Вопрос верности: Начало
— Я в первую очередь глава клана.
— А я в первую очередь отец. Именно поэтому мы друг друга не поймём. Если ты ждёшь, что я тебя пожалею и кинусь помогать, — то нет. Я уже не молод. Хватит с меня этого всего. Я тысячи лет пахал на орден и этот клан. Я заслуживаю сейчас спокойно не влезать в этот бред снова.
— Молодые не смогут сделать, то что делали мы. — Вновь говорит глава и немного придвигается вперёд.
— А мы не сможем сделать то, что делают они. Стали ли мы все после этого хуже?
— Ты не понимаешь. То, что ты убивал тех, на кого указали, — это не работа для ордена. Такие, как ты, просто инструмент ради блага ордена и кланов. Не стыдно поставить инструмент на кон, но сейчас иная ситуация.
— И? — Впервые вижу как отец так злится. Во взгляде нет ничего кроме ненависти, но голос остаётся таким же холодным. — Много таких инструментов, как я, согласятся с этим?
— Это не важно.
— А что важно? Останешься ли ты на своём месте? Как будут смотреть на тебя другие тебе подобные ублюдки и будут ли тебя вылизывать и смотреть в рот чуть что?
— Глава клана...
— Ответственный в первую очередь за клан и тех, кто к нему относится. А не за себя. Но ты этого не знаешь. Ты только и делаешь, что бегаешь за помощью, прячешься за своей женщиной и дочерью, отправляешь всех неугодных на убой и готов на всё, чтобы подлизаться к кому-то...
— Моран... — Перебивает мужчина друга и встаёт.
— Хватит. — Отец бьёт по столу из-за чего глава клана тут же садится. А мужчина, что стоит, вновь смотрит на отца. И тот тогда почти с криком продолжает: — Ты слишком много говоришь не о том. Ты просишь о помощи не для клана, а для себя. Просишь решить твои проблемы и дела, а не клана. Потому что клану нахрен твои проблемы никуда не упираются, но ты продолжаешь говорить не о том. Хватит этой лжи в моей жизни. Хватит твоей лжи в моём доме. Если тебя так сильно волнует клан — займись наконец-то делом, про которое ты так много пиздишь.
Стоит отцу закончить, как в доме повисает тишина. Глава клана встаёт и резко направляется к выходу, и мужчина за ним. Мы с мамой прислоняемся к стене как только те твое проходят, родительница обращается к отцу:
— Во что этот ублюдок вновь захотел тебя втянуть?
— Я тоже рад тебя вновь видеть, любовь моя. — Мама улыбается и сплетает их пальцы, как только он протягивает руку. Они целуются и после отец отвечает: — Если скажу — не поверишь.
— Говори. — Мама садится во главу стола.
— Вы тут закончили? — Входит в комнату тётя и как только видит нас, улыбается, подходит к матери со спины и обнимает: — Как же я рада, что вы вновь с нами.
— Я тоже рада, Мире. — Пытается обнять её в ответ.
Я сажусь напротив отца, как только тётя видит меня, то отпускает подругу и обнимает так сильно, что не хватает воздуха и хрустят кости, пытаюсь отстраниться, чтобы дышать, но не помогает. Тогда смотрю на отца с мольбой о помощи во взгляде. Тогда родитель стучит по столу, чем привлекает внимание девушки, и тихо говорит:
— Хватит, сестра. Парень вернуться домой не успел, а ты его убить пытаешься. Аккуратнее давай, у меня нет больше детей.
Тётя смеётся и идёт заваривать чай. Родители слишком долго смотрят друг на друга. Как только родственница ставит перед нами кружки и садится рядом со мной, тогда отец и говорит:
— Говорят, что скоро Первая вернётся. Он начал говорить о том, чтобы я сделал из одного из его внуков Девятого. Ну или из внуков Кальнерта. Они очень долго меня уговаривали, но я отказался и тогда они начали говорить о своих делах, которые помогут ордену и клану.
