Миллениум. Конец начала

– Тц… Она даже взорваться не может, чтобы нас потешить, – ядовитый шёпот Орлецкого, всё так же стоявшего за её спиной, прорезал тишину, словно удар тонкого лезвия.

– Да такого не может быть! – внезапно крикнул один из близнецов, и его голос дрогнул от возмущения и неверия. Он резко выхватил бокал из рук Лучии.

– Мы формулу сверяли несколько раз! – почти в унисон воскликнул второй, его глаза горели обидой и растерянностью.

Чтобы доказать свою правоту, они отхлебнули из того же бокала. И в тот же миг магия отозвалась в них яркой, немедленной реакцией. Посреди гостиной замерли уже не похожие друг на друга братья: у одного волосы от корней полыхали алым, переходя в угольную чернь на кончиках, у другого – ровно наоборот. Контраст был настолько комичным и нелепым, что у нескольких зрителей вырвался сдавленный смешок.

Пока все смотрели на преображённых близнецов, а в воздухе витало всеобщее недоумение, Лучия, не говоря ни слова, плавно развернулась и направилась к выходу. Её шаги были бесшумны, осанка – безупречна, но внутри бушевала буря из стыда, облегчения и горького осознания своей инаковости. Она просто хотела исчезнуть – подальше от этих глаз, полных любопытства, насмешек и вопросов, на которые у неё не было ответов.

– Видимо, я особенная, – попыталась она ухмыльнуться, но гримаса не успела сложиться на её лице.

Проходя мимо Вальтера, Лучия внезапно ощутила пронзительное жжение в ладонях. Она посмотрела вниз и увидела, как сквозь кожу пробивается ослепительный свет, заставляя кости просвечивать призрачным сиянием. Прежде чем она успела осознать это, поток света вырвался и из её глаз, заставив всех вокруг зажмуриться от боли.

Инстинктивно, в панике, она потянулась к ближайшей опоре – ею оказался сам Виктор Вальтер. В тот миг, когда её пальцы коснулись его мантии, по комнате прокатилась звуковая волна – не грохот, а невыносимый высокочастотный звон, парализующий сознание. Младшие студенты вскрикнули, а старшие, движимые рефлексом, бросились к стенам, укрывая младших развевающимися пологами своих мантий.

Когда вспышка угасла, воцарилась оглушительная тишина, которую через мгновение разорвали возгласы изумления. Гостиная младших курсов преобразилась до неузнаваемости: всё – от резных дубовых панелей до каменного пола и витражей – было выбелено до кристальной белизны, словно всё помещение окунули в жидкий лунный свет.

Но самое невероятное произошло с людьми. Волосы студентов постепенно теряли цвет, становясь пепельно-русыми. Алая форма первокурсников медленно, как бы нехотя, выцветала до белоснежной. Преображение затронуло всех – старшекурсники с изумлением рассматривали свои побелевшие мантии, а их попытки отменить чары оказывались тщетными.

И пока комната погружалась в хаос – девушки в ужасе пытались вернуть своим волосам привычный цвет, а парни застыли в ошеломлении, – лишь один человек сохранял полное спокойствие. Виктор Вальтер, на руках у которого без сознания лежала Лучия, смотрел на неё с выражением, которого никто от него не ожидал. В его алых глазах, обычно холодных и насмешливых, горел неописуемый восторг, смешанный с жадным научным интересом. Он смотрел на неё так, будто видел не просто девушку, а редчайший артефакт, явление, нарушающее все известные законы магии.

– Действительно, особенная.

***

Сознание возвращалось к Лучии медленно, как прилив омывает берег. Едва она открыла глаза, как её охватило странное, почти мистическое чувство дежавю. Та же небольшая комната с выцветшими обоями, тот же столик из тёмного дерева, уставленный склянками с зельями, чьё содержимое мерцало знакомыми оттенками. Всё это было до боли знакомо. Сколько раз она приходила в себя именно здесь – после неудачных экспериментов на занятиях по зельеварению, после стычек с однокурсниками, закончившихся всплеском неконтролируемой магии.

Она медленно провела взглядом по комнате, отмечая мельчайшие детали. Да, та же самая, самая отдалённая комната в медпункте, её тихое убежище. Но взгляд, скользнувший выше, зафиксировал изменения. Окно – его явно заменили, рама была новее, стекла чище. А сколько раз за эти годы меняли краску на стенах? От былого слоя остались лишь намёки в трещинах и сколах.

– Я будто вернулась назад, – прошептала она, и в голосе её прозвучала усталая горечь. Она искала глазами ещё больше доказательств, цеплялась за мелочи, но взгляд её наткнулся на фигуру в дверном проёме.

– Ты часто здесь бывала?

