Последний Контакт

«интеллект не отдельно», а как раз слишком отдельно. У них есть добавочный контур, который работает частью роя, как распределённая вычислительная система. Он обслуживает всех няшек как своё тело: помогает, страхует, синхронизирует, но не заменяет индивидуальную моторику и мотивацию каждой.

Первое важное отличие в том, что у людей личность — не добавочный контур, а продукт общества; животное же сознание подавлено культурой. Второе отличие в том, что человек сам по себе более примитивен как животное: у няшек 208 млрд нейронов, 180 млрд — мозжечок, 16 — зрительная кора и 12 — остальная кора, а у людей всё попроще, кроме таких же 12 млрд в коре.

— Кроме зрительной коры — кажется, как у дельфинов, — добавил Кулуп.

Астра кивнула, будто это как раз то слово, которое у неё вертелось.

— То есть животная индивидуальность первична, — сказала она, — а рой — как

заботливый зонтик.

— Корректно, — подтвердил планшет.

Кулуп:

— Но это описание идиократии. Животные под управлением суперкомпьютера. У людей

как будто так же, но пока без круглых идиотов — за счёт чего общество няшек существует бесконечно дольше, я не понял.

Флюкс попросил планшет:

— Ответить Кулупу можешь?

Планшет:

— Дельфины — не идиоты, а животные с развитым мозгом. У няшек высокая

вычислительная мощность не только на движение, но и на сенсорику — по сравнению с дельфинами. А канал коллективной координации формирует не личность отдельной няшки, а свою собственную роевую личность — вероятно, даже имеющую свои цели. И тут я сам не понимаю, почему размножение себя — не такая цель.

— Спроси ещё раз, — предложил Флюкс.

Через некоторое время планшет ответил:

— Более стабильная психика индивидуума — за счёт наличия в их мозге двух

независимых личностей-симбиотов: индивидуальной животной — при более развитой ЦНС — и интегрированной в рой частички автономной личности роя; плюс высокая саморемонтируемость роевого интеллекта и роевой личности за счёт подвижности отдельной няшки: рой ремонтируется заменой/перекоммутацией узлов (индивидов), в отличие от мозга, где нейроны не мигрируют и не взаимозаменяемы.

Индивидуальность няшки — не продукт общества: у них нет школ и социализации. У них животная индивидуальность остаётся таковой после загрузки всех программ роя через световой канал. Частичка личности роя не заменяет индивидуальность няшки, а сосуществует как спутник.

У таких цивилизаций, как человеческая, всё по-другому: у вспомогательной техники как раз отсутствуют мотивация и личность, а социальная личность уникальна в каждом мозге, за счёт чего психика отдельного индивидуума

неустойчива. Поэтому человеческие институты живут на нервном ресурсе людей и регулярно «сыпятся», а у роя этот ресурс вынесен наружу и чинится узлами.

— Подтверждения нашей идее о том, что рой не заинтересован в размножении, я не

получил. Возможно, они осуществляют размножение через те самые «другие измерения» — это моя лучшая аппроксимация их объяснения, но смысла я не извлёк…

— Шизофрения, которая стала эликсиром бессмертия, — сказал Кулуп.

В комнате уже всё было разложено по местам, как после бури: Кулуп — в своём гнезде из подушек и одеял, планшет — рядом, круглый экран в шкафу продолжал медленно перелистывать чужие лица, как будто времени в нём было больше, чем в комнате воздуха. Печка дышала ровно, фонтанчик шуршал, самовар стоял как маленькая честная машина, которая делает только одно и поэтому не врёт.

Астра сидела на полу, прислонившись плечом к стене, и чесала Белочку за ушком — короткими, точными движениями, как будто это тоже часть процедуры. Белочка разомлела и распласталась на её коленях тёплым клубком, хвост торчал набок, а взгляд — спокойный и слишком взрослый для ребёнка.

Астра вдруг сказала тихо, без интонации — не как вывод, а как факт, который просто дошёл:

— По всем признакам мы в гостях у сверхразума, а вокруг — декорации.