— Какой ужас. Зачем ему это? Хочет повторить весь тот кошмар, как при Первой?
— Я с самого начала сказал, что повторять это не стану. А Первая, если отдаст этому садисту хоть одного из своих детей, получит от меня. Она вроде как услышала, но только Матерь знает, так оно или нет.
— Фиде не глупая.
— Надеюсь. Хотя об этом мне говорить не хочется. Лучше расскажи, как у вас всё прошло.
— Это он сам тебе расскажет.
— Говорить почти и нечего. — Показываю протез.
— Нихрена себе. Ради крови Матери, зачем они тебе всю руку оттяпали?
— Опять ввязался не в своё дело.
— Уверен, что Калис мне всё расскажет. — Говорит отец, разглядывая протез. Мама лишь кивает, подтверждая слова.
— Ужас какой-то. — Тихо произносит тётя и прикрывает рот рукой.
— Это всё равно не сравнится с встречей с китом. — Отшучиваюсь, на что отец удивлённо смотрит на меня.
— Ты кита видел? Когда?
— Когда мы на лодках плыли к нашему острову. Сначала сирены, потом кит. Впервые видел этих тварей не по книжкам, которым ты меня учил.
— Мне казалось, что я ещё в молодости всех серен перебил. Жаль, что суки выжили.
— А ты был на западе империи островов?
— В основном там и убивал.
— Значит, это правда. Там самые опасные твари.
— К сожалению, нет. Самые опасные на юго-западе. Вот там с жертвами нет проблем.
— Ты начал охотиться там?
— Нет. Меня увели в земли драконов. Охотники убивают тех, на кого укажет мастер и когда скажет — тогда и идёшь. Мне было где-то двенадцать лет.
— Ещё одиннадцать тебе тогда было, брат. — Тихо поправляет его тётя и взъерошивает мне волосы.
— Да, точно. Одиннадцать. Когда меня бросили к драконам и сказали, какого нужно убить и предупредили, что отрубят руку, если убью кого-то кроме этого дракона.
— Но зачем?
— Наказание, если убиваешь кого-то кроме цели, у охотников. — Поясняет шёпотом тётя.
— Увы, находятся мастера, что до сих пор это практикуют. Но тогда это было основой, тварь я убил, но мать осталась недовольна — так как слишком долго.
— Тебя мать обучала?
— До двадцати двух моим мастером была моя мать. После моим мастером стал отец.
— Это, наверное, было ужасно.
— Учили они хорошо. Но стоило им увидеть во мне черты друг друга, как начинался какой-то кошмар. Эти двое терпеть друг друга не могли. А потому и сидели по своим кланам.
— То есть ты сам ребёнок двух кланов.
— Да, к сожалению. Мать — охотник, отец — отсюда.
— И ты что-то говорил тогда про то, что согласен с теми, кто против таких браков?
— Слушай, ребёнок. Я обожаю твою мать. Я шёл за ней, куда укажут и плевать хотел на всех, кто против. Но в каждом клане своё воспитание и идеалы, потому мы часто спорим. А есть те, кто видеть друг друга не могут и начинают делить детей и тянуть их в свой клан.
— Ты бы так не поступил?
— Нет. Сам рос без отца. Знаю, как это, когда нет одного из родителей. Да и твоей матери придётся меня убить, чтобы избавиться от меня. Ей просто не повезло, что я люблю её.
— Эй, — Мама бьёт отца по колену и спрашивает: — Не говори, что ни разу не было идей как-нибудь разойтись.
— По себе не суди, любовь моя. Пока я жив, ты никуда не денешься.
Мама смеётся, а отец пьёт чай, а после неудобно склоняется, но берёт супругу за руку. Родительница посмотрела на него и пододвигается ближе, чтобы он смог удобно сесть. У меня появляется улыбка от наблюдения за родителями, что редко так просто сидят и разговаривают. Тогда вспоминаю про дом и Лирет. Встаю — и все сразу же обращают на меня внимание, и тогда тихо говорю:
— Я домой.
