Помоги мне выбраться из этого мира

Это не звучало как признание. Скорее как констатация.

Между ними возникал лёгкий, почти невесомый флирт — взрослый, спокойный, без ожиданий. Они оба понимали: любви здесь нет. Есть благодарность. Есть уважение. Есть странная близость людей, связанных одним ребёнком.

Эмили хихикала, примеряя очередное платье, и качала головой.

— Вы расточительны.

— Возможно, — отвечал он. — Но это не тратится впустую.

Люсиль постепенно успокаивалась.

Она начала спать дольше. Просыпалась уже не с криком, а с тихим, недовольным хныканьем. Эмили брала её на руки уверенно, без суеты, словно делала это всю жизнь.

Дмитрий снова начал уезжать.

Сначала на несколько часов. Потом — на день. Иногда — на два.

Он больше не боялся оставлять Эмили с ребёнком.

Когда он уезжал, дом закрывался.

Себастьян выезжал в город — и возвращался до заката. Эмили не выходила за пределы сада. Дмитрий и Себастьян установили защиту: печати, настолько плотные и продуманные, что дом становился пустым местом для чужих глаз.

Со стороны это выглядело просто:

небольшой особняк,

тихая семья,

никакой суеты.

Проезжающие мимо не чувствовали ничего. Ни вампирской силы. Ни присутствия чистокровной. Ни угрозы.

Дом был закрыт от мира.

Иногда Эмили ловила себя на том, что боится.

Не за себя.

За Люсиль.

— Не уезжайте так надолго, — сказала она однажды Дмитрию, почти извиняясь. — Мне спокойнее, когда вы здесь.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Этот дом защищён, — сказал он. — И вы тоже.

Он не добавил: а если нет — я уничтожу всё, что посмеет войти.

Но она это поняла.

И всё равно предпочла бы, чтобы он был рядом.

К двум годам стало ясно:

это не спокойный ребёнок.

К трём — стало невозможно отрицать.

Люсиль была красивой. Не той сладкой, открытковой красотой, а живой, хищной — большеглазая, с упрямо сжатым ртом и взглядом, который слишком часто был осознанным. Она кричала так, будто требовала, а не просила. Она не плакала — она возмущалась.

Эмили начала уставать.

— Она меня не слышит, — говорила она Дмитрию, стоя в дверях гостиной, с Люсиль на руках, извивающейся, как маленький зверёк. — Вообще. Я говорю — нельзя, а она смотрит и делает наоборот.

Люсиль в этот момент тянулась к столу, где стояла чашка.

— Люси, нет, — строго сказала Эмили.

Чашка полетела на пол.

Люсиль засмеялась.

— Видите? — голос Эмили дрогнул. — Ей нужна жёсткая рука. Мы её балуем. Она неуправляемая.

Дмитрий улыбался.

Он сидел в кресле, расслабленно, с книгой в руках, будто всё происходящее его не касалось.

— Ей нужна любовь, — спокойно ответил он. — Только любовь. Никакой жестокости. Никакой твёрдой руки.

Люсиль, словно услышав его голос, тут же перестала визжать. Она соскочила с колен Эмили, пробежала через комнату и врезалась в него, уткнувшись лицом в грудь.

— Па… — пробормотала она, ещё плохо выговаривая слова.

Он подхватил её, усадил к себе на колени, и она тут же притихла, устроившись удобно, как королева на троне.

— Видите? — сказал он мягко.

Эмили сжала губы.

С Дмитрием Люсиль была другой.

Она могла часами сидеть у него на руках. Он читал ей сказки — не детские, а старые, странные, полные теней и лесов. Она слушала, положив голову ему на плечо, перебирая пальцами пуговицы его сюртука.

Иногда она засыпала.

Иногда — нет.

Иногда она перебивала:

— А потом?

— А он умер?

— А почему его съели?

Дмитрий отвечал на всё.

С Эмили — она была демоном.

Один день начинался с того, что Люсиль отказалась есть кашу. Она плюнула. Прямо в тарелку. Потом — в Эмили.

