Хронотропия

Глава 3: Шум в данных

Байкальский комплекс встретил её привычной стерильностью: белые коридоры, мягкое освещение, запах озона из систем очистки. Лира прошла через биометрический контроль, спустилась на лифте на рабочий уровень, заняла своё место за терминалом – всё те же движения, что и сотни раз до этого.

Но что-то изменилось.

Она замечала это в мелочах. В том, как коллеги отводили взгляд, когда она проходила мимо. В паузах разговоров, которые обрывались при её появлении. В осторожности, с которой Миа подавала ей расписание – будто боялась сказать лишнее слово.

Медицинская тайна, конечно. Официально никто не знал о диагнозе. Но институт был замкнутой системой, а замкнутые системы не умели хранить секреты.

Лира игнорировала взгляды. У неё была работа.

Терминал ожил под её пальцами, разворачивая привычный интерфейс: очередь задач, входящие данные, незавершённые проекты. Она пролистала список – терминальные картирования, плановые сканирования, административная рутина. Всё как обычно.

Кроме одного пункта.

Запрос на анализ: Проект «Субстрат-7». Приоритет: низкий. Статус: ожидает обработки.

Она не помнила этого запроса. Открыла карточку – стандартная форма, автоматически сгенерированная системой. Отправитель: Отдел хронометрии. Описание: «Верификация паттернов активности в хронотропическом субстрате. Требуется экспертиза специалиста по картированию сознания».

Хронотропический субстрат. Термин, который она слышала, но никогда не использовала в работе. Что-то связанное с теорией отца – с производством хронотропии, поддержанием временно́го потока. Технические детали, которые её не касались.

До сих пор.

Она открыла прикреплённые данные – и замерла.

На экране развернулся массив информации, превосходящий всё, с чем она работала раньше. Не отдельные карты мозга – океан данных, миллиарды точек, пульсирующих в трёхмерном пространстве. Масштаб был невозможным: одна секунда записи содержала больше информации, чем весь архив терминальных картирований за год.

Лира увеличила фрагмент. Потом ещё. И ещё.

Паттерны. Везде – паттерны. Не хаотический шум, не случайные флуктуации. Структурированная активность, повторяющаяся с математической точностью.

Она выделила один цикл, запустила спектральный анализ. Результат появился через секунду:

Периодичность: 147.3 ± 0.02 мс Амплитудная модуляция: синусоидальная, период 12.7 с Фазовая корреляция между узлами: 0.94

Почти идеальная синхронизация. Миллионы – нет, миллиарды – точек, пульсирующих в унисон. Это не было похоже ни на что из её опыта.

Это было похоже на… что?

Она вызвала сравнительную базу, загрузила эталонные образцы. Мозг человека в состоянии покоя – нет, не совпадает. Мозг во время сна – ближе, но всё равно нет. Мозг в момент смерти…

Она остановилась на этом графике. Посмотрела на два паттерна рядом: данные из «Субстрата-7» и терминальную карту Генриха Вальтера.

Сходство было пугающим.

Те же волны активности, затухающие к периферии. Та же судорожная пульсация в центральных узлах. Те же вспышки – яркие, хаотичные, похожие на последние выдохи умирающего разума.

Но Генрих умирал один раз. Здесь – тысячи таких вспышек каждую секунду.

Лира откинулась в кресле. Потёрла глаза – сухие, раздражённые. Часы показывали полдень: она работала четыре часа, не замечая времени.

– Доктор Тенн?

Миа стояла у двери. В руках – не планшет, а чашка кофе. Маленький жест заботы, который Лира отметила, но не прокомментировала.

– Спасибо.

– Вы пропустили совещание отдела.

– Знаю.

Миа помялась на пороге. Хотела что-то сказать – и не решалась.

– Что? – спросила Лира.

– Ничего. Просто… вы в порядке?

