Последний Контакт

Она щёлкнула замком… и сняла шлем.

Астра чихнула — раз, другой, третий — так, что шлем коротко дрогнул на замках. Потом кашлянула, и на мгновение у неё покраснели глаза, будто она долго смотрела в дым.

Но дальше ничего не “поплыло”. Руки не дрожали, походка не менялась. Она просто стояла и дышала, чуть чаще обычного, как человек, который принюхался к костру и решил, что костёр можно пережить.

— Реакция как на дым конопли, — заметил Кулуп.

— Организм должен привыкнуть, — сказал Флюкс.

Астра, уже без шлема, будто успела принять решение раньше, чем закончился их спор, ответила спокойно:

— Всё, что я поняла из общения с няшками: они совершенно безобидны. И выручат

из любой ситуации. Если уж они пережили тысячи визитов из космоса, смысла нет цепляться за скафандры. Мне и так хорошо.

И пошла вниз — не оглядываясь, как будто вниз было так же логично, как сделать вдох.

— Ты куда? — окликнул Кулуп.

— Гулять. Смотреть, — бросила Астра через плечо.

Флюкс усмехнулся и пошёл за ней. Кулуп — следом, тяжело, как человек, который ещё не решил, что больше страшно: снять шлем или не снять.

На “сортировочной” Астра не пошла к лесной ветке, а свернула в противоположную сторону — тоже вниз, по другой линии.

— Ты куда? — снова позвал Кулуп.

— Снимай шлем и наслаждайся жизнью, тюлень, — рассмеялась Астра.

Флюкс молчаливо держался за ней в двух шагах, как охрана на экскурсии: вроде бы не вмешивается, но и не отпускает.

Они спускались всё ниже, и у самой границы леса воздух вдруг стал не тише, а наоборот — “звучнее”. Сначала это было похоже на дальний ветер в пустых трубах. Потом — на ритм, который улавливаешь телом раньше, чем ухом.

Флюкс остановился на секунду и прислушался.

— Если это не галлюцинация, то я слышу дискотеку в стиле чиллаут-транс, —

сказал он.

Ещё несколько десятков метров — и скала перед ними изменилась. Она была не просто камнем. В ней были формы: вырезанные, выстроенные, выведенные по краям входа, как архитектура у пещеры, только без привычной “человеческой” прямоты — плавные уступы, ступени, ниши. Внутри открывалось обширное помещение.

И там была толпа.

Няшек было много — не “несколько”, не “группа”, а именно толпа, плотная, как на концерте. И по их головам гулял свет — ритмичный, сложный, бегущий волнами. Стебельки вспыхивали и гасли, но не хаотично, а как часть общей картины: узоры перекатывались по залу, как если бы кто-то проливал цвет на движущуюся поверхность.

Музыка тоже была — и при этом, как ни странно, не было видно источника. Ни колонок, ни механики, ни “где-то спрятанного оркестра”. Звук шёл отовсюду сразу, и в нём были слои: не один ритм, а несколько, переплетённые, средней скорости, с такими поворотами, что человеческий слух хотел зацепиться за “такты”, а не успевал.

Няшки танцевали.

Не “прыгали” и не “виляли” — танцевали синхронно и точно, и синхронность была не из тех, что достигается тренировкой, а из тех, что возможна только при общем состоянии. Они двигались так, будто все знают, какой будет следующий шаг, не потому что запомнили, а потому что уже находятся в нём.

Астра вошла первой. Её не остановили. Не окружили. Не “поприветствовали”. Толпа просто продолжила движение — и это движение как будто обволокло её, приняло внутрь ритма, как вода принимает камень.

Кулуп шагнул следом и застыл у входа.

— Они не просто в трансе, — сказал он тихо. — Это единый организм. Рой.

Флюкс оглянулся: ни источника света, ни источника музыки. Только “хор” тел, стебельков и дыханий — и всё это работает синхронно, как машина, которой не нужно железо.

— Сложность их сиринкса… — пробормотал он, не сводя глаз с переливов. —

Наверное как у лирохвоста. Только лирохвост не делает этого в группе. И не делает так ровно.

Он попытался сравнить с земным опытом — и не нашёл. Ни человеческие коллективы, ни стаи животных не собирали такого общего рисунка: не только движения, но и света, и звука, и пауз.