У двери, прислонившись к косяку, стоял профессор Голицын. Его пронзительный взгляд, казалось, сканировал её вдоль и поперек, выискивая не только физические повреждения, но и малейшую тень на её душе.

– Приходилось, – тихо ответила Лучия, опуская глаза. – Я часто оказывалась именно в этой комнате. Какое совпадение… – Она снова закрыла глаза ладонями, словно пытаясь спрятаться от нахлынувших воспоминаний, и опустила голову.

Перед её мысленным взором, словно страницы старого дневника, замелькали картины прошлого. Эта комната с выцветшими обоями и запахом антисептика была немым свидетелем стольких её падений и ран. Вот она лежит, закутанная в бинты, с волдырями на коже – последствие взрыва реторты на уроке зельеварения, когда её нестабильная магия вступила в конфликт с чужими заклинаниями. Вот её тело пронзает боль после "несанкционированного выброса энергии" на тренировке по защите – преподаватель назвал это красивым термином, но для неё это означало вывихнутое плечо и трещины в рёбрах. А вот самый страшный эпизод: ослепительная вспышка, рвущаяся изнутри, и оглушительный грохот – она не справилась с потоком и обрушила часть стены в коридоре, заодно переломав себе кости обеих рук.

И сквозь всю эту боль всегда возникал один и тот же образ – пухленькая фигура медсестры Гарвеи, чьи добрые глаза лучились искренней заботой. Лучия до мельчайших деталей помнила, как та, аккуратно усадив её, бережно кормила с ложечки тёплым бульоном, её мягкие руки надежно поддерживали спину. "Ничего, солнышко, всё заживёт, – приговаривала она тихим, убаюкивающим голосом, пока Лучия бессильно всхлипывала от боли и унижения. – Сильные духом всегда поднимаются. Вот увидишь".

Мысль о медсестре вызвала в душе Лучии тёплую, почти материнскую волну благодарности. Она знала, что и у самой мисс Гарвеи жизнь была не из лёгких. Коллеги-аристократки, язвительные и надменные, не упускали случая отпустить колкость по поводу её фигуры или простого происхождения, а уж когда узнали о её безответной симпатии к одному из профессоров, и вовсе подняли её на смех. Но мисс Гарвея обладала невероятной стойкостью. Она несла своё доброе сердце, как знамя, и этому – умению принимать удары судьбы и идти дальше, не ожесточаясь и не теряя способности улыбаться миру, – она по-своему учила и Лучию. Эти тихие уроки стойкости, данные в уединении медпункта, оказались для девушки не менее ценными, чем все магические трактаты и заклинания, вместе взятые.

Но сейчас выговориться не хотелось. Густая, удушающая волна стыда подкатила к горлу, не давая издать ни звука. Ей было мучительно стыдно перед ним. Не прошло и пары часов с момента их прощания у входа в школу, а она уже умудрилась устроить беспредел, последствия которого теперь не могла даже осознать до конца. Она не помнила деталей произошедшего, но сжимающая холодом грудь тяжесть ответственности была ощутима и без того. Мысль о том, что её наверняка исключат и вышвырнут отсюда, сидела в мозгу занозой, а она даже не успела дойти до того самого зала, где всё началось, не нашла ни единой зацепки.

Мистер Клорис, внимательно наблюдавший за её потухшим взглядом и сжатыми в бессильных кулаках пальцами, тяжело вздохнул. Он придвинул стул и опустился рядом, его тёмная мантия мягко коснулась пола.

– Читать нотации тебе бесполезно, – начал он, и его голос, обычно уверенный, сейчас звучал с непривычной мягкостью. – По глазам вижу, ты накормлена ими досыта. Причём и своими собственными тоже. – Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. – Поэтому просто слушай. Ты остаёшься в школе.

Лучия непроизвольно подняла на него взгляд, и в её широких зрачках вспыхнуло недоумение, смешанное с зарождающейся надеждой.

– На то она и школа, – продолжил он, ловя её реакцию, – чтобы развиваться и решать проблемы, а не бегать от них. С директором мы обсуждали твои… особенности… ещё летом. Он заверил меня, что не видит в твоей магии ничего дурного или опасного для окружающих. А значит, ты как была студенткой, так ею и останешься.

Удивление девушки не скрылось от него. Он ясно видел, как много раз она мысленно ставила на себе крест, и этот крест был отлит не сегодня. Ещё за время, проведённое в поместье, он заметил её глухую, почти физическую боль от неспособности управлять своей силой, и втайне ждал, когда чаша терпения переполнится. Чего он действительно не ожидал, так это того, что она взорвётся в буквальном смысле, да ещё и в стенах школы.

– Сегодня на совете преподавателей директор должен был официально представить тебя и объяснить твою ситуацию, – профессор усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – Но ты, как всегда, всех опередила. Когда в учительскую ворвался абсолютно… э-э-э… белоснежный староста и, запинаясь, сообщил о «вспышке в гостиной», я, признаться, подумал, что мои последние седые волосы сейчас добелеют окончательно.