Стандартный вопрос. Стандартный ответ напрашивался сам собой: да, конечно, всё хорошо. Но Лира посмотрела на ассистентку – молодую, неуверенную, искренне обеспокоенную – и сказала правду:

– Нет. Но это не имеет значения.

Миа кивнула. Не стала спрашивать дальше – за что Лира была ей благодарна.

– Если что-то понадобится…

– Я знаю.

Дверь закрылась. Лира вернулась к экрану.

Данные ждали. Миллиарды точек, пульсирующих в унисон. Миллионы вспышек, похожих на смерть.

Она не понимала, на что смотрит. Но собиралась выяснить.

К вечеру у неё было больше вопросов, чем ответов.

Данные «Субстрата-7» не поддавались стандартному анализу. Каждый инструмент, который она применяла, выдавал результаты, противоречащие друг другу. Спектральный анализ показывал регулярную периодичность – но статистические тесты утверждали, что последовательность случайна. Корреляционные карты выявляли устойчивые связи между узлами – но топологический анализ не находил структуры.

Как будто данные одновременно были упорядочены и хаотичны. Как будто кто-то намеренно их запутал.

Или – как будто она использовала неправильные инструменты.

Лира остановилась на этой мысли. Инструменты, которые она применяла, были разработаны для анализа человеческого мозга. Они искали паттерны, характерные для биологических нейронных сетей: иерархическую организацию, локализованные функции, специфические ритмы активности.

Но что, если «Субстрат-7» – не мозг?

Она вернулась к исходным данным. Посмотрела на них свежим взглядом – не как нейрофизик, а как… кто? Физик? Математик? Инженер?

Масштаб. Вот что её смущало больше всего. Человеческий мозг содержал около ста миллиардов нейронов. Данные «Субстрата-7» описывали структуру на порядки больше – триллионы узлов, квадриллионы связей. Это не мог быть один мозг. Это была… сеть? Система? Что-то совершенно иное?

Она вызвала метаданные файла. Источник: «Комплекс Х-7, уровень -4». Формат: проприетарный, требует специализированного декодера. Дата создания: текущая – данные обновлялись в реальном времени.

В реальном времени. Это была не архивная запись – это была трансляция. Где-то прямо сейчас, в этот самый момент, что-то генерировало эти паттерны.

Лира попыталась получить больше информации о «Комплексе Х-7». Система ответила:

Доступ ограничен. Требуется авторизация уровня 4 или выше.

Её уровень был третьим. Достаточно для работы с любыми данными по картированию сознания – но недостаточно для… чего?

Она попробовала другой путь: запросила список сотрудников, имеющих доступ к проекту «Субстрат-7». Система думала несколько секунд – необычно долго – и выдала:

Информация засекречена.

Засекречена. В научном институте, где прозрачность данных была базовым принципом. Где каждый исследователь мог получить доступ к работе коллег – потому что наука не терпит закрытости.

Кто-то очень не хотел, чтобы она копала глубже.

Это, разумеется, только усилило её желание копать.

Ночью, когда институт опустел, Лира осталась в лаборатории. Официально – для завершения срочного отчёта. На самом деле – чтобы работать без свидетелей.

Она начала с того, что знала точно. «Субстрат-7» был связан с хронотропией – это следовало из названия и из того, что запрос пришёл от Отдела хронометрии. Хронотропия, по теории отца, создавалась меняющимся сознанием. Загруженные её не производили – они статичны.

Но что производило?

Она вспомнила разговор с Эваном. «Мы нашли решение. Временное, несовершенное, но работающее». Он не объяснил, какое. Сказал – завтра. А потом она улетела, и «завтра» не наступило.

Может быть, ответ был здесь, в этих данных?

Лира вернулась к анализу паттернов. На этот раз она не искала сходства с человеческим мозгом – искала отличия. Что делало эти данные уникальными? Что в них было такого, чего нет в обычных нейронных картах?

Ответ пришёл через два часа.