— Ты и так дома. — С недоверием говорит родитель.
— Хватит, отец. Мне пора. Уверен, вам троим будет чем заняться в моё отсутствие. На тренировке я завтра вечером буду. Честно. — Выхожу из-за стола и направляюсь к выходу
— Будь аккуратнее. — Кричат вслед родители.
— Обязательно.
Выхожу на шумную улицу, криков и песен стало больше. Направляюсь к воротам и, не спускаясь к выходу, заворачиваю в один из переулков. В родном районе почти шума нет, тогда выдыхаю и направляюсь по тихим и спокойным улочкам домой. Слишком пусто, внезапно дверь одного из домов открывается — и выходят Итеар, брат Ветара, что раньше пытался меня убить. Как только наши взгляды встречаются, мы замираем. Неестественная усталость очевидна на лице мужчины, чтобы нарушить неловкость, тихо проговариваю:
— Добрый вечер.
— И тебе, Эвет. Идёшь домой?
— Да. Я знаю, что ты живёшь рядом. Если хочешь и тебе по пути, мы можем пойти вместе.
— Хорошо. — Неуверенно произносит он и несколько раз кивает.
Мы идём дальше, тишина давит, но каждый удар моего каблука отгоняет это чувство. Мужчина смотрит на меня с опаской, словно ждёт удара в спину, каким я убил его брата, но внезапно спрашивает:
— Как давно ты вернулся?
— Только что.
— Вижу, ты обзавёлся арбалетом.
— Да. Пришлось многих убить, но оно того стоило.
— Если Матери так угодно, то да, конечно.
— Уверен, только так Матери и угодно.
— Всё может быть. Нам сказали, что ты вернёшься не скоро. Не ожидал тебя увидеть.
— Мне говорили, что ты уехал с империи островов и вернёшься только через лет тридцать.
— Так и должно было быть. Но цели, которых мне сказали убрать, устроили массовое самоубийство. Так что меня дома не было всего неделю.
— Не меня одного, значит, Матерь домой возвращает.
— Похоже на то. Вот только стоит ли радоваться?
— Я рад вернуться домой, все остальные кланы какие-то странные.
— Твоя правда. За пределами клана всё выглядит неправильным.
— А ведь когда-то весь мир жил как мы.
— Может, если Девятый вернётся, все империи снова будут одной империей под его началом.
— Будем надеяться.
Как только мы оказываемся у домов, замечаю свет на третьем этаже моего дома. Мужчина, что смотрит туда же, лишь цокает и протягивает мне пачку сигарет с зажигалкой. Забираю странный подарок и тогда мужчина лишь улыбается и направляется домой и у ворот говорит:
— Удачи, Эвет. Матерь с тобой.
— С тобой тоже, Итеар. Спокойной ночи.
Мужчина вновь смотрит на мой дом и скрывается за воротами, всё же захожу. Темнота дома успокаивает, но кажется, словно что-то не так, закрываю дверь на замок и аккуратно направляюсь на вверх. Слышится знакомый смех, когда поднимаюсь на третий этаж, то слышу мужской голос. Быстро подхожу к двери и открываю и тогда эти двое сразу же вскакивают. Сердце словно защемляет, от боли темнело в глазах, а из лёгких словно выбили весь воздух. Я не ожидал видеть в постели девушку с другом.
Глава 15. Тайна империи.
Именовка стирает память, но только для того чтобы защитить бывшего безымянного, раз ты выжил,то достоин сего имени.
