Помоги мне выбраться из этого мира

Мысли были пусты.

Только детство.

Дом.

Эмили.

Себастьян.

Он сам.

Больше – ничего.

Он медленно отнял руку.

– Почему же ты не вспомнила? – прошептал он самому себе.

Мысль пришла внезапно, холодно:

Неужели Инисе удалось… стереть Луку и Люсиль?

Он поправил одеяло, ещё раз убедился, что она спит спокойно, и вышел из комнаты.

Вернулся к себе.

Один.

С вопросами, на которые пока не было ответов.

Утро после той ночи было удивительно обычным.

Люсиль проснулась с лёгкой слабостью, но без страха. Температура спала, глаза были прежними, ясными. Она спустилась к завтраку сама, аккуратно, даже слишком аккуратно – словно всё ещё проверяла себя на «правильность».

Дмитрий наблюдал за ней внимательно.

– Ты чувствуешь что-нибудь странное? – спросил он, когда они остались вдвоём в гостиной.

Люсиль задумалась.

– Иногда… – она пошевелила пальцами, – как будто воздух щекочет. И будто что-то тянется отсюда, – она показала на грудь, – и сюда.

– Это нормально, – кивнул он. – Это и есть начало.

Она села напротив него, поджав ноги.

– Я теперь сильная? – спросила она с любопытством. – Прямо как ты?

– Потенциально, – ответил Дмитрий честно. – Но сила чистых – это не только мощь. Это ответственность. И контроль.

Он говорил с ней долго.

О векторах – тонких, почти невидимых направлениях силы, которые рождаются внутри и тянутся наружу. О том, что они могут быть прекрасными… и смертельно опасными.

– Если ты не будешь за ними следить, – сказал он спокойно, – они могут разорвать человека на части. Даже случайно.

Люсиль широко раскрыла глаза.

– Прямо… совсем?

– Совсем, – подтвердил он. – Поэтому ты должна научиться чувствовать своё тело. Слух. Ритм. Дыхание.

– Поэтому музыка? – догадалась она.

– Поэтому музыка, – улыбнулся он. – И танцы. И дисциплина.

Она задавала десятки вопросов.

– А я смогу вот так? – она щёлкнула пальцами.

– А летать?

– А если я рассержусь?

– А если я испугаюсь?

Он отвечал на всё. Иногда честно, иногда уклончиво.

Неделя прошла как праздник.

Дмитрий показывал ей силу – осторожно, дозированно. Как воздух может сжиматься. Как пространство чуть искажается, если правильно направить вектор. Люсиль пыталась повторить – и у неё почти получалось.

Она злилась.

– Почему у меня не выходит?! – вспыхивала она, топая ногой.

– Потому что ты торопишься, – спокойно отвечал он. – Сила не любит спешки.

– А ты всегда был таким занудным? – бурчала она.

– Да, – усмехался он. – Всегда.

Музыка стала основой.

Эмили снова сидела за пианино, но теперь чаще уступала место Дмитрию. Он не играл идеально – но играл точно. Люсиль повторяла гаммы, сбивалась, злилась, снова начинала.

– Ещё раз, – говорил он. – Не думай о нотах. Думай о дыхании.

Иногда он вставал рядом и тихо отбивал ритм пальцами по крышке инструмента. Иногда – просто слушал.

Были и танцы.

Не бальные, не красивые – сначала это были простые шаги, повороты, равновесие. Он учил её чувствовать, где начинается движение и где оно заканчивается.

По вечерам они часто сидели у камина.

Люсиль клала голову ему на плечо и спрашивала:

– А ты всегда будешь меня учить?

Он делал паузу.

– Я постараюсь, – отвечал он.

В одну из таких ночей он написал письмо Луи.

Короткое. Сдержанное. Без подробностей.

Есть ученица с очень сильным потенциалом.

Нужны занятия музыкой и слухом.

Ответ пришёл через несколько недель.

Лаконичный. Жёсткий.

Никаких девочек.

Мои правила неизменны.

Я не беру женщин в ученицы.

Дмитрий долго смотрел на письмо.

Потом сложил его и убрал.

– Жаль, – сказала Эмили, когда он рассказал. – Ты так на него надеялся.

– Я знал, что он откажет, – ответил он. – Но должен был попробовать.

Недели шли.

И всё же…

Она не помнила.

Ни снов.

Ни голосов.

Ни прошлого.

