Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Но тварь была сильнее. Она обволокла мозг — мягко, почти нежно, как одеялом. И в тот же миг Богдан перестал чувствовать боль. Перестал чувствовать холод. Перестал чувствовать себя.

Мир качнулся, поплыл, потерял очертания.

Богдан вдруг осознал, что падает. Или взлетает. Или просто висит в пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы — только невесомость, только тишина, только ощущение, что его куда-то уносит.

Он попытался закричать — и не услышал своего голоса.

Попытался открыть глаза — и не понял, открыты они или нет.

Вокруг была только темнота. Бесконечная, беспросветная, тёплая. Она обнимала его, убаюкивала, тянула в себя.

Тьма приняла его.

На вершине холма, среди могильных плит и кривых лип, у треноги с зелёным лучом стояла женщина. Она смотрела на тело, распластанное под тушей мёртвого зверя, и в глазах её не было торжества. Только усталость. Только пустота.

В руке она сжимала пустую стеклянную колбу.

Где-то внизу, в обители Без-Образного, завыли собаки. Там просыпались «СПЯЩИЕ», и к утру в обители живых уже не будет.

Илана подняла голову к небу, усыпанному холодными звёздами, и выдохнула:

— Прости.

Ночь не ответила. Она только смотрела на неё сверху — равнодушная, бескрайняя, вечная.Глава 14. Оковы рода.

Старое кладбище за восточной стеной обители встречало ночным холодом и запахом прелой листвы. Могильные плиты, покосившиеся от времени, торчали из земли, словно гнилые зубы гигантского чудовища. Кое-где ещё сохранились каменные надгробия с выветрившимися надписями, но большинство холмиков давно сравнялись с землёй, и теперь только опытный глаз мог отличить естественную неровность почвы от последнего приюта давно забытых монахов.

Леди Илана стояла у самой высокой плиты, закутавшись в тёмно-синий дорожный плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим её пшеничные волосы. В сумерках, сгустившихся до состояния чернил, она казалась частью этого погоста — изящным, но безжизненным изваянием, поставленным здесь в память о чём-то прекрасном и навсегда утраченном.

Услышав шаги, она обернулась. Её лицо в слабом свете звёзд казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели тем особенным, внутренним огнём, который Богдан запомнил ещё с их первой встречи. Она сделала шаг ему навстречу, и плащ её распахнулся, открывая простое тёмное платье без украшений — совсем не то, что она носила в Ущельном Камне.

— Бох-Дан, — выдохнула она и шагнула к нему, протягивая руки.

Богдан перехватил её запястья раньше, чем она успела коснуться его груди. Движение вышло резким, почти грубым. Он держал её руки на весу, не позволяя приблизиться, и чувствовал, как под его пальцами пульсирует её кровь — часто, взволнованно.

Илана замерла. Её глаза расширились — то ли от удивления, то ли от обиды.

— Что случилось? — спросила она тихо, и в её голосе впервые за всё время знакомства Богдан услышал нотки растерянности. — Это из-за дуэли? Ты злишься, что я не пришла? Не поддержала? Но я не могла... Если бы меня увидели рядом с тобой после того, как лорд Яразин бросил перчатку, это было бы...

— И да, и нет, — перебил её Богдан, не отпуская рук. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни тепла, ни враждебности — только холодная, усталая пустота человека, который устал раскладывать чужие пасьянсы. — Мне надоели эти игры, Илана. Смертельные игры.

— О чём ты? — Она попыталась высвободить запястья, но он держал крепко. Не больно, но настойчиво. — Бох-Дан, объясни...

— Хорошо. Давай начнём с Белой крепости.

Он отпустил её руки и сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними. Илана осталась стоять на месте, потирая запястья, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Сорок лет, — начал Богдан, меряя шагами пространство между могилами. — Сорок лет эта крепость стояла, пугала путешественников, обрастала легендами. Но никто, слышишь, никто никогда не упоминал о скелетах, которые там бродят. О призраках, которые кричат в залах. О видениях, от которых кровь стынет в жилах. В легендах было только одно: «Проклятое место. Не ходите туда». И всё.