Второе правило. Третий раздел: Крещение холодом. Кодекс смерти.Дрожь и слабость подкашивают тело, видеть этих двоих вместе кажется чем-то неправильным, от такого предательства из лёгких выбило весь воздух, что-то внутри ноет. Смотрю на испуганные лица уже бывших возлюбленной и друга, появляется уже знакомая боль, а за ней — не менее знакомый голос:
— Какая картина. Скажи, на сколько больно видеть измену? Хотя не говори — я это чувствую, с такой болью долго не продержишься. Выгоняй этих двоих из своего дома и покури, станет легче.
— Эвет? Когда ты вернулся? — Спрашивает Лирет и только сейчас понимаю, как сильно раздражает её некогда приятный голос, но она продолжает: — Я могу объяснить.
— А есть что? — стараюсь держаться, но голос предательски дрожит.
— Эвет... — Пытается оправдаться Аэлин.
— Заткнись. — Перебиваю того, кто раньше был мне другом.
Стоит ему встать, как мне хочется его ударить. Хоть и знаю, что в честном бою я ничего не смогу сделать, но чтобы утопить боль в груди, готов и рискнуть. Он делает несколько шагов в мою сторону, стоит ему открыть рот, как бью. Протез трясёт, но я хватаюсь за плечо и смотрю на бывшего друга, что пытается встать, тогда только и могу тихо проговорить:
— Вон из моего дома.
—Эвет я могу... — Вновь пытается оправдаться девушка.
— Мне плевать на то, что ты скажешь. Это. — Указываю на них, из-за чего она прикрывается и смотрит в пол, но продолжаю: — Нельзя найти на подобное объяснений. Так что вон из моего дома.
Друг начинает одеваться, и она тоже. Тишина, всё время пока они ищут вещи, душит остатки терпения и привязанности к этим двоим. Кипящая внутри ненависть словно заставляет делать то, о чём потом буду жалеть. Как только они спускаются, следую за ними, девушка выходит, а друг разворачивается и хочет что-то сказать, но бью, что-то хрустит — либо в моём протезе, либо в его лице. Тогда парень падает на порог, пинаю его ногу, что мешает закрыть дверь, и закрываюсь на все замки, от боли в груди хотелось выть, но только сажусь на пол, утыкаюсь лбом в холодный металл двери и пытаюсь прийти в себя.
Как только дышать становится легче, встаю. Чувство грязи вокруг словно липнет к коже и одежде, поднимаюсь в комнату, подступает тошнота, теперь раздражает всё, хочется просто спалить этот дом и всё с ним. Но лишь начинаю убирать постель и собирать чужие вещи, всюду витает запах её духов и даже открытое окно не спасает от лёгкого запаха розы и чего-то цитрусового. Быстро убираю всё, что напоминает об этих двоих, собираю её вещи, спускаюсь и открываю дверь, чтобы выбросить всё. Но вижу отца, он смотрит на меня и отступает как только оставляю вещи на пороге родитель с усмешкой тихо спрашивает:
— Как я понял, ты пришёл очень вовремя?
— Давай хотя бы сейчас без твоих шуток, отец. Что ты здесь делаешь?
— Решил тебя проверить, раз ты решил пропустить тренировку.
— Что? Пропустить? Но сейчас только... Сколько сейчас времени?
— О, мальчик мой. Как же сильно тебя подкосило всё это, раз ты даже за временем не следишь.
— Сейчас ночь. Мы вернулись не так давно.
— Да, сын мой, сейчас ночь, но вернулись то вы вчера.
— Что? Ради Матери, прости. Я не заметил, просто...
— Я понимаю, сейчас легче?
— Нет. Я не знаю, может нужно время?
— Это обязательно, но позже. Может, перекурим?
— Хорошо, но пошли на балкон. Не хочу оставаться здесь.
— Очевидно почему. Идём.
Прохожу внутрь уже знакомый запах выбивает из лёгких весь воздух, из-за чего чуть не падаю, но отец резко хватает меня за руку и разворачивает к себе, его силуэт расплывается, но родитель садит ослабевшее тело на пол и достаёт из плаща какой-то футляр. Чувствую боль в сгибе локтя как от укола — и прихожу в себя когда он дотрагивается ледяными пальцами до лба и тогда тихо спрашиваю:
— Что это было?