Дмитрий ловил себя на противоречивом чувстве.

С одной стороны – облегчение.

С другой – тревога.

Она должна была вспомнить, – думал он. – Но не вспомнила.

Он радовался тому, что она может начать с чистого листа. Что в её жизни не будет той боли, того разрушения, тех ошибок, которые они уже совершали.

Пусть она будет просто девочкой, – думал он. – Пусть живёт иначе.

И всё же…

Характер никуда не делся.

Манера смотреть.

Интонации.

Упрямство.

Желание контролировать.

Будто память стёрли,

а суть – осталась.

– Ты иногда смотришь на меня так, – сказала однажды Люсиль, – будто я сейчас что-то сломаю.

Он улыбнулся.

– Потому что ты можешь.

Она рассмеялась.

А он надеялся.

Надеялся, что в будущем она не наделает глупостей.

Не выйдет из-под контроля.

Не станет тем, кем была когда-то.

Так проходили недели.

Годы шли незаметно.

Дом почти не менялся, но менялась Люсиль.

Она вытягивалась, теряла детскую округлость, движения становились точнее, взгляд – внимательнее. Сила росла вместе с телом. Она уже умела держать векторы, чувствовала их направление, могла останавливать всплески, если злилась или пугалась. Не всегда – но уже чаще, чем раньше.

Дмитрий занимался с ней почти каждый день.

Иногда – жёстко.

Иногда – мягко.

Всегда – внимательно.

Он занимался и с Эмили. Эмили знала гораздо больше – не потому, что была сильнее, а потому, что была взрослой. Самоконтроль, опыт, умение терпеть и ждать делали её почти идеальной ученицей.

Люсиль это бесило.

– Почему у неё получается, а у меня нет? – злилась она, сбивая ритм на пианино.

– Потому что она прожила больше, – спокойно отвечал Дмитрий. – И потому что она умеет не спешить.

– Когда я вырасту, – бросала Люсиль, – я буду сильнее вас всех.

Эмили смеялась.

– В этом никто не сомневается, – говорила она. – Вопрос только в том, какой ты будешь.

Люсиль фыркала, но запоминала.

Проблемы начались не с силы.

Проблемы начались с вопросов.

Сначала редких. Потом – навязчивых.

– Почему я не выхожу?

– Почему я не вижу других людей?

– Почему у меня нет друзей?

– Где дети моего возраста?

Она задавала их во время прогулок по саду. У окна. За ужином. Будто проверяла: изменится ли ответ, если спросить ещё раз.

Ей было почти двенадцать.

– Ты ещё слишком слаба, – говорил Дмитрий. – Мир не безопасен для тебя.

– Я не ребёнок, – возражала она.

– Ты чистокровная, – отвечал он. – И этого достаточно, чтобы тебя убили.

Он не смягчал формулировок.

Говорил прямо.

О том, что чистая кровь нужна многим.

О том, что за каплю могут убить.

А могут сделать хуже – запереть, использовать, лишить выбора навсегда.

Люсиль слушала, сжимая пальцы.

– Но ты же рядом, – упрямо говорила она. – Ты же можешь меня защитить.

– Не всегда, – отвечал он честно. – И одного моего промаха будет достаточно.

Она тяжело вздыхала.

И всё равно просила.

– Найди способ, – говорила она тихо. – Пожалуйста. Хотя бы посмотреть. Одним глазом.

Он отказывал.

Снова и снова.

Однажды она не выдержала.

Это был обычный день. Слишком обычный. Сад, деревья, ограда, всё то же самое.

Она просто ушла.

Не далеко. Неумело. Почти наивно.

Бродила по лесу, не зная куда идти, царапая руки о ветки, сбиваясь с троп. Уставала, злилась, но не возвращалась.

Она не знала, что Дмитрий знал.

Он следил за ней с самого начала. Не вмешивался. Ждал, пока она устанет.

Когда она наконец заметила его – стоящего у дерева в стороне, спокойного, неподвижного, – она замерла.

Тяжело выдохнула.

Подошла медленно.

Внутри всё сжалось – она ждала крика. Гнева. Наказания.

Он смотрел на неё долго.

Потом сказал:

– Ты меня убедила.

Она не сразу поняла.

– Что?.. – выдохнула она.

– На следующей неделе, – продолжил он, – я вывезу тебя в Лондон. Ненадолго. Тайно. Я обещаю.

Её глаза загорелись.

– Правда?