Они стояли в пещере — трое пришельцев в чужом мире — а вокруг них танцевали няшки. И танец шёл дальше, не останавливаясь, как будто их присутствие — всего лишь ещё одна переменная, уже учтённая в общей схеме.

Танец чуть изменился — не резко, не “по команде”, а как меняется рисунок волн, когда в воду бросают камешек. Светомузыка на стебельках на секунду сдвинулась, перестроилась, и из общего роя вдруг вынырнули несколько няшек, подошли почти вплотную к людям, и начали двигаться иначе — нарочито парно, как танцующие брачный танец птицы.

Это было даже смешно, если бы не было так страшно.

Они исполняли что-то похожее на групповую бачату: шаги в тесном круге, мягкие переносы веса, и при этом — демонстрация хвостов. Пушистые хвосты взлетали и опускались перед скафандрами, как веера, а большие, почти кенгуровые бёдра описывали такие сложные дуги, что человеческий мозг не успевал решать, куда именно смотреть чтобы не смотреть.

Кулуп отступил на шаг.

Потом на два.

Потом сделал то, что делают люди, когда протоколы заканчиваются: развернулся и побежал.

Няшки расступились мгновенно — не с криком, не с суетой, а гладко, как вода пропускает всплывающий пузырёк. Танец на секунду распадался, чтобы дать ему коридор, и тут же смыкался снова, не теряя ритма и света. Его просто отпустили

— в самом буквальном смысле: сделали пространство.

Астра вдруг опустилась на пол — будто устала стоять внутри этой музыки — и легла на спину. Смотрела в потолок, в темноту пещеры, где не было ламп и прожекторов, а свет всё равно гулял по камню отражёнными переливами.

Флюкс сел рядом, тоже на пол, который оказался деревянным, осторожно, как в музее, где нельзя шуметь. Он смотрел то на Астру, то на танцующих няшек. Долго. Задумчиво. Будто пытался понять не что они делают, а что именно они считают смешным

Флюкс сам не заметил, как машинально снял шлем. Потом он уже не мог вспомнить, зачем это сделал.

И теперь, в пещере, предупреждение планшета о возможном опьянении перестало быть строчкой из перевода и стало средой.

Танец не утихал.

Сначала казалось — вот-вот будет пауза, как у людей: вдох, смена рисунка, короткое “перевести дух”. Но вместо паузы рисунок просто переливался в другой. Няшки двигались так, будто у них нет понятия “устали”, как будто усталость — это не функция мышц, а функция внимания, и внимание у них держалось общим полем. Свет на стебельках то сбивался в крупные пятна, то рассыпался мелкими точками, то снова собирался в длинные полосы, и всё это ложилось на камень, на лица, на руки, на рёбра свода — как проекция, у которой нет ни лампы, ни экрана, ни оператора.

Музыка шла отовсюду и ниоткуда. Не громкая, но насыщенная: сложная, плотная середина, редкие высокие “иглы”, низы — не басом, а телесным давлением, будто воздух сам помнит ритм. Временами хор становился тоньше — и тогда слышно было, как по камню стучат когти, как шерохатыми шагами размечают такт, как хвосты шуршат по полу, как если бы и пол был инструментом.

Флюкс, отчихавшись и прокашлявшись, несколько раз пытался прикинуть время — привычка пилота, — но внутри всё расползалось: минуты не отличались друг от друга. Движение было одинаково живым, одинаково точным, и ровно это сбивало. Если у людей массовое — это “много отдельных”, то здесь “много” не распадалось на одиночное. Тут не было “кто-то ошибся”, “кто-то сбился”, “кто-то посмотрел на пришельцев”. Были только редкие сдвиги — как если бы весь зал одновременно менял направление дыхания.

Они сидели на полу так долго, что даже страх устал быть острым. Он стал фоном. Привычным шумом, который мозг перестаёт комментировать.

Полтора часа, наконец определил Флюкс, с трудом вспомнив, что у него есть часы.

А потом всё кончилось так же без объявления, как и началось.

Не остановкой, не финальным аккордом.

Сначала в общей массе появилось странное убыстрение ритма — быстрее и быстрее,

— которое перешло в замедление, и под конец плечи опустились чуть ниже. Хвосты

перестали вспахивать воздух. Свет на стебельках стал тише — не темнее, а именно тише, как звук, который уходит не вниз по громкости, а вниз по смыслу.