— И? — тихо спросила Илана.

— И я мало понимаю во всех ваших магических штуках, — Богдан остановился и повернулся к ней. В темноте его лицо казалось высеченным из камня. — Но думаю, что магия твоего чёрного порошка, твой зелёный свет — это не просто способ увидеть прошлое. Это ключ, который отпер клетку. Мы пришли, мы начали колдовать, мы разбудили всё это безумие. А когда оно проснулось и пошло на нас, твой Брому так удачно тебя схватил и унёс. Унёс, заметь, даже не попытавшись помочь нам с Лиасом. А потом — поспешное отбытие. Ни прощаний, ни объяснений. Ты просто исчезла.

Илана молчала. В темноте нельзя было разглядеть выражение её лица, но Богдан чувствовал, что она напряжена, как струна.

— Я думала, мы обсудили этот вопрос, — наконец произнесла она, и в её голосе зазвенела сталь. — Я объяснила тебе, что Брому действовал не по моему приказу. Что я не могла рисковать...

— Это ещё не всё, — перебил Богдан, подходя ближе. Теперь между ними было не больше шага, и он видел, как блестят её глаза в темноте. — Ночная карета. Та, что проезжала мимо нашего лагеря, когда мы ночевали в поле. Это была твоя карета.

— Да, — осторожно ответила Илана. — Я ехала в поместье лорда Келвана.

— Я заметил двух слуг, — перебил её Богдан. — На запятках твоей кареты сидели две фигуры. Два человека в тёмных плащах с глубокими капюшонами. Я ещё подумал тогда: какие странные слуги. Но в крепости тебя сопровождал только Брому. Один. Где же были эти двое, Илана?

Илана замерла. Богдан видел, как её пальцы вцепились в край плаща, побелев в темноте даже без света.

— А той же ночью, — продолжил он, не давая ей опомниться, — на нас напали. И нападавших было двое. Двое, Илана.

Последнее слово он произнёс с такой интонацией, что оно повисло в воздухе тяжёлым, свинцовым эхом.

Леди молчала. Долго, очень долго. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук показался Богдану неестественно громким в давящей тишине кладбища.

— Это ещё не всё, — сказал он, и его голос прозвучал устало, почти обречённо. — Дуэль с лордом Яразином. Знаешь, что меня в ней удивило больше всего? Как он быстро узнал о нас? О нашем маленьком ночном романе.

Он выдержал паузу, давая ей осознать сказанное.

— Я видел твою служанку в лагере лорда, Илана. И не верю, что случайно. Она выполняла твоё поручение. — Он снова шагнул к ней, теперь почти вплотную, и заглянул в её глаза. — Тонкий расчёт, леди. Использовать ревность лорда, его уязвлённое самолюбие, его дурацкую гордость — чтобы стравить нас в поединке.

Богдан смотрел в упор, и в его взгляде сквозило холодное, отрезвляющее понимание человека, который сложил все кусочки пазла в единую, чудовищную картину. В тишине кладбища было слышно только, как ветер шелестит сухой травой да где-то далеко, в чаще, тоскливо вскрикнула ночная птица.

— Все это время… — произнёс он, и в его голосе зазвенела сталь. — Все это время ты пыталась меня убить.

Илана не дрогнула. Она стояла перед ним — прямая, спокойная, как статуя. Её лицо в темноте оставалось непроницаемым, и только глаза блестели холодным, отстранённым светом. Ни тени обиды, ни намёка на оправдание.

— Убить? — переспросила она, и в её голосе не было ни гнева, ни страха — только ровная, почти лекционная интонация. — Скорее испытать.

Богдан опешил. Он ожидал чего угодно — слёз, проклятий, попыток оправдаться, даже нападения. Но такого хладнокровного цинизма... Это было выше его понимания.

