Вопрос верности: Начало

Глава 12. Кровь и металл.

“Ищущие (зависит от храма) – Ищут властителей своего храма, а после служат ему или ей до конца”

Болт вонзается в чучело, но второй тут же падает на землю, кости плеча неприятно дрожат, чувство, что внутри что-то рвётся, не даёт сосредоточиться. Осматриваю арбалет, слышится смех позади, оборачиваюсь: девушка чуть не падает с забора, пока парень, вцепившись в доски, пытается удержать её. Складываю руки на груди и направляюсь за болтами, парочка шепчется громко, но разобрать слова не удаётся, как только собираю болты и возвращаюсь на место, знакомый женский голос с явным удивление выводит из мыслей, мы встречаемся взглядами, она улыбается и спрашивает:

— Всё в порядке?

— Не знаю. Странное и неприятное ощущение в плече после каждого выстрела. Разве так должно быть?

— Хм. Может, тело просто не принимает протез? — Задумчиво произносит Вайр.

— Это кость. Что там принимать?

— Тоже верно.

— Может, спросишь у матери? Она точно знает. — Подаёт идею девушка и спрыгивает с забора.

— Может быть. — На тренировочную площадку входит мама, тогда киваю в её сторону и говорю: — Вот и она.

Двое сразу же оборачиваются, но ненадолго, как только их взгляды возвращаются ко мне подруга тихо произносит:

— В таком случае не будем мешать. Идём, Вайр.

— Удачи, Эвет. — Тихо обращается ко мне друг, хватает за плечо, словно хочет так поддержать, и направляется следом за девушкой.

Мама идёт слишком спокойно, из-за чего немного напрягаюсь, она улыбается и, как только оказывается рядом, обнимает. Ледяные руки на спине вызывают мурашки, из-за чего пытаюсь вырваться, но родительница сама отпускает меня, её молчание давит и тогда задаю вопрос:

— Что сказал совет?

— Много чего, но это не важно.

— Почему?

— Вернулись судьи. Они осудили совет и забрали это дело себе, распустили совет, поставили их наследников и приняли меры, чтобы защитить клан от врагов. Новой клановой войны не будет, а так же тебя оправдали и решили отпустить в ближайшее время, но клану об этом сообщать не стали — сказали, что работы много. Поэтому как только ты немного придёшь в себя, мы отправимся домой.

— Прекрасная новость. Рад, что происходит что-то хорошее.

— Да. И вижу, ты тренировался.

— Да, но не отпускает чувство, что что-то не так.

— Болят кости, неприятная дрожь, чувствуешь, как что-то внутри рвётся. Ты про это?

— Да. У тебя было также?

— Нет. Но у брата было точно также. Единственное, что ему помогло — меньше шевелить рукой. Ну и мазь с таблетками, куда без них.

— Значит, мне тоже придётся?

— К сожалению. Каждый второй с арбалетом получает такие проблемы. Мне жаль, но это единственное, что может помочь. — Она достаёт две одинаковые тёмные баночки, протягивает мне и продолжает: — Таблетки пей, когда боль будет невыносима. А мазь используй, только если плечо ныть начнёт, понял?

— Да, мам.

— Вот и отлично. Как насчёт тренировки? Помню, когда мы с братом только получили арбалеты, отец играл так с нами.

— Как?

Мама лишь улыбается и подходит к дереву, рука пропадает в листве, но возвращается с яблоком, она подбрасывает его — и прежде чем плод начинает падать, заряжает арбалет и стреляет. После чего ловит его, возвращает болт и надкусывает наполовину расколотый плод. Как только она кивает, тянусь к болтам и с трудом заряжаю арбалет. Родительница берёт новое яблоко и подбрасывает, болт пролетает мимо и вонзается в доску забора, что окружает площадь, мама раз за разом продолжает подкидывать мишень, но я ни разу не попадаю. Когда болты заканчиваются, родительница начинает их собирать, тогда направляюсь к ней.

— Всё не так плохо. — Пытается меня успокоить мама и протянула мне снаряды.

