ни сомнения, ни злобы, лишь ледяная, абсолютная уверенность хищника, загнавшего жертву.

— Я смогу тебя убить.

Он надел шлем. Металл глухо щёлкнул, скрывая лицо. Теперь перед Богданом стояла не фигура аристократа в чёрном шёлке, а безликое воплощение смерти — сталь, тьма и отточенный клинок в руке.

Туман, всё это время неподвижно стоявший по краям зала, рванулся вперёд. Он сгустился мгновенно, плотной, непроницаемой стеной, скрыв фигуру лорда Валериана. Богдан остался один в центре зала, вслушиваясь в тишину, из которой в любой момент могла родиться смерть.

Чёрный зал затаил дыхание.