— Что? — выдохнул он, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Испытать?!

— Тело скитальца, Бох-Дан, — Илана скрестила руки на груди, и её плащ красиво взметнулся от этого движения, — слишком ценный ресурс, чтобы просто так взять и убить. Ты даже не представляешь, сколько сил и средств потрачено на то, чтобы поймать скитальца. Изучить его. Использовать.

Она сделала шаг в сторону, обходя его по дуге, и Богдан машинально повернулся, чтобы видеть её лицо.

— Ты быстрее, выносливее, ты регенерируешь, — продолжала Илана, и в её голосе зазвучали нотки профессора, читающего лекцию нерадивому студенту. — Твоё тело — идеальный сосуд. Идеальный инструмент. Но инструмент нужно проверить в деле. Узнать его пределы. Выяснить, на что он способен в критической ситуации.

— Ты... — Богдан шагнул к ней, и в этот момент мир вокруг него взорвался.

Что-то тёплое, живое и невероятно ловкое обрушилось на него со спины. Инстинкты сработали быстрее мысли — он попытался развернуться, пригнуться, уйти в сторону, но тяжесть уже вцепилась в него мёртвой хваткой. Чьи-то ноги обхватили его талию, и в то же мгновение что-то холодное и скользкое обвило шею. Тонкий, но прочный шнурок впился в кожу, перекрывая дыхание. Удавка.

Богдан рванулся, пытаясь сбросить нападавшего, и краем глаза увидел мелькнувшее над плечом знакомое лицо с заострёнными ушами и блестящими в темноте раскосыми глазами. Хаджин — служанка. Её пушистый хвост обвился вокруг его руки, фиксируя захват, а колени сдавили рёбра с силой тисков.

«Как рюкзак, — мелькнуло в голове. — Тощая, злобная смерть с когтями и хвостом».

Воздух перестал поступать в лёгкие. Перед глазами поплыли радужные круги. Он попытался завести руку назад, чтобы схватить эту кошку за горло, но плечо пронзила дикая боль, сознание на миг померкло. Раненая ключица напомнила о себе с беспощадной ясностью — рука слушалась плохо, сил в ней почти не было.

В этот момент он увидел Илану. Леди развернулась — спокойно, элегантно, подобрав полы плаща, удалялась.

Богдан почувствовал, как темнота наваливается на глаза тёплой, тягучей волной. Лёгкие горели, требуя воздуха, которого не было. Шнурок впился в шею так, что, казалось, ещё мгновение — и хрустнут позвонки.

Но он успел заметить. Краем глаза, сквозь багровую пелену — могильный камень. Прямо перед ним. Старый, вросший в землю.

Богдан рванулся вперёд и резко, со всей силы нагнулся.

Хаджин, висевшая у него на спине, по инерции продолжила движение вниз — и встретилась лицом с камнем.

Звук был глухим, но отчётливым — удар, хруст, сдавленный выдох. Пальцы на его шее разжались сами собой. Хватка исчезла.

Богдан рванулся в сторону, сбрасывая её, и жадно, со свистом втянул в себя ночной воздух. Горло саднило, перед глазами плыло, но главное — он мог дышать.

Хаджин сползла с камня и осела на землю, привалившись спиной к надгробию. Она зажимала лицо руками, и сквозь пальцы текла кровь — из разбитого носа, из рассечённой губы. Она смотрела на него мутным, ничего не соображающим взглядом и только моргала часто-часто, пытаясь проморгаться. Повалилась на землю и замерла. Дышала — Богдан видел, как вздымаются её плечи, — но встать уже не пыталась.

— Сидеть, — прохрипел он, растирая шею. — И не дёргайся.

Но расслабляться было рано.