– Простите! – вырвалось у Лучии, и она порывисто вскочила с койки. – Я не думала, что будут такие последствия! В прошлый раз всё было по-другому!

– Успокойся, – он поднял руку, останавливая её поток самооправданий. – Это не тебе нужно извиняться. Я знал о традициях первокурсников. Знаю, что подобные «шалости» обычно проходят мимо ушей преподавателей, и за всем следят старосты. Приношу свои извинения тебе. Я не уберёг тебя, хотя мог.

Она медленно опустилась обратно, сжимая край матраца.

– Всё в порядке, я… я к такому уже привыкла. Но…

– Но что? – он наклонился вперёд, снова ловя её взгляд.

Лучия замолчала, подбирая слова, её пальцы бессознательно коснулись ладони, где всего час назад плясало ослепительное свечение.

– Сегодняшняя вспышка… она была другой, – наконец выдохнула она. – Раньше она была как удар – резкий, направленный. Она касалась только меня или того, на кого я злилась. А сегодня… сегодня она была везде. Я будто растворилась в ней, стала её частью. Я плавилась в этом свете, но… не обжигалась.

Профессор замер, его брови поползли вверх. В его глазах вспыхнул тот самый интерес учёного, что Лучия уже начинала узнавать.

– Потрясающее описание, – медленно проговорил он, – особенно с учётом того, что целая гостиная, включая несколько десятков учеников, буквально окунулась в белый цвет

Лучия застыла, её рот приоткрылся от изумления.

– О чём вы?

Мужчина обстоятельно описал всё, что видел собственными глазами пару часов назад. Услышанное взбаламутило сознание Лучии, будто ледяной водой окатило.

– Да быть такого не может! – вырвалось у неё, и она отшатнулась, будто от удара. – Я одна не могла такого сделать! Это просто невозможно!

– Возможно или нет, но факт остаётся фактом, – профессор говорил спокойно, но твёрдо. – В любом случае, нам удалось устаканить ситуацию. Все преподаватели оповещены, и мы вроде как нашли решение. Остаётся дело только за тобой.

Лучия сглотнула ком в горле, сжимая край простыни до побелевших костяшек. Она мысленно готовилась к худшему – к изгнанию, к камере, к чему угодно.

– Пока твои вспышки проявляют хоть какую-то активность, мы будем их изучать, – продолжил Клорис, и его слова прозвучали для неё как приговор. – Сдерживать магию – не выход, особенно когда у тебя на носу второе совершеннолетие. Нужно тщательно просмотреть твоё ядро и понять, как оно выдержит провокационные пробы.

Лучия резко вскинула голову, и в её глазах вспыхнуло уже не недоумение, а настоящий шок.

– Вы… вы предлагаете это использовать? – прошептала она, с трудом веря своим ушам. – Не купировать, не подавлять, а… мониторить и направлять?

– «Использовать» – это слишком громко сказано, – поправил он, слегка качнув головой. – Директор настаивает на обсуждении с коллегами из Центра Исследований. Я же считаю, что мы должны понять причину. Почему у тебя нет другой реакции, кроме этих… вспышек поражения? И если ты сама заметила в этот раз нечто новое – значит, мы на верном пути.

– Я не хочу быть подопытной! – голос Лучии сорвался, в нём зазвенела давняя, выстраданная боль. – Каждая вспышка бьёт не только по стенам! Она бьёт и по мне! Вы не представляете… Ещё удивительно, что в этот раз обошлось без жертв! – её пальцы инстинктивно сжались на груди, в месте, где когда-то были переломы.

Профессор резко поднял руку, останавливая её.

– Стой, стой! Никто не заставляет тебя идти на жертвы! Всё, что хочет сделать директор – это исследовать структуру твоего ядра и его взаимодействие с организмом. Уверен, ваша медицинская программа в том времени не сильно отличалась от нашей, и после первого совершеннолетия ты проходила стандартные обследования.

– Да, проходила, – выдавила Лучия, отводя взгляд. – Но они ничего не дали. Врачи удивлялись – да. Но патологий не нашли.

– Потому что исследовали оболочку, поверхностный слой, – его голос приобрёл настойчивые, убеждающие нотки. – Но не саму структуру, не сердцевину. Я лично прослежу, чтобы тебе не было ни больно, ни некомфортно. Уж мне-то ты доверяешь?

Он наклонился, пытаясь поймать её взгляд. И в его вопросе прозвучала не только профессиональная уверенность, но и искренняя забота.

Лучия молчала несколько секунд, а потом её плечи дрогнули.