– Правда, – кивнул он. – Но ты будешь делать всё, что я скажу.

Она кивала слишком быстро.

Слишком радостно.

С этого дня она считала время.

Читала книги о городах. О других странах. О людях. О любви.

О романтических встречах.

О тайных взглядах.

О чувствах, которые вспыхивают вдруг.

Она лежала на кровати и представляла.

Когда я выйду отсюда, я обязательно кого-нибудь встречу.

И будет любовь.

Настоящая.

Ей было двенадцать.

И в ней уже жила девочка-подросток – та, что мечтает, читает и верит.

Дмитрий это видел.

И это его пугало.

Он понимал её желание свободы.

Но понимал и другое – сколько тех, кто захочет воспользоваться ею.

Люди.

Обращённые.

Те, кто жаждет чистой крови.

И всё же он пообещал.

Вечерами он готовил новую печать – сложную, многоуровневую. Ту, что скрывала запах, силу, саму суть. Делала их обычными. Незаметными.

Днём он наблюдал, как Люсиль отсчитывает дни.

С нетерпением.

С сияющими глазами.

А сам думал лишь об одном:

Надеюсь, я не совершаю ошибку.

Утро началось с правил.

Дмитрий говорил спокойно, но серьёзно, сидя напротив Люсиль в гостиной. Она кивала слишком часто и слишком быстро – он видел это сразу.

– Ты не убегаешь, – сказал он. – Ни на шаг.

– Ты слушаешь меня во всём.

– Если я говорю «стоп» – ты останавливаешься.

– Если я говорю «уходим» – мы уходим сразу.

– Я поняла, – тут же сказала Люсиль. – Всё поняла.

Он вздохнул.

– Люсиль.

– Честно-честно, – добавила она, сияя. – Я буду самой послушной девочкой в мире.

Он знал – она уже мысленно в городе.

После этого он наложил печать.

Сначала на неё.

Воздух вокруг Люсиль будто слегка дрогнул. Очертания лица стали иными – не уродливыми, не странными, просто другими. Те же черты, но словно чужие. Запах исчез полностью. Не осталось ни намёка на чистую кровь, ни следа силы.

Потом – на себя.

В зеркале напротив теперь стоял мужчина лет тридцати: уставший, неброский, обычный. Такой, на которого смотрят – и тут же забывают.

Эта была сложная печать. Она не просто скрывала – она искажала восприятие. Любой, кто смотрел на них, видел ровно то, что было безопасно увидеть. Отец и дочь. Прохожие. Ничего важного.

Себастьян ждал у повозки. На нём – та же печать. Если вдруг встретят кого-то из знакомых – никто не узнает.

– Готова? – спросил Дмитрий.

Люсиль кивнула так энергично, что едва не подпрыгнула.

Карета выехала рано.

Лондон просыпался.

Запах мокрой мостовой, дыма, хлеба. Шум колёс, крики торговцев, звон колоколов где-то вдалеке. Люсиль прижималась к окну, не моргая.

– Там люди, – шептала она. – Посмотри, сколько людей…

Дмитрий смотрел не на город – на неё.

Они начали с простого.

Улицы.

Рынки.

Лавки.

Люсиль хотела всё.

Она останавливалась у витрин, разглядывала книги, ткани, ленты, украшения. Покупала себе странные безделушки – медальон, который тут же перестал нравиться, заколку, которую она потеряла через час, тетрадь с плотной бумагой.

– Я буду здесь писать, – сказала она серьёзно. – Про всё.

Они зашли в библиотеку.

Там пахло пылью, бумагой и тишиной. Люсиль шла между стеллажей медленно, почти благоговейно.

– Здесь столько историй, – прошептала она. – Настоящих.

– И вымышленных, – добавил Дмитрий.

– Я люблю и те, и другие.

Она рассматривала людей. Детей. Подростков. Девочек её возраста – с косами, с корзинками, с подружками.

Она смотрела жадно.

Запоминала.

Иногда слишком долго.

Он мягко касался её плеча, напоминая о правилах. Она вздрагивала и шла дальше.

Они ели в маленькой кофейне – горячий хлеб, сладости, что-то простое, но для Люсиль это было праздником.

– Здесь всё настоящее, – сказала она, вытирая губы. – Не как у нас. Не тихо.

– И не безопасно, – напомнил он.

Она закатила глаза.

– Ты всё портишь.

Он улыбнулся.

День тянулся.

Мосты.