— Люсиль! — вспыхнула та. — Нельзя!

Люсиль рассмеялась и вскочила на стол. Прошлась по нему босыми ногами, сбивая приборы, как фишки.

— Слезай немедленно!

Люсиль побежала.

Она могла скрываться в доме часами. Пряталась под лестницей, в шкафах, за шторами. Когда Эмили наконец находила её, Люсиль закатывала истерику — громкую, злую, будто её пытались лишить законного трона.

— Ты меня не любишь! — кричала она, даже не понимая толком смысла слов.

Эмили однажды села прямо на пол рядом с ней и закрыла лицо руками.

— Я просто хочу, чтобы ты была… нормальной, — выдохнула она. — Хоть чуть-чуть.

Люсиль посмотрела на неё внимательно. Потом подошла и… дёрнула за волосы.

Себастьян наблюдал это с растущим изумлением.

— Её нужно воспитывать, — говорил он Дмитрию вечером, аккуратно вытирая следы детских ладоней со стола. — Не баловать. Это не ребёнок, это стихийное бедствие.

— Она ребёнок, — отвечал Дмитрий.

— Она чистокровная, — возражал Себастьян. — И ведёт себя соответственно.

Иногда он ловил себя на странной мысли:

и именно такая женщина…

Мысль обрывалась, как удар.

Это было взрывом в голове. Несоразмерность. Абсурд. И всё же — что-то в этом характере, в этой дерзости, в этом отказе подчиняться… он видел, почему.

И это его пугало.

Эмили всё чаще говорила:

— Она мной командует.

И это была правда.

Люсиль заставляла играть именно в то, что она хотела. Если Эмили отказывалась — следовал крик, истерика, падение на пол.

— Хорошо, — сдавалась Эмили. — Хорошо, давай ещё раз.

Она уставала. Злилась. Иногда плакала в ванной, чтобы никто не видел.

Но вечером…

Вечером она укладывала Люсиль спать.

Садилась рядом. Гладила по голове. По маленьким ножкам. Напевала тихо — почти без слов.

Люсиль засыпала быстро. Без сопротивления. С пальцами, сжимающими край её платья.

— Ты моя, — бормотала она во сне.

Эмили закрывала глаза.

— Я здесь, — отвечала она тихо. — Я здесь.

Иногда Дмитрий смотрел на Эмили и ловил себя на мысли, от которой становилось странно тепло.

Сана.

Та же усталость. Та же справедливость. Та же любовь, которая не закрывает глаза полностью.

Он вспоминал, как Сана жаловалась на маленькую Люсиль — тогда, давно.

История повторялась.

А он…

Он снова не мог ничего изменить.

Каждый раз, когда он хотел наказать Люсиль —

он замирал.

Физически.

Будто тело отказывалось повиноваться. Он оказывался на коленях перед ней, ловя её маленькие руки, прижимая к себе.

— Нельзя так, — говорил он тихо, виновато.

Люсиль смотрела на него сверху вниз.

И улыбалась.

С двух до пяти лет Люсиль стала маленькой злой принцессой.

Любимой.

Неуправляемой.

Опасно обожаемой.

Тихий вечер

К тому вечеру они оба были вымотаны.

Люсиль устроила истерику днём — из-за платья, из-за игры, из-за того, что Эмили посмотрела не так. Она кричала, швыряла игрушки, отказывалась есть, а потом — неожиданно — уснула, как будто ничего не было.

Дом затих.

Эмили сидела в гостиной, устало опустив плечи. Волосы выбились из причёски, рукава платья были закатаны. Она смотрела в огонь камина, но не видела его.

Дмитрий вошёл тихо.

— Она спит? — спросил он.

— Наконец-то, — ответила Эмили. — Если честно… я думала, что не выдержу сегодня.

Он налил вина ей. Поставил бокал рядом, не навязываясь. Они сидели молча, и это молчание не было неловким. Оно было… усталым.