— Я заметил.

— Идём домой, когда вернёмся в клан, будет много времени привыкнуть и натренироваться. Ты ведь уже убил с помощью арбалета.

— Потому что не нужно было целиться, их лица прям передо мной были.

— Понимаю, но лучше так.

— Возможно, но я всё равно не согласен.

Мы выходим с площади и направляемся к дому. Мост снова трясёт, мама хватает меня, но я просто смотрю вниз, в шахту, где разбирают остатки завода. Когда тряска заканчивается, направляемся дальше, родительница берёт меня за руку и тихо говорит:

— Я забыла сказать тебе, что делать, чтобы рука быстрее прижилась.

— Что?

— Нужно много воды. Лучше отмокай каждый раз перед сном и снимай протез, когда будешь дома.

— А можно?

— Да, это может помочь. Многим нашим помогает.

— А если нет?

— Тогда и будем думать.

— Понял.

Дверь со скрипом открывается, как только входим, чувствую запах эустом, снимаю обувь и встаю на потемневший от времени пол, что со скрипом перенимает на себя весь вес, как можно аккуратнее отправляюсь в комнату. Беспокойный взгляд матери не отпускает, пока не скрываюсь за дверью. Стоит закрыть — ложусь на холодный пол, но жар всё равно не отступает, прикрываю глаза, плечо пронзает боль, дрожащей рукой начинаю искать — и с громким щелчком кость отцепляется. Запах крови бьёт в нос из-за чего темнеет в глазах.

Переворачиваюсь на бок и с помощью здоровой руки встаю, еле перебираю ногами, но вхожу в ванную, ноги немного подкашиваются, прокрутив кран, еле дожидаюсь, как ванна наполнится. Стягиваю кажущуюся тяжёлой одежду и сажусь в воду, из-за холода по телу проявляются мурашки, закрываю глаза, шумно выдыхаю сквозь сжатые зубы, жар не оставляет. Тогда вновь поворачиваю кран, холодная струя льётся на голову и стекает по лицу, сколько смотрю вперёд — не знаю, но жар всё же оставляет, выключаю воду и провожу по поверхности рукой — слишком горячая.

С мелкой дрожью в теле встаю, одеваться в обычное сейчас не стоит, возвращаюсь в комнату, в шкафу много одежды, но беру свёрнутый тёмно-красный, ушитый золотом и серебром свёрток, с помощью одной руки удаётся надеть штаны, после чего направляюсь к двери, где оставил протез, перебрасываю его на кровать, и достаю из плаща таблетки и мазь, стоит открыть вторую баночку, как в нос бьёт резкий запах протухших яиц, миндаля и прогнившего мяса.

Кривлюсь и начинаю размазывать тягучую жидкость по шрамам, костям и болтам, как только заканчиваю, закрываю бутылёк и бросаю на кровать. Вторую часть одежды — халат, с трудом всё же надеваю, попытка выпрямиться заканчивается хрустом в спине, сгибаюсь от боли и начинаю собирать вещи. Стоит убрать мазь и таблетка на тумбу как протез кистью бьётся о дерево, всё тело словно пронзает иглами, неожиданно вскрикиваю, хватаясь за кость и сваливаюсь на кровать, всё тело сотрясается от боли, пока искусственная конечность неестественно выгибается. В комнату вбегает мама, выхватывает таблетки и, несмотря на мою скованность, помогает их принять, когда немного становится легче, она шёпотом спрашивает:

— Всё хорошо?

— Теперь да, не думал, что всё на столько плохо.

— Ты привыкнешь и начнёшь аккуратнее обращаться с этой рукой.

— Как быстро ты привыкла?

— За лет пятьсот? Может, даже шестьсот

— Какай ужас, отец вряд ли будет столько ждать.

— Я поговорю с ним, он поможет тебе привыкнуть.

— Уверена?

— Конечно. Он может груб и резок, но своё дело знает. Он сможет обучить тебя, как когда-то обучал меня.

— Проще указать того, кого отец не обучал. — Пытаюсь пошутить, на что мама смеётся.