Флюкс не ответил сразу. Он даже не повернул головы. Только пальцы на рукаве слегка сжались, как будто он проверял, что руки всё ещё его. Кулуп, который обычно всегда находил слова, тоже застыл — планшет в его руках на секунду замер так, будто перестал быть камерой и стал предметом, который надо держать осторожно.

И именно в эту паузу Белочка вдруг не сделала привычного кошачьего урчания.

Она подняла голову. Медленно. Так, что стало видно: это не “рефлекс”, не “приятно чешут” — это действие. Её стебельки засветились ярче; из горла вышла странная песня-согласие — не свист и не чириканье. Низкий, очень ровный мотив, на котором сверху лежали тонкие, как нитка, переливы. Как будто кто-то взял короткую фразу и сыграл её сразу в нескольких регистрах.

У всех троих одновременно пошли мурашки.

Это было настолько телесно, что Флюкс машинально провёл ладонью по предплечью — проверяя, не холодно ли тут вдруг стало. Кулуп моргнул, будто его ослепили, и выдохнул слишком громко для стерильной тишины.

— Белочка сказала: ты умная чертовка!!! — прошептал он, и в его шёпоте было

больше паники, чем смеха.

Флюкс поднялся резко, неуклюже — как человек, который внезапно вспомнил, что у него есть обязанности. Он шагнул к шкафу, потом обратно, потом снова к шкафу, как будто хотел что-то выключить, но не знал, что именно тут “выключается”. Два миллиарда лет внезапно перестали быть цифрой из голоса планшета и стали чем-то вроде стены, к которой ты случайно прислонился спиной.

— Чёрт… чёрт… — выдавил он. — Два миллиарда лет… это же не шутка. Какие мы

идиоты.

Никто не поправил его и не утешил. Даже Кулуп не вставил ничего “умного” и не сгладил. Он просто держал планшет, но больше не снимал — руки у него были заняты тем, чтобы не дрожать. Астра продолжала чесать Белочку за ушком, только теперь движения стали медленнее, осторожнее, как будто в этом жесте было правило: не спугнуть.

Песня Белочки закончилась так же внезапно, как началась. Она снова уложила голову на колени, как ни в чём не бывало. Но тишина после неё стала другой — плотной, как будто в комнате появилось ещё одно присутствие, которое не шумит.

И в этой новой тишине всё выглядело чуть иначе: круглый экран — как

иллюминатор, в который кто-то смотрит издалека; печка — как реквизит тепла; фонтанчик — как реквизит “уютного звука”. Даже одеяла под Кулупом вдруг стали напоминать декорации “человеческого быта”, аккуратно выложенные для того, чтобы людям было куда сесть.

Они действительно будто шагнули в другое измерение — не ногами, а смыслом. И теперь любой шорох, любой жест, даже простой вдох казались чем-то, что может быть замечено.

Кулуп продолжал — уже не тем тоном, где шутят, а тем, где человек сам себя убеждает, что он ещё контролирует голос.

— Когда мы смотрим на животных… почему-то не сильно удивляемся, что разумные

только мы. Говорим: нужна длительная эволюция. Нужны миллионы лет. Случайность. Редкое явление. А тут… ситуация фрактальная. Сверхразум не удивляется, что он — редкое явление. Просто потому что он сверху.

Он потёр лицо ладонями, как будто пытался стереть с себя последние кадры из архива.

— Я тогда в планетарии… интуитивно ощутил, что мы у Дьявола в гостях.

Астра, не отрывая пальцев от тёплой шерсти Белочки, кивнула без улыбки — слишком спокойно, чтобы это было утешением.

— Биологи приводят похожие примеры. У кошек, говорят, тоже бывает ощущение, что

люди… неполноценные. Раз мышей не ловят. Но где кошки, а где мы.

Белочка под её рукой на секунду замерла, потом снова заурчала — медленно, ровно, будто ей всё равно, кто тут кого считает неполноценным.

Флюкс, который до этого молча слушал, поднял голову.

— Кошки как вид существуют дольше нас. Уж тем более — дольше любой цивилизации.