Няшки начали опускаться на пол.

Каждая — в своей позе. Одна сложилась в тугой комок, как кошка. Другая вытянулась боком, подложив ногу и хвост под голову. Третья скрестила ноги в позу лотоса, сложилась пополам и ладони положила на паркет. Кто-то завалился на спину, распластав хвост веером. Кто-то остался на четвереньках, положил грудь на пол и скрутился так, что лицо смотрело в потолок.

— Иллюстрация к руководству по гимнастике йогов, — прошептал единственную фразу

Флюкс.

Астра лежала молча.

И замерли.

Стебельки “уснули” последними: ещё несколько секунд на кончиках дёргались слабые точки, как остаточное свечение, потом и они исчезли.

Тишина в пещере стала абсолютной.

Не “тихо”, а так, что уши начинают слышать себя: кровь, суставы, редкий, слишком громкий вдох. Темнота тоже была не просто темнотой — она была без ориентиров. Не было привычного “глаз привыкнет”. Здесь глазу было не к чему привыкать.

Астра рядом не шевелилась. Флюкс придвинулся ближе к тому месту, где она легла. В голове у него оставалась “последняя картинка”: потолок, рябь света, её лицо, поднятое вверх.

Прошло какое-то время — и оно опять стало неотличимым от другого времени.

Кулупа здесь не было. Он исчез из их поля ещё тогда, когда выбежал, и теперь это отсутствие ощущалось как лишний факт: если бы даже они захотели “выйти и проверить”, они бы не смогли. Коридор, через который они вошли, больше не угадывался. Кто-то закрыл дверь — теперь она могла быть справа, могла быть слева, могла быть прямо, — но “прямо” в такой темноте не существовало.

Флюкс поймал себя на том, что начинает видеть свет.

Не настоящий. Внутренний: тонкие полосы, которые сначала были похожи на след от стебельков, потом на схему, потом на карту тоннелей, которую он когда-то видел на экране — и она, карта, вдруг стала очень убедительной, как будто

действительно висела перед ним.

Астра тихо сказала в темноту — не вопросом, а как будто констатируя:

— Слышишь?

Флюкс прислушался и услышал… музыку. Ту же самую, только не снаружи. Она как будто шла из пола. Или из его зубов. Или из собственной груди. Он понял, что если сейчас ответит, то выберет между двумя реальностями: той, где они в пещере, и той, где они всё ещё “внутри танца”.

Он медленно вдохнул. Медленно выдохнул. И сделал единственное действие, которое у человека всегда одинаковое, когда надо вернуть мир в форму: включил свет.

Фонарик щёлкнул — и в первый момент показалось, что он ничего не дал. Луч упёрся в пыль и пустоту. Но через секунду проявились края: неровность пола, деревянные доски, швы между ними, следы когтей, разметка, которую они не замечали в “светомузыке”. Пещера была не природной дырой — она была обжита: тут всё было подстроено под движение.

Астра моргнула часто-часто, как человек после долгого сна. На лице у неё было то самое выражение, когда мозг не хочет возвращаться в обычное.

Флюкс поднялся, помог ей сесть, потом встать. Не торопя, не уговаривая. Он просто держал фонарик так, чтобы луч не резал глаза и чтобы в нём была дорога.

Дверь нашлась не сразу. Они шли медленно, ощупывая пространство светом: луч — шаг, луч — шаг. В какой-то момент свет упёрся в высокие деревянные ворота. Флюкс нажал на массивную ручку — по виду бронзовую.

Ничего.

Он нажал снова — чуть сильнее, — толкнул плечом, и дверь поддалась.

Флюкс, выходя, оглянулся и аккуратно закрыл дверь, потому что внутри что-то требовало завершить действие правильно.

Они прошли по коридору; Астру пришлось почти тянуть — она всё ещё была как в полусне.

Снаружи было не ярко — но после пещеры даже обычный сумрак лесного края казался прожектором. Воздух ударил в лицо холодком и запахами, которые они уже почти разучились различать. Где-то трещало, шуршало, жило.

У входа, на деревянной скамейке, весь напряжённый сидел Кулуп. Он выглядел так, будто всё это время много двигался и успел несколько раз прожить одно и то же раздражение.