Из темноты, из-за соседнего надгробия, выметнулась вторая тень. Бесшумно, стремительно — только сухая трава чуть шелохнулась там, где она только что стояла. Короткая мягкая шёрстка покрывала её скулы, руки, всё, что не скрывала одежда. В руке блеснул нож — узкий, длинный, явно заточенный под одно движение: на быстрый удар. Богдан едва успел уйти в сторону, и лезвие лишь чиркнуло по рукаву рубахи, распоров ткань на локте, слегка оцарапав кожу.

Хаджин развернулась на месте, готовая к новому выпаду — даже не развернулась, а перетекла из одного положения в другое с текучей, кошачьей грацией. Её раскосые глаза в темноте светились дикой, звериной злостью, уши были плотно прижаты к голове. Она не шипела, не рычала. Хвост, пушистый и гибкий, ходил из стороны в сторону, помогая ей сохранять равновесие в низкой стойке.

Богдан перехватил её запястье на лету, когда она снова метнулась вперёд, целя ножом в шею. Рванул на себя, используя её же инерцию, и тут же встретил её лицо своим лбом.

Удар вышел знатный. Хаджин заморгала, потеряв ориентацию — вертикальные зрачки на миг расширились, затопив радужку чернотой. Из приоткрытого рта вырвался сдавленный выдох.

Богдан не дал ей опомниться. Отпустил запястье и, пока она ещё не пришла в себя, вложил всю силу в прямой удар кулаком — точно в челюсть.

Кулак встретил кость с глухим, тяжёлым стуком. Голова хаджин мотнулась, короткая дымчатая шёрстка на миг взметнулась от резкого движения. Глаза закатились, и она рухнула как подкошенная, даже не вскрикнув. Нож отлетел в сторону и бесследно исчез в высокой траве.

Богдан отступил на шаг, тяжело дыша. Оглянулся на ту, первую, — та так и лежала у камня, не подавая признаков жизни, только грудь мерно вздымалась. Потом перевёл взгляд на дымчатую, распластавшуюся на земле.

— Нехорошо бить женщин, — прохрипел он, потирая саднящие костяшки. — Но вы, стервы, сами напросились.

Он перевёл взгляд туда, где всего минуту назад стояла Илана. Леди поднималась на холм, петляя среди могильных камней.

Богдан рванул с места, забыв про боль в плече, про саднящее горло, про то, что ещё минуту назад лёгкие горели огнём. Ноги сами понесли его вверх по склону, перескакивая через низкие оградки, огибая вросшие в землю камни. Сухая трава скользила под подошвами, где-то он оступился, чуть не упал, ухватился за холодный бок надгробия — и снова побежал.

Илана мелькала впереди — тень среди теней. Она двигалась быстро, но не панически, без той суетливой спешки, что выдаёт страх. Она просто уходила. Уверенно, расчётливо, зная, куда и зачем.

Он прибавил шагу. Холм становился круче, ноги вязли в мокрой земле, пальцы судорожно хватались за траву, за камни, за всё, что могло помочь удержаться и не съехать вниз.

Илана почти достигла вершины. Ещё немного — и она скроется за гребнем, растворится в ночи.

Богдан собрал последние силы. Сделал рывок, перепрыгнул через невысокую оградку, вцепился в ствол кривой липы, подтянулся — и вывалился на вершину холма.

Богдан замер, тяжело дыша, и первое, что увидел, был не её силуэт — открывшийся внизу вид.

Он стоял на самой высокой точке кладбища. Обитель Без-Образного лежала внизу, под холмом. Массивные корпуса, тёмные крыши, редкие жёлтые огоньки в окнах — там ещё не спали. Могильные плиты у подножия казались маленькими, разбросанными в беспорядке. Сухая трава серебрилась в слабом свете звёзд, кривые стволы старых лип тянули корявые ветви к небу, а кое-где из земли торчали покосившиеся надгробия, напоминающие сломанные зубы.

