Хронотропия
Она не знала. И не хотела узнавать.
Лира закрыла форму, не внося изменений. Две недели до срока. Достаточно времени, чтобы решить.
Она повернулась к проекции своего мозга. Тёмное пятно пульсировало на границе восприятия – или ей казалось?
– Компьютер, – сказала она вслух, – архивные данные по синдрому Кёрнера-Вэй. Все случаи за последние десять лет. Только терминальные карты.
Проекция мигнула, перестраиваясь. Её собственный мозг отступил на задний план, а перед ней развернулась галерея угасающих разумов.
Первый случай – женщина, пятьдесят три года. Карта похожа на выеденное изнутри яблоко: внешняя оболочка почти цела, но центр – пустота. Кёрнер-Вэй у неё начался с моторных функций, редкий вариант. Она перестала ходить за месяц до того, как перестала говорить.
Второй случай – мужчина, сорок один год. Классическая презентация: теменная доля, затем височная, затем – всё остальное. Его карта выглядела как пожар, распространяющийся от одной точки. Он был музыкантом и потерял способность узнавать мелодии раньше, чем потерял способность узнавать лица.
Третий, четвёртый, пятый… Лира листала карты, как страницы альбома. Каждая – уникальная, как отпечаток пальца. Каждая – история, которую никто не расскажет.
Она остановилась на двадцать седьмом случае. Мужчина, тридцать шесть лет. Нейрофизик. Коллега.
Дмитрий Кольцов.
Она узнала паттерн – не из сегодняшнего сканирования, а из архива. Кольцов сканировался не потому, что пропустил первую проверку по болезни. Он пропустил её, потому что уже знал.
Его карта – финальная, записанная за день до смерти – выглядела как город после бомбардировки. Редкие островки света в море темноты. Он держался дольше, чем большинство: одиннадцать месяцев от диагноза до конца. Отказался от загрузки. Провёл последние недели в хосписе, окружённый семьёй.
Лира вспомнила его вопрос: «Вы когда-нибудь видели, как сознание загружается?» Он спрашивал не из любопытства. Он взвешивал варианты.
И выбрал то же, что выбрала бы она.
Она закрыла архив. Вернулась к своей карте – живой, ещё почти целой. Тёмное пятно смотрело на неё, как глаз хищника в темноте.
Четыре месяца до точки невозврата. Четыре месяца, чтобы решить: умереть – или позволить машине создать существо, которое будет считать себя ею.
Оба варианта казались невыносимыми.
Она вышла из института в час ночи по местному времени. Лифт поднял её сквозь двести метров воды – давление выравнивалось постепенно, и уши привычно заложило на отметке в пятьдесят метров. Наверху ждал катер: автоматический, как и всё здесь.
Ночь была безлунной, небо – затянуто облаками. Только огни далёкого берега очерчивали границу между водой и сушей: Иркутск светился на горизонте, как тлеющий уголёк.
Лира села на корме катера, пока тот нёс её к берегу. Ветер был холодный – начало октября, Сибирь – но она не чувствовала холода. Или чувствовала, но не могла заставить себя заботиться.
Четыре месяца. Сто двадцать дней. Она начала составлять список дел.
Завершить проект по картированию терминальных состояний – два месяца при интенсивной работе. Обработать накопленные данные – ещё месяц. Написать итоговый отчёт – две недели. Останется месяц на… что? Прощание? Философские размышления? Паллиативную терапию?
Она могла бы позвонить отцу. Сообщить новость. Посмотреть, как он отреагирует – тот самый человек, который не смог смотреть, как умирает его жена, и украл у неё право на смерть. Интересно, что он скажет теперь, когда умирать придётся его дочери?
Она не позвонила. Телефон лежал в кармане, тяжёлый, как обвинение.
Катер причалил к пристани. Лира поднялась по ступеням – сто четырнадцать, она знала наизусть – к жилому модулю на берегу. Стандартная квартира для сотрудников института: две комнаты, минимум мебели, окно на озеро. Она жила здесь пять лет и так и не обзавелась ничем личным.
Войдя, она включила свет – и замерла.