— Иногда мне кажется, — сказала Эмили вдруг, — что она меня ненавидит.

— Нет, — спокойно ответил Дмитрий. — Она просто чувствует, что вы не уйдёте.

Эмили усмехнулась.

— Прекрасное оправдание для маленького тирана.

Он улыбнулся краем губ.

И в этой улыбке было что-то другое. Не отцовское. Не снисходительное.

Он это почувствовал первым.

Как взгляд задержался дольше, чем следовало. Как между ними повисло напряжение — не острое, а тёплое, вязкое. Они оба слишком долго жили в закрытом пространстве. Слишком долго были рядом. Слишком много делили — бессонные ночи, плач, страхи, ответственность.

Дмитрий подошёл ближе.

Не сразу. Не резко.

Просто оказался рядом.

Эмили подняла на него взгляд — и не отвела.

Их пальцы соприкоснулись случайно. Потом — намеренно.

Это не было вспышкой. Это было узнавание.

— Я не дам вам любви, — сказал он тихо, прежде чем что-то стало необратимым.

Он смотрел прямо, без лжи.

Эмили не отвела глаз.

— Я и не прошу, — ответила она после паузы. — Я… вряд ли вообще способна на неё теперь.

Она чуть усмехнулась.

— Но желание — это просто желание, правда?

Он кивнул.

И этого оказалось достаточно.

В спальне было темно и спокойно.

Они не спешили.

Это было не про страсть — это было про руки, которые наконец-то могли прикоснуться не к ребёнку. Про дыхание рядом. Про тепло чужого тела, которое не требовало объяснений.

Он касался её осторожно, почти внимательно.

Она отвечала — так же.

В этом не было романтики. Не было обещаний. Только два взрослых существа, которые слишком долго держали всё в себе.

Одиночество на мгновение перестало быть одиночеством.

Когда всё закончилось, они лежали рядом — не слишком близко, но и не отстраняясь.

Утром Люсиль проснулась рано.

Она выбежала в коридор, босая, с растрёпанными волосами, и громко позвала:

— Эми-и-ли!

Потом — Дмитрия.

Для неё ничего не изменилось.

Эмили осталась нянькой, которая раздражает.

Дмитрий остался центром её маленького мира.

Она не чувствовала ничего. Не подозревала. Не замечала.

Утром всё было как всегда.

Никакой неловкости. Никаких взглядов в пол. Никаких лишних слов. Эмили варила чай, Себастьян раскладывал завтрак, Дмитрий читал бумаги, а Люсиль сидела за столом, болтая ногами и выковыривая из булки изюм — только потому, что Эмили сказала, что так некрасиво.

— Я так хочу, — заявляла она, глядя прямо в глаза.

И Эмили лишь вздыхала.

Так продолжалось месяцами.

Со стороны дом выглядел тихим, почти сонным. Небольшой особняк за Лондоном, где будто бы жила обычная семья: мужчина, женщина, ребёнок. Никаких визитов. Никаких гостей. Никакого шума.

Внутри же дом был живым.

Шумным. Полным шагов, детского смеха, истерик, споров, ночных разговоров, приглушённых голосов.

Дмитрий то исчезал на несколько дней, то проводил дома целые недели. Когда он уезжал, Люсиль злилась. Она могла демонстративно игнорировать Эмили, капризничать, устраивать сцены — будто наказывала весь дом за его отсутствие.

Когда он возвращался — бежала к двери.

Она не называла его отцом. Никогда.

Для неё он был…

её.

Как любимая игрушка. Как солнце. Как что-то, что принадлежит только ей.

Иногда Эмили ловила себя на тревожной мысли — в этом взгляде было слишком много собственности для ребёнка. Но она отмахивалась. Пять лет. Фантазии. Привязанность.

Ночами дом снова менялся.

Люсиль уже спала одна. Она больше не нуждалась в том, чтобы Эмили сидела рядом до самого сна. Иногда требовала поцелуй, иногда — сказку, иногда — чтобы Дмитрий просто постоял у двери.