В центре вершины, на ровной площадке, окружённой редкими корявыми деревьями и вросшими в землю могильными камнями, стояла тренога. Тёмный металл, толстые ноги с острыми шипами, впившиеся в землю. На вершине крепилось сложное устройство — зеркала, медные трубки, поворотные кольца, внутри которых угадывалась цепь линз. В маленьком подсвечнике горела свеча.

Огонь пылал ярко-зелёным, неестественным светом гниющего дерева или болотных огней. Зелёный луч бил из устройства прямо в небо — рассеивающийся в темноте.

Илана стояла рядом. В руках она сжимала бархатный мешочек — уже пустой. У её ног, на плоском камне, чернело рассыпанное пятно. Чёрный порошок — тот самый, что она использовала в Белой крепости.

Богдан хотел шагнуть к ней, но замер.

Порошок не лежал неподвижно. Частицы поднимались в воздух, захваченные зелёным светом, и закручивались в тугую, плотную воронку. Она вращалась всё быстрее, поднимаясь выше, переливаясь чёрным и изумрудным в мертвенном сиянии луча.

Богдан замер, глядя на эту чёрную воронку, и в груди противно заныло — там, где у нормальных людей находится чутьё на опасность. Он уже видел нечто подобное в Белой крепости. Тогда зелёный свет вырывал из темноты тени прошлого, заставляя мёртвых плясать под свою дудку. Но сейчас всё было иначе. Сейчас луч не просто светил — он искал.

Илана стояла у треноги, и пальцы её, тонкие и бледные в зелёном сиянии, легли на поворотные кольца зеркал. Она чуть сместила одно из них — едва заметное движение, почти неуловимое. И луч дрогнул, словно живой, и медленно начал опускаться. Зелёная нить, пронзавшая небо, наклонилась, теряя вертикаль, и поползла вниз, к горизонту. К обители.

— Что ты делаешь? — выдохнул Богдан, но голос прозвучал глухо, сипло, и Илана даже не обернулась.

Она продолжала колдовать над прибором. Ещё одно зеркало, ещё одно кольцо — и луч лёг точно на тёмные корпуса обители Без-Образного. Зелёное пятно скользнуло по крышам, по стенам, по редким жёлтым огонькам в окнах, выхватывая их из темноты болезненным, неестественным светом.

И чёрная воронка отреагировала мгновенно.

Она не просто сместилась вслед за лучом — она рванула за ним, теряя свою аккуратную форму, распадаясь на отдельные клубы, которые, однако, не рассеивались в воздухе, а собирались в новую, более страшную структуру. Чёрный порошок больше не крутился воронкой — он превращался в дым. Густой, плотный, тяжёлый, он начал опускаться вниз, следуя за зелёным лучом, как вода следует по руслу.

Первые клубы достигли крыш обители.

Богдан смотрел, как чёрная масса стелется по тёсу, обволакивает трубы, просачивается сквозь щели. Она не падала сверху — она именно опускалась, медленно, неумолимо, будто живая ткань, сотканная из тьмы и мертвенного света. Там, где она касалась камня и дерева, зелёный луч вспыхивал ярче, подсвечивая дым изнутри, и тот казался уже не просто дымом, а чем-то иным — субстанцией, вобравшей в себя все крики, всю боль, все тени, что Илана будила своим порошком в Белой крепости.

Зелёный луч бил ровно, не мигая. Чёрный дым всё прибывал — частицы порошка продолжали подниматься с камня, закручиваться в луче и оседать на обитель плотной, тяжёлой массой. Богдан смотрел, как чёрный дым оседает на крыши обители, и с каждой секундой понимал всё яснее: это не просто ритуал. Это было нападение. Медленное, неумолимое, как сама смерть.

— Хватит, — выдохнул он и шагнул к треноге.

Плечо горело, в глазах всё ещё плавали тени, но он заставил себя двигаться. Если эта женщина решила накрыть обитель чёрной дрянью, значит, надо её остановить. Любой ценой. Потом разбираться.