На столе лежала фотография. Единственная в квартире: она, мать, отец. Двадцать лет назад. Лире четырнадцать, ещё с длинными волосами, ещё с улыбкой, которая не выглядела натянутой. Марта обнимает её за плечи. Эван стоит чуть в стороне – всегда чуть в стороне – но смотрит на них обеих с выражением, которое она тогда не умела расшифровать.
Теперь умела. Это был страх. Страх потерять. Страх, что однажды придётся выбирать.
Он выбрал. И потерял обеих.
Лира взяла фотографию, посмотрела на лица – своё собственное, молодое и незнакомое; матери, ещё живой по-настоящему; отца, ещё не раздавленного грузом последствий.
Потом положила фотографию обратно. Лицом вниз.
Она не будет звонить. Не сегодня. Может быть, не вообще.
Сон не шёл. Лира лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о картах.
Карта Генриха Вальтера – угасающая медленно, достойно, как отжившая своё звезда.
Карта Дмитрия Кольцова – изъеденная болезнью, но державшаяся до последнего.
Карта матери – которую она никогда не видела, потому что Марта загрузилась до того, как Лира получила доступ к архивам. Где-то в системе лежал файл с последним сканированием биологической Марты Тенн – но Лира ни разу не открыла его. Не хотела знать, как выглядел мозг, который её отец решил «спасти».
И её собственная карта – с тёмным пятном в теменной доле, расползающимся незаметно, неумолимо.
Она представила себе: четыре месяца, и это пятно захватит половину мозга. Пять месяцев – и останутся только островки. Шесть – и она перестанет быть собой задолго до того, как перестанет дышать.
Загрузка решила бы проблему. Цифровая Лира проснулась бы с полной памятью, с целым сознанием, со всеми планами и проектами. Продолжила бы работу. Завершила бы исследования. Существовала бы вечно – или столько, сколько продержатся серверы Коллектива.
Но это была бы не она. Это была бы копия – идеальная, неотличимая, убеждённая в своей подлинности. А настоящая Лира всё равно умерла бы на столе сканирующей камеры, и её последней мыслью было бы знание: где-то рождается существо, которое украдёт её жизнь.
Как отец украл жизнь матери.
Она села в темноте. Рука автоматически потянулась к телефону – проверить время. 3:47. Через четыре часа начнётся смена. Через четыре часа она вернётся в лабораторию, наденет халат, запустит терминал. Будет смотреть, как умирают чужие мозги.
И думать о своём.
Утро пришло серым и безжалостным. Лира встретила его на ногах – бессонная ночь оставила свинцовую тяжесть в голове, но работать можно было и так. Она работала и в худших состояниях.
В институте всё шло своим чередом. Плановые сканирования, терминальные картирования, бесконечный поток данных. Лира погрузилась в рутину с облегчением: здесь не нужно было думать о себе. Здесь были только чужие мозги, чужие карты, чужие смерти.
В перерыве она заглянула в архив и нашла запись о Генрихе Вальтере. Его карта – финальная, записанная за минуты до смерти – была сохранена с высочайшим разрешением. Она открыла файл и долго смотрела на угасающую паутину нейронов.
«Хочу узнать, что она видела в конце».
Теперь Генрих знал. И больше не мог рассказать.
А его жена? Марта Вальтер, умершая девять лет назад естественной смертью? Она видела то же самое: медленное угасание, мерцающие воспоминания, последнюю вспышку – и тишину. И она тоже не могла рассказать.
Никто не мог. Те, кто умирал по-настоящему, уносили свои знания с собой. Те, кто загружался – они помнили всплеск, помнили «выдох», но что было потом для оригинала? Машины копировали сознание за миллисекунду до смерти – а сама смерть оставалась за гранью записи.
Лира думала об этом раньше. Профессиональный интерес: что именно происходит в момент перехода? Почему финальная вспышка выглядит одинаково при загрузке и при естественной смерти? Что чувствует оригинал в ту долю секунды, когда его копия уже существует, а он ещё нет?
Теперь эти вопросы перестали быть академическими.
Она закрыла файл Генриха. Открыла свой собственный – давешнее сканирование. Тёмное пятно никуда не делось. Может быть, стало чуть больше? Или это была игра воображения?
Она запустила сравнительный анализ с архивными данными – своими же сканами за последние три года. Алгоритм работал минуту, потом выдал результат: статистически значимое изменение в области LP-7 начиная с шестнадцать месяцев назад. Скорость прогрессии – экспоненциальная.