После этого они с Эмили уединялись.

Это стало привычкой.

Тихие разговоры. Вино. Иногда — молчание. Иногда — прикосновения, которые не требовали объяснений. Это не было тайной и не было афишируемым — просто частью их жизни.

Дмитрий не давал обещаний.

Эмили не ждала их.

И это работало.

Однажды вечером Дмитрий сказал Себастьяну:

— Я боюсь.

Он стоял у окна, глядя в сад. Люсиль спала, дом был тих.

— Чего именно? — спросил Себастьян.

— Что она вспомнит, — ответил Дмитрий. — Свою прошлую жизнь. Всё. Это должно случиться около семи лет. Я чувствую, что время близко.

Себастьян молчал несколько секунд.

— Если этого не избежать, — сказал он наконец, — к этому нужно готовиться. А не надеяться, что не произойдёт.

Дмитрий сжал пальцы.

— Я не знаю, что тогда с ней будет. И кем она станет.

— Тем, кем была всегда, — спокойно ответил Себастьян. — Просто вспомнит.

Эти слова не утешили.

Когда Дмитрий возвращался из города, он никогда не приезжал с пустыми руками.

Для Люсиль — куклы, ленты, книжки с картинками.

Для Эмили — перчатки, броши, ткани, украшения.

— Вы нас разорите, — смеялась она.

— В доме появились женщины, — однажды заметил Себастьян с невозмутимым видом. — Деньги исчезают с пугающей скоростью.

Дмитрий лишь мягко улыбнулся.

— Я слишком долго ничего не тратил.

Он не добавил — и слишком долго был один.

Денег у него действительно было больше, чем он когда-либо мог истратить. И если он мог сделать жизнь двух самых близких ему существ хоть немного легче — почему бы нет.

Так прошло ещё полгода.

Люсиль исполнилось пять с половиной.

Она стала выше. Упрямее. Умнее. Её истерики стали реже — но острее. Она всё чаще смотрела на мир так, будто проверяла его на прочность.

Иногда Дмитрий ловил этот взгляд — и в груди возникало беспокойство, которого он не мог объяснить.

Утро было слишком ранним.

Таким, когда дом ещё спит, когда свет только начинает просачиваться сквозь шторы, а тишина плотная, почти вязкая. Дмитрий спал неглубоко, с привычным напряжением в теле, но в этот раз — не один.

Эмили лежала, прижавшись к нему, тёплая, спокойная. Одеяло сползло, оставляя открытыми плечи, кожу, следы ночи, которую не нужно было объяснять словами. Это была одна из тех редких минут, когда всё казалось… сносным.

А потом раздались шаги.

Быстрые. Лёгкие. Узнаваемые.

Дверь распахнулась без стука.

— Проснись! Проснись! Проснись!

Люсиль влетела в комнату, как всегда — босая, растрёпанная, с той неуправляемой энергией, которая не знала границ. Она уже собиралась прыгнуть на кровать, когда увидела.

Она замерла.

Дмитрий под одеялом.

И рядом — Эмили.

Прижатая к нему.

Обнажённая.

Мгновение тишины — и затем визг.

Резкий. Высокий. Такой, от которого закладывает уши.

Эмили подорвалась от испуга, хватая одеяло. Дмитрий резко открыл глаза, ещё не до конца понимая, где он и что происходит.

— Почему она здесь?! — закричала Люсиль. — Почему ты с ним в кровати?!

Это было по-детски — и одновременно пугающе взрослым. В её голосе не было просто удивления. Там была ревность. Злость. Оскорблённое чувство собственности.

— Уходи! — закричала она, указывая на Эмили. — Уходи отсюда!

— Люсиль, — Дмитрий сел, натягивая одеяло. — Выйди из комнаты. Мы поговорим позже. Выйди сейчас. Дай нам одеться.

Она не слушала.

Она бросилась вперёд.

Схватила Эмили за волосы, за руку, дёрнула с силой, на которую от ребёнка никто бы не рассчитывал.