— Ты без шлема уже? Вы где были? — спросил он, и это было единственное, что он

смог себе позволить вместо “вы что, совсем?”.

Астра уже шла дальше — вниз, в сторону леса, не оглядываясь, словно у неё в голове была цель, которую нельзя объяснить словами.

Флюкс пошёл за ней, Кулуп — следом, и первые пару минут они молчали так, как молчат люди, которым одинаково не хочется признавать, что их только что “переиграли” не силой и не угрозой, а… ритмом.

Кулуп первым нашёл слова — осторожно, будто проверяя на прочность:

— Слушай… а куда делись все те цивилизации, которые посещали эту планету до

нас? Получается, все эти космические развалины, которые мы находили, оставили они?

Флюкс не ответил сразу. Он посмотрел на тёмный склон, на линию тропы, на буйные переливы кустарника выше линии леса, и у него в горле на секунду возникло ощущение, что вселенная снова стала огромной и очень населённой.

— Не знаю, — сказал он наконец.

И они пошли дальше. Астра неожиданно будто пришла в себя — как после долгого сна, когда в голове щёлкает, и ты вспоминаешь, где ты и зачем.

Она остановилась, обернулась к Кулупу и сказала уже совсем ровным голосом — не тем, который был в пещере, а обычным, человеческим:

— Опьянение есть сначала. Потом привыкаешь. Флюкс сейчас переживает то же

самое, что я недавно.

Флюкс на секунду поднял на неё глаза — и сразу отвёл, как будто его поймали на чём-то личном.

Астра продолжила, уже практично, как на инструктаже:

— Так что не советую тратить кислород. Вдруг пригодится. На высоте мало

кислорода — как ты будешь идти до корабля, когда няшки разберут завал?

Кулуп посмотрел на неё так, будто она предложила выпить из лужи. Потом на индикатор. Потом туда, где вниз уходила линия леса, а вверх — камень и серпантин, и всё это в одной и той же бесконечной “вечнозакатной” подсветке.

Он тяжело вздохнул, как человек, который всё равно проиграл спор самому себе, и нехотя снял шлем.

Секунду он стоял с выражением “ну вот сейчас”, будто ждёт удара.

Потом чихнул.

Потом ещё.

Потом кашлянул — так громко и отчаянно, что это прозвучало почти торжественно, как фанфары, только в человеческом исполнении.

Кулуп попытался что-то сказать — и снова чихнул, уже не успев прикрыться. Слезы мгновенно выступили на глазах. Он замахал руками, словно мог разогнать этим воздух.

Астра первой не выдержала и прыснула.

Флюкс выдержал ровно одну секунду.

Потом согнулся пополам и рассмеялся так, как смеются люди, которых долго держало напряжение и которым наконец дали повод выпустить его без стыда. Он смеялся звонко, почти мальчишески, и это было настолько не в его стиле, что Кулуп даже на мгновение перестал кашлять, чтобы на него посмотреть.

Астра тут же стала смотреть на Флюкса так, как смотрят заботливые матери на ребёнка, который заигрался и уже не может остановиться:

— Успокойся. Дыши глубже… — сказала она автоматически, и тут же сама поняла,

что сказала, и захохотала. — Чёрт… или наоборот не дыши глубже!

Кулуп между чихами сумел выдавить:

— Очень… смешно…

И все трое снова сорвались — уже вместе, не потому что “смешно”, а потому что наконец можно было быть живыми, а не правильными.

Кулуп, отдышавшись, снова надел шлем — будто это была единственная вещь, за которую он ещё мог держаться.

Потом, не поднимая глаз, сказал глухо, уже деловым тоном:

— Флюкс… аккуратно отсоедини шланг. Я попробую просто фильтры. Пусть скафандр

прогоняет воздух, а я… без всего этого.

Флюкс посмотрел на него так, как смотрят на человека, который полез чинить ракету вилкой.

— А обратно как присоединять будешь? — спросил он. — Мы сейчас сломаем

что-нибудь. И что ты потом переставлять собрался, когда у тебя руки трясутся? Брось валять дурака.

Кулуп постоял секунду, будто решая, что сильнее: страх или упрямство. Потом раздражённо щёлкнул замками и снова снял шлем.

Первые мгновения он держался. Даже улыбнулся криво — мол, видите, нормально.