— Протез. Из-за него тебе ударило в голову. У Калис такое тоже случается.
— У мамы так же?
— У всех, у кого протезы, рано или поздно такое случается. Особенно если тебе плохо.
— Так вот почему ты таскаешь это с собой.
— Ну да. Раньше я следил за твоей матерью, а теперь ещё и за тобой буду.
— Даже если мне будет за сотню лет, ты не перестанешь следить за мной. Я же не дурак, чтобы не понимать: ты так просто меня не оставишь.
— Потому что я люблю тебя, мой бедный ребёнок, а значит придётся следить за тобой. У тебя такая же удача, как и Калис. Именно поэтому я за вами двумя и слежу.
Смеюсь, но из-за боли в груди сгибаюсь, отец лишь хрипло и тихо смеётся, а затем протягивает руку. Тогда тянусь, но родитель указывает на протез и убирает протянутую ладонь, стоит протянуть протез как родитель помогает подняться. Мы идём наверх, в комнате с балконом слишком много бутылок, отвращение к дому возвращается, но лишь кривлюсь, пинаю бутылку и направляюсь к балкону, стоит сесть в кресло, как холод пробирает до мурашек, но возвращается привычное спокойствие. Отец садится в кресло неподалёку и бросает мне пачку очень дорогих сигарет и достаёт свой портсигар, зубами вытаскивает сигарету и быстро закуривает, после чего бросает мне зажигалку, поджигаю сигарету и протягиваю зажигалку назад, но родитель отрицательно качает головой и как только прячу в кармане железный коробок спрашивает:
— Что собираешься делать дальше?
— Ну, у меня скоро первый отбор, который я точно не пройду. А ещё мне нужно работать, я с ума уже схожу оттого, что ничего не делаю. Нет случайно какой-нибудь работы для меня?
— Работы нет. И тебе не стоит пока что об этом думать. Думай об отборе, если не пройдёшь — хотя бы выживешь, а если выживешь, то попробуешь в следующем году. Но это не значит, что нужно бросать тренировки.
— Странно слышать от тебя что-то такое.
— Просто поговорил с Калис. Вчера всю ночь говорили об этом. Она переживает, а ещё я понял, что она права. Даже если отбор ты не пройдёшь, важно, что ты выживешь и укажешь тем, кто сильнее тебя, их место.
— Последнее обязательно?
— Я уже стар, парень. Учить всех мне кости не позволяют, но тебе только семнадцать, и впереди целая вечность.
— Как измеряется старость?
— Что?
— Все говорят, что вы с матерью уже стары. Но ведь до того как я появился, ты убивал разных тварей. А когда я появился, последним, кого ты убил, был дракон. Говорили, что взмах его крыльев закрывал всю империю островов.
— Как много ты знаешь, ребёнок. Но да, я много кого убивал. Моя мать не простила бы мне, если бы я был не идеальным охотником по больным идеалам моего клана. Дракон, которого я убил, когда ты появился у нас, был больше империи островов. Но мне показалось, что убить его — самая лучшая идея, так как он был ближе и всё.
— Вот как. Ладно, с драконом понятно — ты был слишком ленив, чтобы выйти за пределы клана. Но о своих родителях ты ничего не говорил.
— Эй, я как был ленивым, так и остался. Лень не раз спасала мне жизнь. Так что советую начать заниматься тем же. Ты ведь без дела на стену как твоя мать лезешь.
— Потому что не понимаю, как можно ничего не делать.
— Очень просто: меньше инициативы — меньше работы, оскорблений и обвинений после.
— Этому тебя родители научили?
— Нет, они учили меня пахать до изнеможения. Но я с детства слишком ленив. Поэтому приходилось думать, очень много думать.
— Ты их любил?