Астра ответила так же ровно, как будто говорила про давление в баллоне:

— Да. Не всё и не всем даётся сразу.

Она почесала Белочку за ушком. И добавила уже тише, почти как заключение:

— А наш гостеприимный Демон смог.

А на круглом e-ink, с этой нелепой цветной подсветкой из шестиугольных зёрен, кадры продолжали сменяться — медленно, упрямо, без намёка на финал.

Удивительные гуманоиды шли один за другим: слишком тонкие, слишком массивные, с лишними суставами, с неправильной симметрией, с лицами, которые будто бы собирали по разным лекалам. Где-то цвет подкрашивал только одну деталь — полоску на груди скафандра, край глаза, пятно на коже — и от этого всё становилось ещё страннее, как медицинская иллюстрация, на которой отмечают самое важное.

И при всём разнообразии — ни один из них эстетикой не дотягивал даже близко до дьявольского обаяния няшек.

Случайно попадавшие в кадр няшки не старались быть красивыми. Они просто были — дьявольски очаровательны.

Флюкс стоял неподвижно, как прибитый, и только глаза у него бегали.

Кулуп давно уже не снимал.

Астра чесала Белочку за ухом — медленно, точно. Белочка разок встряхнула ушами, посмотрела на круглый экран так, как смотрят на шум, который не стоит внимания, и снова принялась умываться.

Кадры шли.

Шестиугольники наверху меняли узор.

Цвет вспыхивал и гас.

И где-то на самом дне этой ровной смены у всех троих держалось одно и то же ощущение: будто они уже давно не зрители — а часть демонстрации.

Они долго ничего не делали — и это было самым честным занятием из возможных.

Флюкс и Кулуп так и не решились выйти наружу второй раз. Опьянение на границе кислорода и усталости казалось чем-то коварным: вроде бы ты просто снял шлем и «подышал», а потом внезапно перестал быть собой. Флюкс сказал, что в таком состоянии человек может легко перепутать осторожность с уверенностью. Кулуп, не споря, только кивнул: у него после посадки вообще пропало желание спорить.

Астра, наоборот, начала жить там, где жизнь была меньше всего похожа на протокол. Учила Белочку детским стишкам. Белочка внимательно слушала и иногда повторяла довольно приятным голосочком канарейки.

Флюкс, чтобы не тратить время зря, занялся единственным делом, которое всегда приносило ему облегчение: он начал описывать.

Он достал блокнот, шариковую ручку, устойчивые ко всем космическим ветрам, и стал выписывать всё, что видел в помещении, по пунктам, как будто каждая деталь была спасательным кругом.

Материал. Фактура. Следы ремонта. Отпечатки когтей на низких уровнях. Тонкие швы, которые явно рассчитаны на другое давление. Странные крепления, которые держатся не резьбой, а каким-то глухим зацепом. Посудина, похожая на миску, но с отбортовкой так, будто из неё не едят, а выливают. Аккуратная ниша в стене и т. д.

Он даже попытался залезть повыше — туда, где много мебели. Использовал вроде бы тот же путь, что няшки: по шкафу, встал на край полки, поднялся, потянулся — и в этот момент почти сорвался.

Флюкс успел схватиться за выступ, неловко, бедром ударился о стену и замер, словно сам себя поймал за рукав: «вот так и умирают — не от цивилизации, не от вируса, а от собственного энтузиазма».

— Не надо, — тихо сказала Астра, даже не повернув головы.

Флюкс слез аккуратно, как будто извиняясь перед гравитацией.

Кулуп в это время не делал вообще ничего.

Он сидел на полу, прислонившись к шкафу, и смотрел в одну точку — туда, где у кораблей обычно бывает чувство направления. У него оно исчезло. В глазах у него было выражение человека, которому внезапно дали слишком много вселенной и слишком мало инструкции.

— Я пребываю в духовных поисках, — сказал он наконец.

Флюкс хотел было ответить, но не ответил. Он тоже в какой-то мере пребывал — просто называл это «дневником».