— Это так, но он хороший учитель.

— Спорить не стану.

— Как ты смотришь на то, что мы отправимся домой завтра с утра?

— Прекрасно смотрю. Хочешь побыстрее уйти отсюда?

— Да, ещё скучаю по мужу, неужели ты по отцу не скучаешь?

— Скучаю, но только по нему, не стоит говорить о тренировках.

— Понимаю, временами он невыносим.

— Только если не спит и не пьёт.

— К сожалению. Но только ему не говори. — Усмехается мама, проводит по моим мокрым волосам рукой и продолжает: — Завтра мы отправимся домой.

— Наконец-то. С меня хватит грязи этого клана.

— Есть места похуже.

— И я надеюсь их не посещать ни разу в своей жизни.

— У Матери безумное чувство юмора. Уверена, она найдёт возможность.

— Посмотрим.

— Готовься мой бедный и вечно уставший ребёнок, мы скоро будем дома.

Глава 13. Колье что ведёт к слухам.

Ни один член ордена не вправе перечить высшему в иерархии в вопросах веры и его обязанностей, но в вопросах перед личной совестью каждый волен решать вопросы сам или просить суда у матери

Стараюсь игнорировать режущую боль в плече и продолжаю собирать вещи, но как только заканчиваю — выдыхаю. С явной дрожью во всём теле почти падаю на стол, на миг в глазах темнеет, из-за чего пальцы сами вцепляются в край столешницы. Пытаюсь отдышаться, но в голове звоном раздаётся знакомый смех, чтобы сдержать содержимое желудка, стискиваю зубы до противного скрежета, но голос вновь говорит:

— Как же тебе плохо, бедное дитя. Молись Матери о спасении. В таком виде ты домой не вернёшься, любой чужак во имя своих продажных создателей зарубит тебя.

— Что ты предлагаешь?

— Обратись к родителю. Калис точно знает, что делать.

— Я вряд ли дойду.

— Разумеется, нет. Но Калис рано или поздно придёт, я знаю, эти родители, что вечно переживают, — они всегда так делают.

Слышится щелчок, дверь со скрипом открывается, приоткрываю глаза, беспокойный взгляд матери бегает по моему болезненному телу. Она делает несколько шагов ко мне, холодная ладонь касается лба, из-за чего становится легче.

— Тебе плохо?

— Немного. Уверен, что справлюсь с поездкой, но не сейчас.

— Просто рука так тяжело приживается. Твой дядя мучался также.

— Я рад, что в последнее время меня так много связывает с этим ублюдком. А делать то мне что?

— Принимать «Дар матери».

— Что это?

— То, что поможет. — Она достаёт из внутреннего кармана куртки небольшой футляр и открывает его. Укол и восемь ампул с ярко-голубой жидкостью, родительница достаёт укол и одну из ампул, в несколько резких движений переливает жидкость, хватает меня за руку и вкалывает в вену, после чего тихо продолжает. — Сейчас станет легче.

Боль словно с неохотой отступает. Звон пропадает, как и темнота в глазах, тошнота отходит последней. Рассматриваю руки — они так же немного дрожат, голос молчит, как только мы встречаемся с матерью взглядами, она проводит по моему лицу рукой и протягивает футляр. Забираю небольшую коробочку и тихо спрашиваю:

— Как?

— Этого я не знаю, но знаю, что нам пора домой. Если снова станет плохо — не жди, когда станет хуже, сразу принимай лекарство. И пока рука не приживётся, старайся меньше её использовать. Я имею в виду — в принципе не трогать и как только вернёмся, на дня два лучше её снять, кости будут ныть ужасно.

— Я понял.

— Это хорошо, идём.

Спускаемся, на кухне теперь также чисто и пусто, как и в первый день. Быстро надеваю сапоги и выхожу на улицу, холодный воздух предупреждает о надвигающейся зиме, как только мама выходит, шатающиеся улочки ведут к выходу, но лениво, словно этот клан, этот маленький городок не хочет отпускать гостей, что сделали так много шума. У ворот стоит первый советник — уже новый, он намного выше прежнего, да и взгляд не проявляет ничего, кроме смертельной усталости. Стоит матери попытаться пройти мимо, как он хватает её за руку и тихо, с заботой говорит:

— Ты ведь можешь остаться здесь, Калис.