Шестнадцать месяцев. Болезнь развивалась в ней больше года – а она не замечала. Списывала симптомы на усталость, возраст, стресс. Классическая ошибка: врачи – худшие пациенты.
– Доктор Тенн?
Миа стояла в дверях. В руках – планшет с расписанием, как всегда.
– Следующий пациент отменился. У вас окно в сорок минут.
Лира кивнула, не поворачиваясь. На экране всё ещё висела её карта – предательская, разоблачённая.
– Миа.
– Да?
– Закройте дверь с той стороны.
Ассистентка помедлила – достаточно, чтобы Лира поняла: она что-то заметила. Может быть, выражение лица. Может быть, содержимое экрана. Миа была молода, но не глупа.
Дверь закрылась. Лира осталась одна со своей картой.
Сорок минут. Достаточно, чтобы принять решение – или отложить его ещё на день.
Она подумала о проекте. Три года работы. Сотни терминальных карт. Паттерны, которые она только начала понимать. Статья, которая могла изменить представление о процессе умирания – если успеть её написать.
Она подумала об отце. О том, что он скажет, когда узнает. О том, предложит ли он снова то, что предложил матери: спасение, которое хуже смерти.
Она подумала о матери – цифровой, вечной, неживой. О голосе, который звучал правильно, но был неправильным. О том, хотела бы настоящая Марта такого существования – или возненавидела бы его.
Она подумала о хронотропии. Отцовская теория, перевернувшая физику: сознание не просто наблюдает время – оно создаёт его. Каждый акт восприятия, каждое изменение, каждая смерть – всё это вплетается в ткань реальности, поддерживает её существование.
Загруженные не создают хронотропию. Они статичны – идеальные копии, неспособные по-настоящему измениться. Они существуют во времени, но не участвуют в его создании.
Ирония: отец открыл это – и всё равно загрузил мать. Знал, что превращает её в паразита реальности, в существо, которое потребляет время, не отдавая ничего взамен. И всё равно не смог отпустить.
Лира закрыла свою карту. Встала. Подошла к окну – к экрану, изображающему озёрную поверхность. Рябь, солнце, облака. Иллюзия мира за пределами подземелья.
Четыре месяца. Сто двадцать дней.
Она не будет загружаться. Это решение пришло само – не как озарение, а как констатация факта. Она умрёт, как умер Генрих Вальтер. Как умерла его жена. Как умирали миллионы людей до изобретения загрузки – и как всё ещё умирали те, кто выбирал остаться человеком до конца.
Но прежде она закончит работу. Обработает данные. Напишет статью. Оставит после себя что-то реальное – не цифровую копию, которая будет притворяться ею, а настоящий вклад. Знание, которое переживёт её тело.
Это было не много. Но это было достаточно.
День прошёл в привычном режиме: сканирования, протоколы, карты. Лира работала на автомате, позволяя рукам делать знакомые движения, а разуму – перерабатывать случившееся.
Она не рассказала никому. Миа смотрела на неё странно пару раз – но не спрашивала. Коллеги занимались своими делами. Мир не изменился от того, что Лира Тенн узнала о своей смерти.
Вечером она снова осталась в лаборатории одна. Терминал светился в полумраке, показывая очередную карту – свежую, утреннюю, принадлежащую женщине, которая пришла на плановую проверку и ушла здоровой.
Лира смотрела на чужие нейроны – живые, связанные, функционирующие – и думала о своих. О тёмном пятне, которое росло внутри неё, пока она сидела здесь. О миллионах связей, которые рвались прямо сейчас, бесшумно и неостановимо.
Она открыла медицинский профиль – свой, не пациентский. Форма А-17 всё ещё ждала заполнения.
1. В случае потенциально летального исхода вы согласны на процедуру загрузки сознания?
Она отметила: нет.
2. В случае загрузки вы согласны на включение вашей цифровой копии в Коллектив?
Неприменимо.
3. В случае отказа от загрузки вы согласны на посмертное сохранение нейронной карты для исследовательских целей?
Да.
Она сохранила форму. Система зафиксировала изменения, отправила копию в архив. Теперь это было официально: Лира Тенн отказывалась от бессмертия.