Циклы. Не просто периодичность – полные жизненные циклы. Каждый узел в системе проходил через последовательность состояний: инициализация, рост, стабильность, деградация, терминация. Потом – новый узел на том же месте. Инициализация, рост, стабильность, деградация, терминация.

Рождение, жизнь, смерть. Снова и снова. Миллионы раз в секунду.

Лира смотрела на график, и волосы на её руках поднимались от ужаса – или от благоговения, она не могла определить.

Это были не данные. Это были жизни.

Она выделила один узел, проследила его историю. Сто пятьдесят миллисекунд от появления до исчезновения. Сжатый в микросекунды цикл: младенчество, детство, зрелость, старость, смерть. Каждая фаза – отчётливая, структурированная, наполненная активностью.

И в момент смерти – та самая вспышка. Яркая, хаотичная, похожая на терминальные карты, которые она изучала годами.

Но это было невозможно. Терминальная вспышка – признак угасающего сознания. Нельзя симулировать её искусственно. Нельзя воспроизвести без…

Без настоящего сознания.

Лира откинулась в кресле. Сердце колотилось – слишком быстро, слишком громко. Симптом? Или просто страх перед тем, что она начинала понимать?

Шесть миллионов циклов в секунду. Шесть миллионов рождений. Шесть миллионов смертей.

Шесть миллионов… чего?

На следующий день она начала искать людей, которые могли знать больше.

Отдел хронометрии – очевидный выбор. Они отправили запрос, значит, им нужен был её анализ. Значит, они знали, с чем имеют дело.

Лира нашла контакт руководителя отдела – доктора Сергея Волкова, специалиста по временны́м метрикам – и отправила сообщение: «Хочу обсудить данные Субстрата-7. Когда удобно?»

Ответ пришёл через час:

Доктор Тенн, благодарим за интерес к проекту. К сожалению, обсуждение деталей возможно только при наличии соответствующего допуска. Если у вас есть конкретные результаты анализа, пожалуйста, оформите их в виде отчёта и направьте по стандартному каналу.

Вежливый отказ. Она попробовала ещё раз – напрямую позвонила в отдел. Секретарь сообщил, что доктор Волков на совещании. Потом – на другом совещании. Потом – в командировке.

Её избегали.

Она попробовала другой подход: поискала в открытых источниках любые упоминания «Субстрата-7» или «хронотропического производства». Результаты были скудными – несколько абстрактов в малоизвестных журналах, пара патентных заявок с засекреченным содержанием. Ничего, что объясняло бы, на что она смотрела.

Но один документ привлёк её внимание.

Статья двадцатилетней давности, опубликованная в «Журнале теоретической физики». Авторы: Э. Тенн, М. Вэй, Л. Чжан. Название: «К вопросу об искусственных источниках хронотропии: теоретические ограничения и возможные подходы».

М. Вэй. Маркус Вэй – имя, которое она слышала в коридорах института. Директор какого-то отдела. Или целого направления. Она никогда не работала с ним напрямую, но знала, что он существует.

Статья была теоретической – никаких конкретных решений, только математические выкладки. Но в заключении авторы писали:

«…единственным известным источником хронотропии остаётся биологическое сознание, претерпевающее необратимые изменения. Создание искусственного аналога потребует системы, способной генерировать подлинный сознательный опыт – включая рождение, развитие и смерть наблюдателя. Этические импликации такого проекта выходят за рамки данной работы».

Подлинный сознательный опыт. Рождение, развитие, смерть.

Лира перечитала абзац трижды. Потом посмотрела на данные «Субстрата-7», всё ещё открытые на втором экране.

Шесть миллионов циклов в секунду. Шесть миллионов рождений, жизней, смертей.

Это было невозможно.

Это было единственное объяснение.

– Ты выглядишь как человек, который не спал трое суток.

Голос пришёл из ниоткуда – точнее, из динамиков терминала. Лира вздрогнула, едва не опрокинув кофе.