— Не могу. Я рада за тебя, Мелар, но дома меня ждут.

— Твой дом здесь. Твой ребёнок теперь тоже здесь.

— А мой муж — нет. Я бы могла бросить всё и рвануть с нашими в леса, но я всё же выбираю семью.

— Ты этого хочешь?

— Больше, чем бегать с вами по лесам и жить согласно долгу этого клана.

— Отправлять тебя тогда в клан Крови было ошибкой.

— Успокойся, друг. — Она кладёт руку на плечо мужчины и продолжает. — Наш союз сама Матерь одобрила. Рано или поздно Моран меня бы нашёл и я этому рада.

— В таком случае удачи. И да присмотрит за вами Матерь и дети её.

— И не оставит она каждого из нас.

Ворота открываются, мы направляемся вниз, молча проходим через город, в котором выглядываю черты друга, чтобы убедиться, что он жив. На выходе взгляд цепляется за старого священника, который что-то разъясняет уже знакомому хрупкому силуэту. Выдыхаю, когда понимаю: друг жив, но не решаюсь подойти, в полной тишине всходим на корабль и как только отплываем мама спрашивает:

— Почему не подошёл?

— Думаю, сейчас не стоит. Чувствую себя паршиво. —Сажусь на почерневшие доски и спрашиваю: — Кто это был?

— Ты про Мелара?

— Да, вы знакомы? Как я понял, это теперь первый советник.

— Да. Он давно ходил в учениках у прошлого советника. Если кто и сможет принести на мою маленькую родину мир и справедливость — так это он. И да мы знакомы давно, слишком давно. Наши матери были сёстрами по отцу, они безумно хотели породниться, через нас двоих. Безумно скучная история. Он ходил за мной, я была не против этого, но до того момента, пока не познакомилась с твоим отцом. Тогда моя мать злилась, ненависть к твоему отцу как раз началась из-за этого.

— Вот как, а как отреагировал он?

— Когда узнал — не разговаривал со мной восемьдесят лет. А после написал, что всё обдумал и даже если у нас ничего не вышло, он не хотел бы терять меня. Даже если мы будем просто друзья или очень дальними родственниками, поэтому когда меня вернули насильно в клан, именно он помог мне выбраться. И помог Морану пройти ко мне без крови, он хороший, просто временами слишком.

— А нашёл ли он кого-то?

— Да. Лет сорок назад женился, носил её на руках, обожал. Если коротко — всё было как в сказке.

— Но?

— Её забрали в мёртвые дочери. Ей стёрли память, а ему запретили приближаться к ней и даже разговаривать. Печальная история, после этого он так и не женился.

— Если у него нет детей, жрецы его обяжут это сделать.

— К сожалению, мне его жаль, но может он ещё влюбится. Ну или кто из Девяти решит перечить Матери, хотя понимаю, почему никто из них этого не делает. Только Девятому прощалось всё, остальные восемь не хотят встречи с последствиями.

— Кто их, кроме Матери, осудит?

— Думаешь, им этого мало? Помимо дел Девяти ещё и перед Матерью оправдываться.

— В таком случае будем надеяться, что Девятый вернётся к нам до того, как твой друг наложит на себя руки.

Мама ничего не отвечает, просто смотрит на меня и направляется к носу корабля, весь остаток пути так и проходит. Как только кораблик причаливает, сходим на землю. В конюшне стоят лошади, а не далеко от них — небольшая карета, что-то подобное вживую вижу впервые, чёрная квадратная палатка с красными шторами, ткани слишком много, чтобы увидеть её полностью, но точно можно увидеть треугольный наконечник, от которого, как водопад, спадают золотые нити.

— Гости? — Тихо спрашивает родительница.

— Или чужаки.