Сто двадцать дней.
Она закрыла профиль. Вернулась к карте здоровой пациентки – посмотрела на неё ещё раз, запоминая. Вот так выглядит мозг, который будет жить дальше. Который состарится, возможно загрузится, возможно умрёт естественно – но в любом случае имеет будущее.
У неё тоже было будущее. Короткое. Определённое. Но – было.
Терминал мигнул. Входящее сообщение.
От: Э. Тенн Тема: (без темы) Лира, позвони, когда сможешь. Это важно.
Она смотрела на строчки – лаконичные, типичные для отца. Ни приветствия, ни подписи. Только суть. Он всегда так писал, с тех пор как она помнила.
Медицинские протоколы информируют родственников, – сказала Маркова. Лира тогда не придала значения: протоколы, бюрократия, формальности.
Но отец – ближайший родственник. Его уведомили автоматически.
Он знал.
Лира закрыла сообщение, не отвечая. Завтра. Всё завтра. Сейчас у неё ещё была работа.
Она вызвала на экран архив терминальных карт – свой проект, три года исследований. Сотни файлов, тысячи терабайт данных. Паттерны, которые она только начинала понимать.
Открыла последний – карту Генриха Вальтера. Посмотрела на угасающие связи, на островки света в море темноты.
Скоро её карта будет выглядеть так же.
Она закрыла снимок мозга и вернулась к работе. Карта чужого угасания.
Скоро – своя.
Глава 2: Наследство
Она не позвонила.
Три дня сообщение отца висело в папке входящих – короткое, требовательное, без права на игнорирование. Три дня Лира открывала его, смотрела на строчки и закрывала, не отвечая. Работа служила оправданием: терминальные картирования, плановые сканирования, бесконечный поток данных, требующих обработки. Генрих Вальтер превратился в файл, файл – в статистику, статистика – в параграф будущей статьи.
На четвёртый день оправдания кончились.
Она проснулась в пять утра от звука, которого не слышала годами: дверной звонок. Не виртуальный сигнал, не уведомление на экране – настоящий звонок, механический, установленный в квартире ещё до её заселения. Лира не знала, что он вообще работает.
Она лежала в темноте, слушая, как звук повторяется. Раз. Два. Пауза. Снова.
Терпеливо. Настойчиво. Знакомо.
Она встала, не включая свет. Прошла через комнату – босиком, в футболке и шортах, в которых спала. Открыла дверь.
Эван Тенн стоял на пороге.
Семьдесят один год, но выглядел старше: седые волосы, отросшие неаккуратно, глубокие морщины вокруг глаз, сутулость человека, который слишком долго смотрел в экраны. Он был в дорожной куртке – значит, прилетел, а не телепортировался через виртуальное пространство. Значит, хотел быть здесь физически.
– Ты не отвечала, – сказал он вместо приветствия.
– Я была занята.
– Четыре дня.
Лира отступила, пропуская его внутрь. Что ещё оставалось?
Отец вошёл, огляделся. Она видела квартиру его глазами: пустые стены, минимум мебели, никаких личных вещей. Стерильность, которую она культивировала годами. Жилище человека, готового уйти в любой момент.
Теперь эта готовность обрела буквальный смысл.
– Кофе? – спросила она, потому что нужно было что-то сказать.
– Нет. Сядь.
Она не села. Осталась стоять у окна – экрана, показывающего предрассветное озеро. Тёмная вода, редкие огни на берегу. Мир, который продолжал существовать независимо от того, сколько ей осталось.
Эван сел сам – на единственный стул, неудобный, явно не предназначенный для гостей. Сложил руки на коленях. Посмотрел на неё.
Молчание длилось почти минуту.
– Кёрнер-Вэй, – сказал он наконец. Не вопрос. Констатация.
– Ты получил уведомление.
– Позавчера. Вылетел сразу.
Лира кивнула. Иркутск – Женева, где он жил последние десять лет. Двенадцать часов на скоростном, если без пересадок.
– Не нужно было.
– Нужно.
Снова молчание. Лира смотрела на озеро, чувствуя взгляд отца на своей спине. Тяжёлый, изучающий, полный того, что он никогда не умел выражать словами.
– Какая стадия? – спросил он.
– Первая. Возможно, начало второй.