— Нет. Я считаю: раз родитель не любит ребёнка, то и ребёнок не обязан проявлять любовь.
— Вот так просто?
— Что ты хочешь от меня услышать, ребёнок? Моя мать отправляла меня с детства на самые опасные задания и страдала каждый раз, как я возвращался. Когда отец увидел меня, то сказал, что ему жаль, что я не сдох по пути сюда. А после просто сделал мне одолжение и держал у себя на побегушках. Так же отправлял на самые опасные задания и вернул домой, как только мать узнала, что я виделся с отцом, отказалась от меня. Тогда я вновь вернулся сюда и отец только тогда согласился стать моим мастером. Тогда я думал, что всё закончилось, но нет — тогда начался мой личный кошмар длинной в несколько сотен лет.
— Они вас всех ненавидели? Или только тебя?
— Сестра больше похожа на мать. Поэтому она спокойно относилась к Мире. Но отец её не видел — её забрали жрецы. Поэтому я не знаю, как отец отнёсся бы к ней. Помимо нас у них были ещё дети. У отца было ещё три сына, но я ничего о них практически не знаю. Один умер, двое уехали и хоть мы переписываемся, но я их, скажем, плохо знаю. У матери помимо нас с Мире после родились ещё две пары близнецов, я и Мире их воспитывали, потому что матери было не до этого. А после того как отчим помер, этих детей и вовсе скинули на нас. Когда сестру забрали, думал, что в петлю полезу. Но я их воспитал, пока меня к отцу не отправили. Они тогда уже сами могли выживать. У нас с ними были прекрасные отношения. Но вот только когда я вернулся, они меня уже ненавидели. Сестра умерла, её брат-близнец сейчас мастер в клане, но это всё, что я о нём знаю. Если не считать, что не так давно он стал отцом. Близнецы старше их живут спокойно, с сестрой мы время от времени переписываемся. В последнем письме она сказала, что стала матерью, и решила на удачу назвать сына и дочь — Моран и Калис. Безумие, не иначе, но раз она этого так хочет — не осуждаю. Брат меня ненавидит, думает, это я его отца прикончил. Хоть я был бы рад это сделать, но природа решила с ним за меня разделаться. Поэтому мы с братом переписываемся, но это всё сводится всегда только к оскорблениям. Что же до меня — все говорили, что я копия отца, но загар и взгляд как у матери. Да и охочусь я как она, эти двое замечали это, потому и ненавидели меня. Я пытался перестать охотиться, старался вообще не смотреть никуда. Дома при матери я даже старался не показываться. Но нет — они находили возможности отработать свои обиды на мне.
— Как они умерли? — Единственное, что могу спросить, наблюдая за невозмутимым лицом отца.
— Мать я зарезал не далеко отсюда. Она хотела убить Калис. Отец... Ладно, буду краток: он напал на меня, мы свалились, он свернул себе шею. Вот и все сюрпризы.
— И ты так спокойно говоришь об этом?
— А как я должен говорить об этом? Раньше я хотел быть как они. Теперь я рад, что от этих двоих детей в телах взрослых мне досталась только внешность. Мире не раз удивлялась тому, что самое лучше во внешности у родителей забрал я. И поплатился за это не раз, а так как я расплатился — то ничего не должен.
— Я бы вряд ли смог убить хоть кого-то из вас двоих.
— Это ты сейчас говоришь. Потом вырастешь и вспомнишь, как я тебя гонял по тренировочной площадке. Возненавидишь и побежишь убивать меня.
— Надеюсь, что до этого не дойдёт. — Пытаюсь отшутиться, на что отец лишь смеётся и затягивается.
— Кто знает. У Матери безумное чувство юмора.
— Знаю, но ты ведь говоришь с ней. Она может тебе рассказать и своих планах.
— Ох, дитя моё. Матерь говорит стихами и загадками. Даже её собственные дети её не понимают.