Илана стояла спиной, склонившись над прибором, и пальцы её уже касались зеркал, готовые к новой настройке. Богдан сделал ещё шаг, потом ещё — и вдруг замер.

Она обернулась.

Сначала он не понял, что видит. В зелёном свете, падающем снизу, её лицо казалось... чужим. Нет, это была она — те же глаза, тот же разрез, те же пшеничные волосы, выбивающиеся из-под капюшона. На Илане была маска.

Кожаная, тёмная, плотно облегающая голову. Из маски, там, где у нормального человека находится нос, торчал короткий кожистый хоботок, изогнутый вниз, как клюв какой-то странной птицы. А на месте глазниц — круглые тёмные стёкла, в которых отражался зелёный свет. Как описывал Вайцех. Человек, управлявший зверем. Тот самый, в кожаном шлеме со стёклами и хоботком.

— Ты... — выдохнул Богдан, и в этот момент внутри него всё оборвалось. — Значит, ты и есть Тенепряд.

Тот, кто управлял зверем, кто наводил ужас на земли лендлордов, — был перед ним. Леди Илана.

Развить мысль в голове он не успел.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Богдан почувствовал движение за спиной, тяжёлое, мощное, нечеловеческое. Богдан рванул в сторону, падая на землю и перекатываясь, и в тот же миг мимо него, едва не задев когтями, пронеслась огромная туша.

Зверь.

Размером с крупного телёнка, но сложенный куда плотнее, массивнее. Короткие, жилистые ноги, покрытые жёсткой тёмной щетиной, мощная грудь, широкая спина. Голова — помесь волчьей и чего-то совсем чужеродного, с оскаленной пастью, из которой тянулась вязкая слюна. Вокруг шеи колыхалась грива из тонких серо-чёрных щупалец — они двигались сами по себе, извиваясь, словно искали добычу. А под головой, на горле, висели два больших мешка, розоватых, полупрозрачных, пульсирующих в такт дыханию.

Щетинистый волк. Зверь приземлился на все четыре лапы, развернулся с неожиданной для такой туши ловкостью и снова прыгнул. Богдан едва успел откатиться, когти вспороли землю там, где он только что лежал, взметнув комья мокрой грязи и травы.

— Ах ты ж тварь! — выдохнул Богдан, вскакивая на ноги.

Зверь развернулся, припал к земле, оскалив острые зубы. Жёлтые глаза смотрели на Богдана в упор. Раздалось грозное рычание, переходящее в шипение. Щупальца на шее зверя, до этого беспорядочно колыхавшиеся, вдруг замерли. Выпрямились, натянулись, как струны, обратившись кончиками наружу. Каждое из них застыло, и в этом напряжении читалась готовность. Мешки под головой начали раздуваться. Розоватые, полупрозрачные пузыри набухали, увеличиваясь. Кожа на них натянулась, стала почти прозрачной — внутри угадывалась мутная, густая жидкость.

— Чёрт... — выдохнул Богдан, понимая, что сейчас произойдёт.

Зверь резко сжал горловые мешки. Одновременно, с чудовищной силой. Жидкость ударила в основание щупалец, прошла по ним, как по трубам, и брызнула наружу из каждого кончика. Сразу во все стороны — веером, густыми, плотными струями белесой жидкости. В воздухе жидкость вскипала, превращалась в густой, жёлто-серый туман. Он разрастался с невероятной скоростью, заполняя клубами пространство вокруг, заволакивая вершину холма плотной, непроницаемой пеленой.

Богдан не успел даже задержать дыхание. Туман окутал его в долю секунды. Глаза защипало так, будто в них насыпали песка. Нос и горло обожгло огнём — каждый вдох превратился в пытку. Запах был чудовищным — тухлые яйца, болотная гниль, химическая гарь, от которой желудок свело судорогой, а лёгкие сжались спазмом.

Богдан закашлялся, пытаясь дышать через раз, но туман был везде. Он забивал ноздри, рот, проникал под веки, въедался в кожу. Голова закружилась, мир поплыл, потерял очертания. Ноги подкосились — Богдан рухнул на колено, упёршись рукой в землю.