– Прогноз?
– Четыре-шесть месяцев до потери функциональности. Ещё два-три до терминальной фазы.
Она говорила как на медицинской конференции: ровно, отстранённо, оперируя терминами вместо эмоций. Профессиональная деформация. Или защитный механизм – она уже не различала.
– Это можно замедлить, – сказал Эван. – Генная терапия, нанохирургия…
– Пять процентов успешности. Я читала литературу.
– Пять процентов – это не ноль.
Лира повернулась к нему.
– Папа. Я работаю с терминальными пациентами шесть лет. Я видела тридцать семь случаев Кёрнера-Вэй. Экспериментальная терапия в лучшем случае даёт дополнительные недели. В худшем – ускоряет деградацию. Я не буду тратить оставшееся время на то, чтобы стать лабораторной крысой.
Он молчал. Смотрел на неё тем взглядом, который она помнила с детства: сосредоточенным, аналитическим, будто она была уравнением, которое он пытался решить.
– Есть другой вариант, – сказал он тихо.
– Нет.
– Лира…
– Я сказала нет.
Она знала, о чём он говорит. Знала ещё до того, как он открыл рот. Загрузка. Единственный способ избежать смерти от Кёрнера-Вэй – или от чего угодно ещё. Скопировать сознание в цифровой носитель, оставить биологическое тело умирать, проснуться в виртуальном пространстве с полной памятью и убеждённостью в собственной непрерывности.
Эван Тенн знал об этом лучше, чем кто-либо. Он создал теоретическую базу. Он консультировал первые команды разработчиков. Он был на церемонии, когда Нина Чанг – первый успешно загруженный человек – открыла глаза в симуляции и сказала: «Я помню всё».
И он загрузил свою жену, когда она умирала.
– Я не мама, – сказала Лира. – Я не позволю тебе сделать со мной то же самое.
Удар попал в цель. Она видела, как он вздрогнул – едва заметно, но для неё достаточно. Тема, которую они избегали восемь лет. Рана, которая никогда не заживала.
– Это было другое, – сказал он. Голос изменился: ниже, глуше, с трещиной, которую он пытался скрыть.
– Что именно было другое? То, что она была без сознания? То, что не могла сказать «нет»?
– Она бы согласилась. Если бы могла…
– Ты не знаешь этого. Ты решил за неё.
Эван закрыл глаза. Лира видела, как дрожат его руки – мелко, почти незаметно. Болезнь Паркинсона на ранней стадии, диагностированная два года назад. Он тоже был смертен. Тоже отказывался от загрузки.
Ирония, которую она отметила, но не стала озвучивать.
– Я не буду обсуждать это сейчас, – сказал он. – Не для этого я прилетел.
– А для чего?
Он открыл глаза. Посмотрел на неё – и что-то в его взгляде изменилось. Не учёный смотрел на объект исследования. Отец смотрел на дочь.
– Чтобы быть рядом.
Лира не знала, что ответить. Слова застряли где-то в горле – колючие, неудобные, рвущиеся наружу и одновременно отказывающиеся выходить.
– Я не просила…
– Знаю. Ты никогда не просишь.
Он встал. Подошёл к ней – близко, но не касаясь. Остановился рядом, глядя на то же озеро, на тот же экранный рассвет.
– Я не буду давить, – сказал он. – Это твоё решение. Твоя жизнь. Твоя смерть. Но я хочу, чтобы ты знала: у тебя есть выбор. И если ты решишь по-другому… я буду рядом.
– Как был рядом с мамой?
Она не хотела говорить это. Слова вырвались сами – острые, злые, несправедливые. Или справедливые. Она уже не понимала разницы.
Эван молчал долго. Потом:
– Приезжай ко мне. Сегодня. Я хочу тебе кое-что показать.
– Что?
– Увидишь.
Он повернулся и пошёл к двери. Остановился на пороге.
– Лира. Я знаю, что ты думаешь обо мне. О том, что я сделал. Но прежде чем принять окончательное решение… посмотри сама.
Дверь закрылась за ним.
Лира осталась одна у окна, глядя на рассвет, которого не было.