— Он прав. Сука никогда нормально не разговаривает. — С болью в голове отзывается уже знакомый голос, из-за чего прикрываю лицо руками.
— Что такое? — Спрашивает отец и кладёт руку на плечо.
— Голос вернулся.
— Как вовремя. И что этот выблядок говорит на этот раз?
— Говорит, что ты прав на счёт Матери.
— Раз он знал Девятого, то жизнь и смерть Матери мог застать.
— Разумеется, Моран. Я много чего знаю. — Съязвил голос, из-за чего на мгновение потемнело в глазах.
— Мне кажется, он просто врёт. Почему же он не затыкается? Только раздражает. — Тихо почти шёпотом произношу и смотрю на дрожащие пальцы
— Не в этой жизни, парень. — Говорит голос и замолкает, из-за чего голова перестаёт болеть.
— Подожди до девятнадцати лет. Если это не поможет — обратишься к жрецам.
— Если доживу до этого.
— Не говори глупостей. Если не помогут они — поможет что-нибудь не законное.
— Ну, тогда и поговорим, но я бы не хотел обращаться к чёрному рынку.
— Если не хочешь — обращусь я.
— Надеюсь, что до этого не дойдёт, — Внезапно вспоминаю о друге и тихо спрашиваю: — Сейчас это не самое важное, что мне нужно. Могу я попросить тебя кое о чём?
— Разумеется.
— Мне нужен ворон.
— Переписываться с кем-то решил?
— За не большое путешествие познакомился с ровесником из храма здесь не далеко.
— Вот как, это печально.
— Почему?
— Мой бедный ребёнок. Мы бессмертны, чего нельзя сказать о других. Все, кто не с кланом, рано или поздно умирают. Это отвратительный опыт. Мне не хотелось бы, чтобы ты так жил. Он умрёт — и тогда в тебе что-то сломается, как и во всех нас.
— Ты тоже с кем-то дружил вне ордена?
— Меня с ними связывал вопрос верности. Но я, к сожалению привязывался сам. А через какое-то время мне приходилось их хоронить. Отходил я долго, после каждой смерти.
— Сколько раз ты так был связан?
— Три. Этого мне хватило на несколько вечностей вперёд.
— Для кого-то быть верным из-за вопроса верности не значит быть верным самому.
— Я знаю, ребёнок. Но готов поклясться тебе перед ликом Матери что я шёл за ними сам и не жалею об этом. Но повторять что-то подобное больше не хочу.
— Как думаешь, когда я получу его, это очевидно?
— Ты почувствуешь, что связан с кем-то, когда спать нормально не сможешь и будешь видеть кошмары с его или её присутствием. Если такое произойдёт — тогда и поговорим.
— Хорошо, но мне кое-что нужно, в основном для ритуала.
— Так, ворона я тебе куплю и сегодня принесу, что ещё нужно?
— Больше ничего, я собираюсь в библиотеку, после можем встретиться.
— Встретимся. Но думаю, тебе нужна ещё броня.
— Нет. Ворона будет достаточно.
— Тебе кажется, ребёнок. Отмычки ещё есть?
— Есть немного.
— Понятно, тогда что-нибудь придумаю...
— Я знаю. Но мне правда больше ничего не нужно. — Перебиваю отца и спрашиваю о том, что действительно интересует: — Ты знал, что так будет, верно?
— Ты насчёт тебя и Лирет?
— Да. Ты знал, что так будет.
— Это было очевидно.
— Почему?
— Потому что я, во-первых, мастер. Я должен видеть суть учеников. А во-вторых, я знал мать Лирет. Они не особо отличаются.
— Знал?
— Не говори, что для тебя это открытие — что дети похожи на своих родителей.
— Нет. Но разве мы похожи?
— Больше, чем тебе, наверное хотелось бы. Но мы говорим не о нас. Мать Лирет прыгала на каждого, кто может проявить силу. Чем сильнее тем лучше. Так что я не удивлён тому, что она стала такой же.