– А больше… некому, – выдохнула она, и это прозвучало так горько и беспомощно, что слёзы, наконец, потекли по её щекам сами собой, тихие и горькие, смывая напряжение последних часов.

6 Глава

Картина была словно написана маслом в мрачных тонах: посреди казённого кабинета, на слишком большом для неё кожаном диване, сидела испуганная, истощённая девочка. А вокруг, подобно стае воронов, столпилась комиссия магов в длинных мантиях, безразлично решавшая её судьбу.

Волшебники, чьи лица казались высеченными из камня, теснились над ней.

Их острые волшебные палочки тыкались в её руки, грудь, виски, оставляя легкие, но унизительные прикосновения. Воздух гудел от низкочастотного бормотания диагностических заклинаний, а они, получив очередную порцию данных, потирали седые бороды и перешёптывались. Каждое их слово, произнесённое длинными, витиеватыми терминами, падало на неё, как проклятие. «Аномалия энергопотока…», «Нестабильность матрицы…»,

«Диссонанс ядра…».

Изначальный страх, холодный и липкий, начал медленно закипать, превращаясь в яростный, бессильный гнев. Он клокотал у неё внутри, ища выхода.

В очередной раз, когда один из стариков, не глядя на неё, ткнул палочкой прямо в грудь, в самое сердце её магии, её терпение лопнуло. Она со всей силы, из последних сил, оттолкнула его руку левой ладонью. Но старик, лишь брезгливо поморщившись, снова вознёс над ней свой жезл, его взгляд был пуст и полон научного любопытства, не оставляющего места для сострадания.

И тогда девочка пошла в действие. В её сознании, отточенном болью и одиночеством, пронеслись чёткие, как удар метронома, слова: «Раз! Два! Три!»

Из её правой ладони, сжатую в кулак, вырвался не просто свет. Это была слепая, яростная волна чистой силы, ударная волна отчаяния. Она не гремела, а беззвучно всколыхнула воздух, отшвырнув всю эту нудную, бородатую компанию прочь. Последнее, что запечатлел её взгляд, прежде чем её накрыла волна истощения, – это голые, бледные лодыжки и развевающиеся полы мантий улетающих магов.

Её руки бессильно опустились. Она смотрела, как они мелко и беспомощно дрожат, и уже не могла ими управлять. В голове не было мыслей – лишь густой, белый шум и одна точка на стене, за которую она цеплялась взглядом, чтобы не свалиться в небытие.

Неизвестно, сколько прошло времени – минута или час, – но к ней подошла женщина. Лучия инстинктивно сжалась, ожидая нового тычка, нового вторжения. Но вместо этого на её волосы легла тёплая, мягкая ладонь. Женщина, не говоря ни слова, начала гладить её по голове, а потом тихо, почти шёпотом, запела старую колыбельную. Её голос был тихим пристанищем в кромешном хаосе.

И это правда помогло. Агрессивное силовое поле, непроизвольно сформировавшееся вокруг ребёнка, перестало давить на окружающий мир, его острые края смягчились, и энергия медленно, словно уставшая, начала концентрироваться обратно, внутрь маленького, измученного тела. Но Лучия этого уже не чувствовала. Сознание, доведённое до предела, наконец покинуло её, оставив лежать на холодной коже дивана, безмолвную и беззащитную.

Директриса школы, женщина с усталыми, но твёрдыми глазами, стояла неподвижно, её взгляд был прикован к хрупкой фигурке, безжизненно лежащей на кожаном диване. В её молчании читалась тяжесть предстоящего решения.

Оставить этого ребёнка в школе – значит подписаться на бесконечные конфликты с родителями младшекурсников, которые уже сейчас, напуганные слухами, готовились к судебным тяжбам, яростно защищая «безопасность своих детей». Но отдать её – значило предать. Предать ту искру отчаянной смелости, что она только что увидела. Девочка из приюта, прошедшая жестокий отбор, обладала не просто магией – в ней горел сильный, несломленный характер, так напоминающий её собственный в юности.

– Как же мне поступить? – тихо, будто размышляя вслух, произнесла директриса, её пальцы сжали складки тёмной мантии.

Рядом с ней, словно взволнованная птица, металась медсестра Гарвея. Её пухленькая, обычно такая мягкая и умиротворённая фигура, сейчас излучала тревогу. Она то и дело поправляла одеяльце на девочке, бережно ощупывала её запястье, проверяя пульс, её глаза блестели от непролитых слёз.

– Векша, прошу, не отдавай её им, – голос медсестры дрожал, в нём слышалась настоящая мольба. Она жестом указала на беспомощно приклеенные к стене тела магов из Комиссии. – Ты же видела, как они с ней обращались, пока мы были здесь! А что они сделают с ней там, за закрытыми дверями? Они её сломают! Просто сломают, как бракованную игрушку!