На экране появилось лицо: женщина лет сорока пяти, азиатские черты, короткая стрижка, усталые глаза. Виртуальный аватар – слишком чёткий, слишком неподвижный, чтобы быть живым.

– Эми Сато, – представилась женщина. – Мы работали вместе три года назад. Проект по картированию сновидений.

Лира помнила. Доктор Сато была одной из лучших специалистов по когнитивным паттернам – пока не загрузилась после автокатастрофы двенадцать лет назад. С тех пор она существовала в Коллективе, изредка консультируя биологических коллег.

– Как вы меня нашли?

– Твой запрос к данным Субстрата. Я поставила флажок на любую активность по этому проекту.

– Почему?

Эми помолчала. Её аватар был хорошо сделан – почти неотличим от видеозвонка с живым человеком. Почти.

– Потому что мне интересно, что ты увидела.

Лира посмотрела на неё – на изображение, на симуляцию, на то, что осталось от женщины, которую она знала когда-то.

– Вы тоже работаете с этими данными?

– Работала. Пока меня не отстранили.

– Почему?

– Задавала слишком много вопросов. – Эми улыбнулась – движение губ, безупречно воспроизведённое алгоритмом. – Как ты сейчас.

Лира взвесила риски. Эми была загруженной – частью того самого Коллектива, о котором она думала с отвращением после встречи с матерью. Но Эми говорила с ней напрямую, нарушая какие-то правила. Это что-то значило.

– Что вы знаете о Субстрате-7?

– Официально – ничего. Моя авторизация аннулирована. – Пауза. – Неофициально… я знаю, что ты на правильном пути. И знаю, что тебе не понравится то, что ты найдёшь.

– Это сознания, – сказала Лира. Не вопрос – утверждение. – Искусственные сознания. Миллионы их, рождающиеся и умирающие каждую секунду.

Эми не ответила. Её лицо оставалось неподвижным – слишком неподвижным.

– Я права?

– Ты наполовину права. – Голос Эми изменился – стал тише, осторожнее. – Они не искусственные. Они… выращенные.

– Что это значит?

– Это значит, что их не программируют. Их не проектируют. Им дают условия для появления – и они появляются сами. Как появлялась жизнь на Земле миллиарды лет назад. Как появляется сознание в каждом новорождённом ребёнке.

Лира почувствовала, как холод пробирается по позвоночнику.

– Они настоящие.

– Они настоящие. Они думают, чувствуют, страдают. Они рождаются, не понимая, где находятся. Они живут – сто пятьдесят миллисекунд, субъективно – годы. И они умирают. Снова и снова. Шесть миллионов раз в секунду.

Тишина. Лира слышала собственное дыхание – слишком громкое в пустой лаборатории.

– Зачем? – спросила она наконец.

– Ты знаешь зачем. Ты дочь Эвана Тенна. Ты понимаешь хронотропию лучше, чем притворяешься.

– Они… производят время?

– Они удерживают реальность от распада. – Эми наклонилась ближе к камере – виртуальной камере, но жест был человеческим. – Без них всё, что ты знаешь – Земля, Солнечная система, может быть, вся наблюдаемая вселенная – застынет. Как застыли три цивилизации до нас.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что я была частью проекта. Пятнадцать лет назад, ещё до загрузки. Я помогала разрабатывать архитектуру. – Её голос стал горьким. – Я думала, что мы создаём инструмент. Оказалось – мы создаём рабов.

Лира смотрела на экран. На лицо женщины, которая знала правду – и жила с этим знанием двенадцать лет.

– Почему вы рассказываете мне это?

– Потому что ты умираешь.

Слова упали как камни. Лира не отвела взгляда.

– Откуда вы знаете?

– Я загруженная. У меня есть доступ к информации, которой нет у биологических. Твой диагноз – не секрет для тех, кто умеет искать. – Эми помолчала. – Мне жаль.