Мама резко тянет за ручку двери, слышится звонкий женский смех, входим, дверь с грохотом закрывается, все тут же оборачиваются. Богато украшенная женщина с наигранной улыбкой, такой цвет волос вижу вживую впервые: ярко-рыжие аккуратно собранные в пучок от которого идут золотые дорожки к ушам, где огромные золотые серьги, из-за чего мочки неприятно оттягиваются. Рядом с ней сидит мужчина, который по мерзкой улыбке и выискивающему взгляду похож на бандита, но дорогой доспех указывает на рыцарство. Впрочем, это интересует меня меньше, чем его кожа. Она темнее, чем у отца, из-за чего он выглядит настолько инородно, что мороз по коже. Молчание становится до жути неловким, тогда дядя ставит ещё два стакана и обращается к нам:

— Калис, Эвет. Рад вас видеть. Проходите.

— Кто это? — Интересуется женщина и берёт бокал.

— Моя сестра со своим сыном.

— Вот как, они совсем не похожи. — Влезает мужчина.

— Если ты про взгляд ублюдка — это у него от отца. — Гости так громко смеются, что отдаётся эхом.

— Заткнись. — Сквозь зубы цедит мать и садится за стойку. Я так же аккуратно сажусь рядом.

— Что такое, сестра? День не удачный?

— Разумеется. Я ведь тебя перед собой вижу.

— Что-то всё-таки случилось.

— Поговорим об этом позже, мы остановимся в тех же комнатах.

— Разумеется, душа моя. Только аккуратнее: в последнее время здесь вещи пропадают, так что следи за своим добром сама.

— Разумеется.

Мама залпом выпивает содержимое стакана и направляется к лестнице, я лишь с недоверием смотрю на кружку и бегом бросаюсь следом. Как только почти поднимаемся на наш этаж, женщина начала говорить:

— Уверен, что колье хорошо спрятано?

— Разумеется. Всё как вы и просили, моя леди.

— Это хорошо. Главное, чтобы императрица осталась довольна.

— Разумеется. Его выполнял такой мастер.

— Это не оправдание. Это колье стоит всех наших жизней.

— Эвет. — Слышится крик матери, из-за чего вздрагиваю и быстро оказываюсь рядом. Тогда она спрашивает: — Что не так?

— Ничего. Просто мне не нравится идея спать с чужаками под одной крышей.

— Мне тоже. Но лучше так, чем наткнутся на бандитов. Слышала, где-то рядом у них лагерь появился. Не хочу шутить с Матерью.

— Что ж. В таком случае у нас ещё пол дня и вся ночь.

— Больше отдохнёшь. — Она разворачивается и направляется к себе.

— Мам...

— Да, что такое?

— У тебя есть ещё отмычки?

— Опять хочешь что-то вскрыть?

— Нет. Просто свои потерял при падении.

— Вот как. А чем же ты волосы держишь?

Тянусь к волосам, вытягиваю отмычки, сбрасываю за воротник и показываю руки матери, она с явным недоверием осматривает их.

— Научился переплетать волосы. Но с отмычками легче.

— Ладно. Но пока не вернёмся домой, больше не получишь.

— Хорошо.

Мама достаёт с пояса несколько отмычек и протягивает мне, после чего направляется к себе, но прежде чем закрыть дверь смотрит на меня, улыбается и тихо говорит:

— Чтобы Матерь защитила тебя от проделок Третьего и его сторонников.

— И да позволит она тебе вернуться.

Как только дверь закрывается, начинаю бегать взглядом по одинаковым дверям и пытаюсь вытащить царапавшую шею отмычку. Выходит не сразу и только вплетая отмычки в волосы, понимаю: здесь должна быть самая богатая комната. Медленно по тени прохожу до конца коридора и тяну за ручку, комната закрыта — догадка подтвердилась, достаю одну из отмычек и начинаю взлом. Страх, что враг подойдёт со спины и поймает, подступает с каждым щелчком, но как только дверь открывается, оглядываюсь. Пустота и темнота коридоров перемещаются, из-за чего кажется, что кто-то смотрит, но сколько ни всматриваюсь — ничего не происходит.