Няшка-астроном приехала с обедом. На своём трёхколёсном друге.

Они ели жадно. Что-то инопланетное, но в обработанном виде почти как на Земле. Что-то такое сладковатое, маслянистое. После еды все расползлись по своим углам и задремали.

И тут случилось нечто.

Им всем троим снилась одна и та же сцена.

Королева на троне.

Трон был не земной, но земной была сама женщина: плечи, руки, линия шеи, складка на платье. Только глаза — совиные. Не в поэтическом смысле, а

буквально: круг, неподвижность, ощущение, что зрачок — не отверстие, а прибор. Взгляд был не злой и не добрый, он был абсолютно безличный — как измерение.

В этом сне было странное свойство: они видели друг друга.

Флюкс видел, как Астра стоит рядом и пытается что-то сказать — и слова не идут. Кулуп видел Флюкса и пытался шутить, но шутка застревала на половине, словно кто-то выключал звук. Астра видела обоих — и ощущала, что они не просто вместе, а подключены к одному экрану.

Королева смотрела на них так, словно они были мелкой записью на полях.

И произнесла фразу — короткую, простую, без акцента. Не по-русски и не по-английски — это был «язык сна», в котором смысл приходит сразу.

Смысл был: вы свободны.

Потом сон оборвался. И в этой темноте ещё секунду держался взгляд.

Они проснулись почти одновременно.

Никаких криков, никакой героической фразы. Только три человека, которые сели так, как садятся после плохой новости, даже если её ещё не произнесли.

Астра машинально поискала Белочку. Флюкс сжал ладонь, будто в ней осталась ручка дневника, и сразу же оглядел помещение — как будто искал камеру. Кулуп долго моргал и потом выдохнул так, словно только что поднялся на гору.

— Мы… — начал он, но не закончил.

Белочка сидела рядом, очень тихо. И смотрела не на них, а куда-то поверх их голов — туда, где никакого трона быть не могло.

Флюкс медленно поднял глаза туда же.

— Мы это все видели? — спросила Астра наконец. Она старалась говорить ровно, но

голос у неё звучал, как у человека, который не уверен, что его слышат только люди.

Кулуп кивнул.

Флюкс не кивнул — он сделал хуже: достал дневник, открыл на чистой странице и, не глядя, написал одно слово.

«Королева».

Свист был тонкий, дрожащий, как у кипящего чайника, только без пара — и от этого ещё неприятнее. Он шёл не из щелей, не из замка, а как будто из самого дерева: изнутри мебели, которую ты считал мебелью.

Планшет заговорил неожиданно быстро:

— Положите меня в шкаф.

Флюкс машинально сделал шаг, будто это нормальная команда от нормального устройства. Сунул планшет внутрь.

Свист оборвался.

И планшет тут же, без паузы, выдал:

— Спасательная экспедиция села рядом с вашим разбившимся челноком. Вам нужно

срочно собираться. Полетите на дирижабле.

Слова “срочно” и “дирижабль” в одной фразе звучали так, будто кто-то вшил в них нарочно несовместимые эпохи.

— Они ждут, — сказал планшет. — Ограниченное окно.

Флюкс и Кулуп начали натягивать скафандры. Руки делали это сами, как на тренировке, где ты тысячу раз выполнял движения, не думая о том, что они означают. Астра метнулась к углу, где они складывали снаряжение, и через секунду в голосе у неё мелькнула паника.

— Шлемов нет.

Они перевернули всё. Ящик. Стол. Под одеялом. Под подушками, которые им приносили няшки. Шлемов не было.

Кулуп замер на полуслове, как будто в нём резко выключили тот клапан, который держит человека собранным.

— Это… это не смешно, — сказал он тихо. — Это уже совсем не смешно.

Флюкс повернулся к шкафу:

— Планшет. Ты не знаешь, где шлемы?

— Они изъяты, — ответил планшет без выражения.

Флюкс моргнул.

— Что значит “изъяты”?

— Информации нет. Они сообщают: вам не нужны шлемы, чтобы быстро долететь.