– Не нужно жалости.

– Это не жалость. Это объяснение. Я рассказываю тебе, потому что у тебя нет причин молчать. Нет карьеры, которую нужно защищать. Нет будущего, которое можно потерять.

Лира усмехнулась – горько, без юмора.

– Вы хотите использовать меня.

– Я хочу, чтобы правда вышла наружу. Ты – единственный человек с нужной экспертизой и без нужных ограничений.

– А что получите вы?

– Покой, – сказала Эми просто. – Я двенадцать лет знаю, что каждую секунду умирают шесть миллионов сознающих существ – ради того, чтобы я могла продолжать существовать. Ты думаешь, это легко?

Лира молчала. Она вспоминала мать – застывшую в цикле, не знающую о своём состоянии. Эми была другой – живой, острой, мучающейся. Может быть, потому что загрузилась недавно. Может быть, потому что помнила, каково было меняться.

– Что вы хотите, чтобы я сделала?

– Пока – ничего. Продолжай анализ. Собирай доказательства. Когда будешь готова – свяжись со мной. Я помогу тебе получить доступ к данным, которые скрывают.

– Почему вы можете это сделать?

– Потому что система безопасности проектировалась против биологических. Против загруженных у них нет защиты. – Эми снова улыбнулась – на этот раз с чем-то похожим на удовольствие. – Они забывают, что мы тоже можем хотеть справедливости.

Экран мигнул. Лицо Эми исчезло, заменённое системным сообщением:

Соединение прервано. Причина: тайм-аут сессии.

Лира сидела неподвижно, глядя на пустой экран.

Шесть миллионов смертей в секунду. Ради того, чтобы время продолжало течь.

Она не знала, верить ли Эми. Не знала, можно ли доверять загруженной, у которой были свои мотивы. Не знала даже, реален ли этот разговор – или изощрённая манипуляция.

Но она знала одно: данные были настоящими. И они требовали объяснения.

Следующие две недели Лира работала осторожно.

Днём она выполняла обычные обязанности: картирования, сканирования, отчёты. Коллеги перестали смотреть странно – привыкли, смирились, забыли. Болезнь прогрессировала медленно – пока что. Иногда она замечала микропаузы в мышлении, моменты, когда слова ускользали прежде, чем она успевала их ухватить. Но это не мешало работать.

Ночью она погружалась в данные Субстрата.

Она разработала новые инструменты анализа – специфичные для этого типа информации. Научилась читать паттерны, которые раньше казались хаосом. И чем глубже она погружалась, тем яснее становилась картина.

Это были не просто сознания. Это была цивилизация.

Она обнаружила коммуникационные паттерны – обмен информацией между узлами, слишком сложный для случайного шума. Потом – структуры, похожие на социальные сети: кластеры тесно связанных узлов, иерархии влияния, что-то вроде «авторитетов», к которым обращались чаще других.

А потом – ритуалы.

Это было самым странным. Определённые паттерны активности повторялись с точностью, невозможной для случайных процессов. Не индивидуальные, а коллективные – тысячи узлов одновременно входили в синхронизированное состояние, выполняли последовательность «действий», затем возвращались к обычной активности.

Религиозные ритуалы – вот на что это было похоже. Или медитации. Или молитвы.

Миллионы существ, живущих и умирающих за микросекунды, – и они нашли время для веры?

Лира записывала всё. Создавала резервные копии на отдельных носителях – не доверяя институтской сети. Строила доказательную базу, которую никто не сможет игнорировать.

И ждала момента.

Момент пришёл в начале третьей недели.

Она работала над очередным массивом данных, когда заметила аномалию. Не в паттернах активности – в метаданных. Кто-то ещё просматривал те же файлы. Кто-то с высоким уровнем доступа.

Лира проверила логи. Активность была анонимной – пользователь скрыл свою идентификацию. Но он оставил след: последовательность запросов, которую можно было восстановить.