— Убирайся!

Дмитрий среагировал мгновенно.

Он перелез через Эмили, перехватил Люсиль за запястья, удерживая её руки.

— Выйди, — сказал он жёстко. — Сейчас же.

Это был первый раз, когда он говорил с ней таким тоном.

Люсиль вырвалась.

Она дёрнула руки, оттолкнулась от него и выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что дрогнули стены.

Дмитрий остался сидеть на кровати.

Он закрыл лицо ладонями.

— Прости, — сказал он глухо. — Я… я не думал, что она…

Эмили сидела, прижимая к себе одеяло. Она была бледной. Напуганной. Но не удивлённой.

— Я знала, что когда-нибудь так будет, — сказала она тихо.

Он поднял на неё взгляд.

— Это моя вина, — произнёс он. — Я слишком многое ей позволял. Слишком… — он запнулся. — Я плохо на неё влияю.

Он замолчал, затем сказал то, что, кажется, уже давно зрело внутри:

— Мне стоит уехать. На время. Может… на год.

Эмили молчала.

— Ты сама говорила, — продолжил он, — что когда меня нет, она становится спокойнее. Начинает слушать. Выравнивается. Может… так будет лучше.

Он встал, накинул халат.

— Поговорим за завтраком, — сказал он устало. — Я сейчас… мне нужно привести себя в порядок.

Он ушёл в ванную.

Эмили осталась одна.

Она завернулась в одеяло и медленно, почти машинально, пошла в свою комнату. Сердце всё ещё колотилось. В голове звенело.

Люсиль не спустилась.

Дверь в её комнату была закрыта. Оттуда доносились приглушённые, рваные всхлипы — не истерика, а именно плач, злой и обиженный, срывающийся на крик, потом снова в рыдания. Такой, какой бывает у ребёнка, который не понимает, что произошло, но точно знает — его предали.

Дмитрий и Эмили спустились вниз молча.

Эмили выглядела собранной, но в её движениях было напряжение — слишком ровная спина, слишком аккуратные жесты. Дмитрий был тих. Не отстранённый — именно тихий, будто внутри него шёл процесс, который нельзя было прерывать.

Себастьян уже накрывал на стол.

Чашки. Хлеб. Масло. Всё, как всегда. Почти издевательски обыденно.

— Она не выйдет, — сказал Дмитрий, не глядя ни на кого.

Эмили кивнула.

— Я попробую позже, — сказала она. — Сейчас… не стоит.

Они сели.

Пауза затянулась.

— Я принял решение, — сказал Дмитрий наконец.

Себастьян замер на секунду, потом продолжил ставить тарелки.

— Мне лучше уехать.

Эмили подняла на него взгляд, но не выглядела удивлённой. Скорее — настороженной.

— Надолго? — спросила она.

— Пока, — ответил он честно. — Всё будет так же. Дом, защита, вы с Люсиль. Просто без меня. У меня всё равно есть незаконченные дела… — он сделал неопределённый жест. — Политика. Совет. Старые обязательства.

Он усмехнулся — коротко, без радости.

— Навещу Вольфгангов, — добавил он. — Александра, Владимира, Василину. Посмотрю, не развалилось ли у них поместье без моего надзора.

Эмили вдруг оживилась — совсем немного, но заметно.

— Я слышала про Александра, — сказала она. — Он тот ещё… — она замялась, подбирая слово.

— Поверь, — усмехнулся Дмитрий, — в жизни всё гораздо хуже.

Он улыбнулся.

Эмили тихо хмыкнула.

Это была почти нормальная сцена. Почти лёгкая. Если бы не плач наверху и тяжесть в груди у обоих.

— А если мы не справимся? — спросила Эмили спустя паузу. — С Люсиль.

Дмитрий задумался.

— Дадим этому месяц, — сказал он. — Я буду ждать письма. Если хотя бы немного… — он поискал формулировку, — если она начнёт выравниваться. Станет спокойнее. Начнёт слушать. Хотя бы пытаться.