Женева встретила её дождём – мелким, настырным, типичным для октября. Лира стояла под козырьком аэропорта, ожидая такси, и смотрела, как капли стекают по стеклянной поверхности. Здесь всё было стеклянным: здания, переходы, сам воздух казался прозрачным, отмытым от примесей.
Двенадцать часов в воздухе дали ей время подумать. Не помогло. Мысли кружились по одним и тем же орбитам: диагноз, прогноз, варианты, решение. И между всем этим – лицо отца, когда он сказал «я хочу тебе кое-что показать».
Что он мог показать? Она перебирала варианты: лабораторию, где работал над теорией хронотропии. Архивы ранних исследований. Записи экспериментов. Может быть – какой-то новый проект, о котором она не знала.
Или – и эта мысль царапала изнутри, не давая покоя – что-то связанное с матерью.
Такси – беспилотное, разумеется – доставило её к пригородной резиденции Эвана за сорок минут. Дом был старый, построенный ещё до Первой Загрузки: два этажа, камень и дерево, сад вокруг. Анахронизм в мире, где большинство жило в компактных модулях или вообще в виртуальном пространстве.
Отец любил этот дом. Говорил, что здесь легче думать.
Лира вышла под дождь, прошла по гравийной дорожке к крыльцу. Дверь открылась раньше, чем она успела постучать: система безопасности распознала её биометрию.
Внутри пахло кофе и чем-то горьковатым – травяным чаем, который Эван пил вечерами. Она помнила этот запах с детства: он означал, что отец работает допоздна, что не нужно шуметь, что мама скоро позовёт её спать.
Воспоминание пришло незваным, как это случалось всё чаще в последние дни. Она не успела его оттолкнуть.
Ей девять лет. Она сидит на полу в кабинете отца, играя с голографическим конструктором – подарком на день рождения. Эван за столом, погружённый в расчёты. Марта входит с подносом: чай для него, какао для неё, печенье для обоих.
– Что ты строишь? – спрашивает мама, опускаясь рядом.
– Мозг.
– Мозг?
– Как у папы на картинках. Смотри, вот эта часть думает, а вот эта – чувствует.
Марта улыбается. Поправляет ей волосы – длинные, тёмные, ещё не срезанные терапией.
– А какая часть любит?
Лира задумывается. Показывает на конструктор – на область, которую она интуитивно разместила в центре.
– Эта. Она всё соединяет.
Отец поднимает голову от расчётов. Смотрит на дочь странным взглядом – будто видит что-то, чего не ожидал.
– Лира, – говорит он, – это очень точно. Ты даже не представляешь, насколько.
– Лира?
Голос отца вырвал её из прошлого. Она стояла в прихожей, не замечая, сколько прошло времени. Капли дождя стекали с плаща на пол.
– Прости, – сказала она автоматически. – Задумалась.
Эван кивнул. Не спросил о чём – он никогда не спрашивал о таком.
– Идём. Тебе нужно переодеться и поесть. Потом – поговорим.
Она хотела возразить: зачем тратить время на бытовые мелочи, когда его и так мало? Но промолчала. Что-то в голосе отца – или в её собственной усталости – удержало слова.
Гостевая комната была такой же, как она помнила: узкая кровать, стол, окно в сад. Она жила здесь несколько месяцев после загрузки матери – пока не нашла работу в Байкальском институте, пока не сбежала на другой конец планеты.
На столе лежала фотография. Та самая – она, мать, отец. Двадцать лет назад.
Лира перевернула её лицом вниз, не глядя.
Ужин прошёл в молчании. Эван приготовил что-то простое – рис, овощи, рыба. Он всегда готовил сам, не доверяя автоматическим системам. Ещё одна причуда человека, который изменил представление о сознании, но не мог принять машину на кухне.
После ужина они сидели в гостиной. Камин – настоящий, с настоящим огнём – потрескивал в углу. За окном дождь превратился в ливень, барабанивший по стеклу с монотонной яростью.
– Ты сказал, хочешь показать что-то, – напомнила Лира.
Эван кивнул. Встал, подошёл к стене, провёл рукой по невидимой панели. Часть стены отъехала в сторону, открывая проход.
Лира знала об этой комнате. Кабинет, лаборатория, святая святых – место, куда отец не пускал никого. Даже маму, когда она была жива. Даже её, когда она была ребёнком и не понимала слова «нет».