Потом лицо у него дёрнулось, как у человека, который вдохнул пыль. Он моргнул, не успел прикрыться — и чихнул. Сразу вслед — второй раз, третий. Потом кашель пошёл серией, громкий, сухой, без передышки. Он согнулся, упёрся руками в колени, словно пытался удержать грудь на месте.

Никто больше не смеялся.

Флюкс только глянул на индикатор кислорода и отвернулся — не потому что ему было всё равно, а потому что на такое лучше смотреть делом, а не глазами.

Астра подошла ближе, но трогать не стала — только сказала мягко, без шуток:

— Пойдём. Может, на ходу отпустит. Не стой столбом.

Кулуп кивнул — это вышло рывком — и выпрямился с усилием, всё ещё кашляя через раз.

Они пошли дальше.

Лес вокруг оказался всё тем же городом: настил, площадки, домики у корней, мостики в кронах. Где-то наверху мелькали силуэты, где-то тянулся ровный дымок из труб, где-то скользнула пустая тележка на боковой ветке. Жизнь няшек шла своим ходом, не подстраиваясь под их кашель и панические инженерные идеи — как идёт жизнь большого места, где трое чужих остаются просто странной деталью на фоне.

Поначалу казалось, что их просто “ведут взглядом” сверху — как в городе, где всё видно и всё учтено, но никто не считает нужным вмешиваться. Среди ветвей на дорожках где-то сверху то и дело мелькал чей-то взгляд. И каждый раз это было слишком быстро: пока люди шли по настилу, кто-то успевал пересечь крону, спуститься к корням и снова исчезнуть наверху — в трёх измерениях, без пауз, как будто высота для них такая же дорога, как и горизонталь.

Это была маленькая няшка — первый ребёнок, которого они вообще увидели на этой планете.

Чуть позже она уже шла за ними следом, аккуратно, иногда запрыгивая на деревья словно стараясь не попадаться на глаза. И стоило кому-то из людей обернуться, как она мгновенно смешно сворачивалась клубком, почти как ёжик: хвост под себя, лапы внутрь, уши прижаты — и вся поза говорила: “я тут всегда лежала, вы просто не заметили”.

Кулуп обернулся второй раз — и она повторила тот же фокус так идеально, что Флюкс даже хмыкнул. Астра посмотрела на неё на ходу — боковым зрением, слегка повернув голову, — и “ёжик” развернулся обратно в ребёнка так же быстро, как сворачивается пружина.

Когда они проходили мимо одного из домиков у корней — с трубой и тонким дымком,

— маленькая няшка вдруг решилась. Она выбежала вперёд, встала прямо перед ними

и совершенно по-человечески махнула лапой: коротко, приглашающе. Потом что-то зачирикала и показала на дверь.

— Нам… туда? — осторожно сказала Астра, больше себе, чем вслух.

Планшет молчал, как будто здесь перевод был уже лишним.

Флюкс первым сделал шаг, и дверь подалась. Внутри было тепло.

Комната оказалась простой: печка — большая, пузатая, с каменным основанием; рядом — полка с посудой и что-то вроде низкого стола. Но самая странная деталь стояла в углу: маленький бассейн, размером с большое корыто, и при этом с фонтанчиком — тонкая струйка поднималась и падала обратно, тихо шурша, как дыхание. Возле него стоял самовар — настоящий, металлический, с кранчиком, будто его притащили сюда из музея с Земли. С кранчиком и крышкой ровно там, где их и ждёшь; ножки поднимали корпус так, чтобы носик был выше чашки. Конструкция была очевидной: угли грели снизу, воду заливали сверху — и дальше форма сама нашла себя.

У печки сидели две взрослые няшки. Они держали чаши двумя лапами и пили что-то горячее, не торопясь. Увидев людей, они не вскочили и не отступили — просто чуть сдвинулись, освобождая место, как если бы гости опоздали к чаю, но всё равно пришли.

Маленькая няшка тут же взяла роль “хозяина” на себя. Она затопотала к полке, что-то защебетала и стала показывать — то на самовар, то на чаши, то на людей, то на взрослых. Её чириканье было быстрым и очень деловым, как у ребёнка, который наконец нашёл занятие важнее, чем притворяться ёжиком.

Одна из взрослых няшек поставила чашу на пол и протянула другую — пустую.