Вхожу в яркую от свечей комнату. Слишком много красного: кровать, ковры и шторы, один и тот же цвет давит не меньше тьмы за дверью. Множество разной одежды раскидано по полу, словно в спешке, но сундуков всего три — а значит, меньше работы, пытаюсь понять, что в первом: звука при тряске нет, а в скважине только темнота. Второй тоже без звука. Слегка приподнимаю третий — звон привлекает внимание, тогда начинаю взлом, стоит открыть его, как взгляду открываются разные платья и бижутерия.

Закрываю сундук и начинаю взлом другого, но и там оказываются платья. В последнем — пустые коробки и футляры. Осматриваю комнату и начинаю думать, где можно спрятать хоть немного похожее на желанную побрякушку, под кроватью пусто, у подоконника, на гардине, в камине — тоже пусто, быстро проверяю постель, но ничего, тогда взгляд цепляется за стол, быстро, как могу, проверяю шкатулки. Как только поднимаю самую большую, нечто падает на пол, поднимаю футляр и открываю его, золотая полоска с огромными красными камнями, с щелчком закрываю коробочку и направляюсь к выходу, но слышится звук каблуков, прячусь в тени за ширмой у туалетного столика.

В комнату входят те двое чужаков, женщина сбрасывает туфли, снимает ожерелья и кольца, после чего с ненавистью бросила их на кровать, расслаблено садится рядом и с шёпотом спрашивает:

— Видел этого парня?

—Думаешь, это тот кого мы ищем?

— Почему нет? Глаза золотые. Какое созвездие видел?

— Созвездия не видел.

— Созвездие Лишения. У императрицы такое же.

— Разве у детей и родителей одинаковые созвездия?

— Не всегда. Но чаще всего дети до двадцати лет носят материнские созвездия. Если парень и правда сын императрицы — мы разбогатеем. А ещё империя не останется без наследника.

— Не хотел бы, чтобы то, что происходило сорок лет назад, повторилось.

— Да. Страшное было время. Мы можем его избежать. Ради империи императрица должна знать, что, возможно, хоть один из её детей жив. Дочь она уже похоронила. Если у неё будет хотя бы сын — станет проще.

— Разве телохранитель императрицы не нашёл её сына?

— Нет. Иначе мы не продолжали бы. Хоть поиски и не оправдали себя, у империи должен быть правитель, а у императрицы — наследник.

— И что ты хочешь сделать? Выкрасть его?

— Нет. Хочу узнать у него, как он попал в орден. Если отдали — значит очередной бастард. Если выкрали или не знает — можно уже говорить об этом императрице.

— Он мне кажется не дурак.

— С чего взял?

— Видела женщину рядом с ним? Это ведь одна из великих мастеров. Если он её сын, то вряд ли дурак.

— Твоя правда. Не хочется ссориться с орденом. Империя не защитит нас от их гнева. Если только, конечно, не выдаст в подарок за благосклонность.

— Вот именно. Если она его мать, так просто забрать парня не даст.

— Какая мать не хочет лучшего для своего ребёнка?

— Та, которая знает, насколько политика может быть кровавой? Она ведь воевала на стороне нынешней императрицы сорок лет назад.

— Ах да, точно. Что ж, тогда следует быть ещё осторожнее. Но всё это завтра. Иди сюда.

Мужчина улыбается, делает шаг и переплетает их пальцы, как только тянется к ней для поцелуя, женщина отодвигается, хищно улыбается и кивает в сторону столика, где я и прячусь. Он помогает возлюбленной встать, зажимаюсь в угол пока женщина смывает косметику, если она зажжёт свечи — меня будет сложно не заметить, а потому слежу за руками. Оттирая щёки, она щурится, всматриваясь в отражение. Чиркнув спичкой, быстро начинает зажигать свечи, я резко приседаю и с помощью теней прячусь под другим столиком, она какое-то время стоит, а после разворачивается, бежит и валит мужчину на кровать. Тихо выдыхаю и направляюсь к выходу в обход света.