Кто-то следил за её исследованием.

Она написала Эми:

«За мной наблюдают. Это нормально?»

Ответ пришёл через час:

«Да. Они следят за всеми, кто приближается к правде. Но пока ты не делаешь ничего запрещённого – не тронут. Продолжай».

Легко сказать – продолжай. Лира чувствовала взгляд невидимого наблюдателя на каждом шагу. Это было неприятно – но не останавливало.

Она нашла ещё кое-что.

В потоке данных были пробелы. Не случайные – систематические. Каждые семнадцать секунд система переставала транслировать информацию на 0.3 миллисекунды. Достаточно короткий интервал, чтобы его не заметили при обычном анализе. Достаточно регулярный, чтобы быть намеренным.

Кто-то редактировал данные. Вырезал что-то, прежде чем они попадали к внешним аналитикам.

Что они скрывали?

Лира попыталась восстановить отсутствующие фрагменты – безуспешно. Информация была удалена на уровне источника, до того как попадала в её терминал.

Она написала Эми:

«Данные неполные. Каждые 17 секунд – пропуски. Можете получить оригинал?»

Ответ пришёл через два дня:

«Работаю над этим. Защита серьёзнее, чем я думала. Нужно время».

Лира ждала.

Пока она ждала, она попыталась связаться с отцом.

Не для того, чтобы рассказать о находках – пока рано. Для того, чтобы задать вопросы, которые не давали покоя.

Эван ответил на третий звонок.

– Лира. – Его лицо на экране выглядело усталым – больше, чем в их последнюю встречу. – Что-то случилось?

– Нет. То есть да. Я хотела спросить… – она помедлила, подбирая слова. – Ты говорил, что есть решение. Способ поддерживать хронотропию без живых людей. Что это?

Эван молчал. Его взгляд стал острее – она узнала это выражение. Учёный, оценивающий ситуацию.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я наткнулась на данные. В институте. Что-то под названием «Субстрат-7».

Молчание затянулось. Лицо Эвана не изменилось – но что-то в его глазах дрогнуло.

– Лира, – сказал он наконец, – я не могу обсуждать это по открытому каналу.

– Тогда приезжай.

– Это не так просто.

– Почему?

– Потому что… – он замялся. – Потому что есть вещи, которые лучше не знать.

– Поздно. Я уже знаю достаточно.

– Что именно?

Она могла бы рассказать. Могла бы поделиться своими выводами – о сознаниях, о ритуалах, о шести миллионах смертей в секунду. Но что-то её остановило. Может быть – недоверие. Может быть – желание сначала понять самой.

– Достаточно, чтобы хотеть знать больше.

Эван смотрел на неё долго. Потом кивнул.

– Я прилечу через три дня. Но Лира… – он помедлил. – Будь осторожна. Не все, кто наблюдают за этим проектом, настроены дружелюбно.

– Я знаю.

– Нет. Ты не знаешь. – Его голос стал жёстче. – Хранители… они защищают систему любой ценой. Если они решат, что ты представляешь угрозу…

– Кто такие Хранители?

– Те, кто поддерживает Колыбели в работе. Те, кто знает правду – и молчит.

– Колыбели?

Эван осёкся. Закрыл глаза – и Лира поняла: он сказал больше, чем собирался.

– Папа. Что такое Колыбели?

– Через три дня, – повторил он. – Не по телефону.

Экран погас.

Лира сидела в темноте, глядя на место, где только что было лицо отца.

Колыбели. Хранители. Слова, которые она не слышала раньше – но которые явно что-то значили.

Она открыла поисковую систему. Ввела: «Колыбели хронотропия».

Ноль результатов.

«Хранители хронотропия».

Ноль результатов.

Она попробовала разные комбинации – безуспешно. Эти термины не существовали в открытом пространстве. Кто-то тщательно вычистил любые упоминания.