Астра взяла её первой, осторожно, двумя руками. Маленькая няшка подпрыгнула рядом, чуть ли не подталкивая: сюда, держи так, вот так. Потом ткнула лапой в кранчик самовара и снова зачирикала — уже требовательно.

Флюкс, стараясь не выглядеть смешным, налил тёплый напиток. Пахло чем-то травяным и немного смолистым — но запахи тут же упёрлись в то, что он ещё не привык доверять носу. Он только отметил, что пар поднимался мягко, а не резал горло.

Кулуп смотрел на чашу так, будто в ней мог быть протокол биобезопасности в жидком виде.

— Если это яд, — сказал он хрипло, — то он хотя бы… горячий.

Маленькая няшка, конечно, не поняла слов, но явно поняла тон: она подбежала к нему, ткнула лапой в чашу, потом в себя — и демонстративно сделала “глоток” из пустоты, как актёр в школьном спектакле. Потом ещё раз. Потом гордо выпрямилась.

Кулуп сдался и сделал маленький глоток.

Потом ещё один.

Он перестал кашлять на вдохе. Чих, который уже подступал, вдруг не дошёл до конца и рассыпался где-то в горле, как будто ему передумали выдавать команду.

Кулуп моргнул.

— О… — сказал он неожиданно нормальным голосом и попробовал вдохнуть глубже.

Никакой новой серии не последовало.

Астра, заметив это, тихо улыбнулась. Флюкс посмотрел на Кулупа так, как смотрят на прибор, который вдруг показал “норма”.

Маленькая няшка радостно зачирикала и тут же переключилась на следующую задачу: стала таскать к ним что-то вроде мягких лепёшек или ломтиков — тёплых, аккуратно сложенных, и всё время подсовывала их то Флюксу, то Астре, то снова Кулупу, как официант, который боится, что гости уйдут голодными.

Две взрослые няшки пили своё и иногда посматривали на людей — спокойно, удовлетворённо, будто всё шло ровно так, как должно идти: гости пришли, гостей надо согреть, гостям надо дать правильный напиток, чтобы они перестали шуметь своими лёгкими.

Кулуп сделал ещё один глоток и впервые за всё время выдохнул без паники.

— Ладно, — сказал он тихо, глядя в чашу. — Это… работает.

Маленькая няшка резво запрыгнула на колени к Астре и снова свернулась клубком. Взгляд уже не прятала а смотрела в глаза Астре очень по-человечески с

выражением “ну вот, я же говорила”.

Астра сияла от счастья. Флюкс и Кулуп тоже сидели розовые довольные

В домике стало по-домашнему тесно: печка дышала ровно, самовар тихо “жил” своим теплом, фонтанчик в корыте шуршал — тоже часть чаепития, не для красоты, а чтобы у комнаты был свой звук.

Астра провела пальцами за ушами няшки, уютно свернувшейся клубком у неё на коленях, и вдруг сказала самым будничным тоном:

— Маленькая няшка бегает по ветвям совсем как большая белочка.

Флюкс и Кулуп одновременно сделали одно и то же движение: как будто кто-то щёлкнул выключателем. Они резко втянули воздух, сжали челюсти и уставились в пол с видом людей, которые сейчас ни за что не засмеются.

И именно поэтому, конечно, начали.

Сначала — тихо, почти незаметно: плечи дрогнули, у Флюкса в уголках глаз выступили слёзы, Кулуп закрыл рот ладонью так, будто пытается удержать внутри что-то опасное и жидкое. Потом их обоих накрыло второй волной: они давились хохотом без звука — только судорожно дёргались, краснели и отчаянно делали вид, что им просто стало плохо.

Астра посмотрела на них внимательно, потом снова на маленькую няшку, которая сидела как ни в чём не бывало, и спокойно отметила:

— Вы, кажется, оба пьяные.

Флюкс попытался кивнуть “нет”, но кивок вышел как “да”, и от этого он едва не сполз со скамейки.

Маленькая няшка вдруг начала издавать ровное, чистое, абсолютно кошачье урчание: не свист, не песню, а именно низкое рокочущее “р-р-р”, будто у неё внутри моторчик.

Флюкс и Кулуп переглянулись. Переглядка была короткая, отчаянная и совершенно бессмысленная — и этого хватило, чтобы оба сорвались окончательно.