«Природное газовое оружие», — мелькнула мысль, удивительно ясная и холодная посреди этого кошмара. — «Сернистый газ».

Сознание не уходило. Оно просто сжалось до крошечной точки, пульсирующей где-то в глубине черепа. Богдан видел. Слышал. Понимал. Но тело перестало слушаться. Мышцы налились свинцом, руки и ноги отказывались подчиняться, как у сильно захмелевшего человека. Он мог только дышать этим ядом.

Из клубов газа возникла морда зверя. Из раскрытой пасти капала слюна. Жёлтые глаза смотрели в упор. Богдан увидел ряды жёлтых зубов, влажные дёсны, тёмное нёбо. Увидел, как сокращаются мышцы челюсти. Попытался дёрнуться, уйти, отползти — но тело не слушалось. Богдан смог лишь поднять руку, выставить как щит. Зверь рванул вперёд. Пасть сомкнулась на левой руке. Боль была острой, но какой-то далёкой. Клыки вошли в плоть ниже локтя, прокусили рукав, кожу. Богдан не закричал. Только выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как тёплая кровь заливает руку, как немеют пальцы.

Зверь резко мотнул головой. Ноги потеряли опору, тело повело, и он рухнул плашмя на землю. Удар пришёлся на неровный грунт — под рёбрами оказался то ли корень, то ли край вросшего в землю камня. Богдан выдохнул воздух, который ещё оставался в лёгких, и на мгновение ослеп от боли. И... то ли болевой шок, то ли тело скитальца, слабо восприимчивое к яду, но туман из головы ушёл. Богдан вынырнул в реальность.

Он лежал на спине. Зверь нависал над ним, рычал низко, угрожающе, и из его глотки вырывался запах тухлого мяса и серы. Щупальца на шее шевелились, извивались, тянулись к его лицу, щупали воздух в сантиметре от кожи — мокрые, скользкие, отвратительные.

Сознание работало ясно. Адская боль в левой руке, зажатой в челюстях. Каждое движение зверя отдавалось в ней новой вспышкой, но Богдан даже не думал об этом. Мысли работали в одном направлении: «Выжить!»

Правая рука. Раненая в дуэли, перевязанная, почти не слушающаяся — но свободная.

Богдан, не сводя глаз с морды зверя, повёл её вниз. К сапогу. Мышцы сводило судорогой, пальцы плохо слушались, но он заставлял их двигаться. Движение вышло рваным, отчаянным — пальцы вслепую скользнули по голенищу, нащупали холодную рукоять, сжали, выдернули. Кинжал. Драгоценная игрушка для пиров или парадов — не оружие. Но другого не было.

Зверь рычал прямо над ухом, тряс башкой, и руку, зажатую в челюстях, мотало из стороны в сторону.

«Этим шкуру не пробить. Даже не поцарапать». — Сквозь боль пробилась единственная мысль.

Озарение возникло молнией. В следующее мгновение он ударил. Без раздумий, без прицела, просто ткнул остриём туда, где над ним нависала эта жуткая башка чудовища. Прямо в ухо зверя. Лезвие вошло как в гнилое дерево. Ушло вглубь на целую ладонь.

Зверь на миг замер.

На одно бесконечное мгновение мир перестал существовать. Пропали звуки, пропала боль, пропал даже собственный хрип — только тишина и жёлтый глаз напротив, огромный, немигающий, со зрачком-бусиной. И в этом глазу что-то дрогнуло. Что-то важное, живое, тлеющее — погасло.

Тело зверя задрожало. Лапы заскребли землю, когти взрыли мокрый грунт, оставляя глубокие борозды. Щупальца на шее дёрнулись, забились в конвульсиях, обвисли безжизненными плетьми. Мешки под челюстью опали, сдулись. А потом ноги подломились.