— Кто “они”? — спросила Астра. И сразу же поняла, что это бесполезный вопрос:

когда в мире появляется слово “они”, у тебя уже нет контроля над тем, кто за ним стоит.

Дверь приоткрылась. В проёме появилась няшка-астроном — та самая, всегда слишком точная в движениях, как будто в ней встроен метроном.

Она не вошла. Она стояла, наклонив голову, и смотрела на них так, как смотрят на животных в клетке: без злости, просто с вниманием.

И жестом позвала.

Им ничего не оставалось, кроме как выйти. В скафандрах — без шлемов.

Белочка вышла вместе с ними. Как будто это даже не обсуждалось. Она шла рядом с Астрой, хвостом касаясь её ноги, проверяя: ты здесь.

Снаружи их ждал состав. Целых три вагона — сцепленные, низкие, уверенные. И опять это ощущение: чужая цивилизация умеет делать сложные вещи так, будто это детская игрушка.

Они залезли. Дверь за Кулупом и Флюксом аккуратно закрыла няшка-служащая зоопарка.

Поезд тронулся.

Через окна мелькали подсвеченные впадины и тёмные полосы леса — не

романтический лес, а настоящий, тяжёлый, как масса. Вдали виднелись купола — знакомые по их первому блужданию, только теперь это было не “мы нашли”, а “нас везут мимо”.

— Если это спасатели… — начал Кулуп и замолчал. Он сам не знал, что хотел

сказать: “почему без шлемов?” или “почему я всё ещё жив?”.

Астра сидела, прижав Белочку к себе, и не отпускала. Белочка не сопротивлялась, только иногда поднимала голову, чтобы посмотреть в сторону движения — туда, куда их вели.

Они доехали до аэродрома — туда, где был планетарий. Всё было слишком знакомо: та же площадка, те же конструкции, только теперь в них появилась логистика, как в аэропорту.

И там действительно ждал дирижабль.

Большой. Тихий. Нереально земной по форме — и при этом явно не земной по материалам. Он завис над площадкой, силой вертикальных винтов.

И вот тут Флюкс почувствовал: то, что они называют опьянением, снова

поднимается, как волна. Не сладкое головокружение — а именно расслоение: будто мир теряет жёсткость, становится пластилином.

— Быстрее, — сказал планшет. Но планшет уже не звучал как устройство. Он звучал

как расписание.

Они поднялись внутрь.

Дальше всё пошло как в плохом кино, где монтаж вырезает важные кадры.

Флюкс сел — и через минуту понял, что не может удержать взгляд на одной точке. Кулуп попытался что-то сказать, но слова расплылись, как чернила в воде. Он уткнулся лбом в ладонь и долго сидел так, будто пытался удержать себя внутри головы.

Астра плакала. Без звука, только плечи дрожали. Она прижимала Белочку так крепко, как будто если отпустит — исчезнет последнее доказательство того, что это всё не выдумка.

Белочка вдруг поднялась — серьёзно, почти по-взрослому. Посмотрела Астре прямо в лицо.

И сказала, отчётливо:

— Ты вернёшься. Я жду.

Астра замерла.

Слёзы на секунду остановились, как будто организм тоже не решил, что делать с такой фразой: плакать дальше или начать верить.

Потом дирижабль дрогнул — и мир поехал.

Путь к месту посадки спасателей был уже не дорогой, а чередой ощущений. Они шли, или их вели, или они “были в пути” — это уже не имело значения. Флюксу казалось, что земля под ногами дышит: поднимается и опускается, как грудная клетка. Кулуп то смеялся, то злился, то вдруг молчал, будто слушал кого-то внутри.

Астра казалось, что над ними наклонилась огромная тень. Дракон. Не “настоящий”, а сонный, как метафора, но настолько убедительный, что тело начинало

подстраиваться под страх. Она шла и думала только одно: “лишь бы не раздавило”.

Потом всё исчезло.

Очнулись уже на орбите.

Белый свет. Ровный шум систем. Чужие голоса, которые звучали слишком правильно, чтобы принадлежать сну.