Река.

Шум.

Люсиль устала – но не признавалась. Только под вечер стала тише. Смотрела уже не так жадно, прижималась ближе.

Возвращались поздно.

Карета ехала медленно. Город за окном гас. Фонари отражались в стекле.

Люсиль уснула, положив голову ему на плечо.

Дмитрий не двигался.

Смотрел на неё – и чувствовал одновременно всё сразу.

Тревогу.

Страх.

И радость.

С того дня поездки в Лондон стали частью их жизни.

Не часто – но регулярно.

Раз в месяц. Иногда раз в два.

Ровно столько, сколько Дмитрий мог позволить себе между делами, встречами, переговорами и тем, что он называл «работой», а на самом деле было бесконечным удерживанием мира в равновесии.

Для Люсиль это было дыхание.

Каждая поездка – как окно.

Как напоминание, что мир существует не только за оградой их поместья.

Она привыкла к городу. К шуму. К людям. К лицам, которые мелькали и исчезали. Она уже не цеплялась за каждую витрину, не замирала от каждого звука. Она училась быть незаметной – как учил её Дмитрий.

И чем старше она становилась, тем больше замечала не город.

А его.

Она видела, каким он становился вне дома.

Сдержанным.

Холодным.

Безупречно вежливым.

Как он разговаривал с людьми – ровно, без лишних слов. Как смотрел – не в глаза, а сквозь. Как слушал – так, что собеседнику казалось, будто его слышат, хотя на самом деле Дмитрий уже был на шаг впереди.

Это завораживало.

Раньше он был просто её.

Теперь – кем-то большим.

И это чувство было новым. Не детским. Не наивным.

Она ловила себя на том, что наблюдает.

Как он стоит.

Как двигается.

Как молчит.

Как иногда – совсем редко – уголок его губ приподнимается, когда он читает особенно абсурдный отчёт или письмо. Как он держит перо, когда подписывает бумаги, будто это продолжение его руки.

Эти детали застревали в голове.

Она думала о них дольше, чем следовало.

Ближе к пятнадцати он пообещал ей большее.

– На следующий день рождения, – сказал он, – мы поедем дальше. Не только Лондон. Возможно – корабль. Европа. Несколько месяцев.

Она не спала потом почти всю ночь.

Четыре месяца.

Другие страны.

Море.

Это звучало как сказка.

Дома всё было иначе.

Чем старше становилась Люсиль, тем дальше становился Дмитрий.

Почти незаметно – но неотвратимо.

Он больше не укладывал её спать.

Не сидел у кровати.

Не гладил по голове.

Только короткое:

– Спокойной ночи, Люсиль.

Она уже не бежала к нему при встрече. Не прыгала. Не обнимала.

Один раз попыталась – и этого хватило.

Он мягко, но отчётливо отстранился.

Ни слова. Ни резкости.

Этого было достаточно.

С тех пор она просто смотрела.

Он дарил ей подарки – но другие. Платья. Книги. Украшения. Он больше не распаковывал их с ней. Просто оставлял.

Она понимала.

Она больше не была ребёнком.

Но внутри что-то менялось быстрее, чем она успевала осознать.

Она всё чаще ловила себя на мыслях, которые не умела назвать. Не умела сформулировать. Это было не желание – скорее потребность. Быть ближе. Быть замеченной. Быть важной.

Не как девочка.

Как кто-то другой.

Она торопилась расти – в мыслях. В книгах. В воображении.

И чем холоднее становился Дмитрий, тем сильнее в ней крепло это странное, тревожное чувство.

Желание обладать.

Не делить.

Не отпускать.

Она не знала, откуда это.

Но оно было знакомым.

Будто эхо чего-то забытого.

Лука в ней просыпался —

без имени,

без памяти,

без понимания.

Только с ощущением, что то, что ей дорого, должно принадлежать только ей.

Ночь была тихой.

Слишком тихой – той тишиной, в которой любой звук кажется угрозой.

Люсиль резко проснулась, будто её вырвали из глубины. Воздух застрял в груди, сердце билось так сильно, что казалось – его слышно в стенах. Всё тело было мокрым от пота и одновременно холодным, словно её вытащили из ледяной воды.

Плечи дрожали сами по себе.

Комната была тёмной – не просто без света, а пустой. Тени в углах казались слишком густыми, потолок – слишком низким. Она не могла заставить себя лечь обратно.

Не думая.

Не размышляя.

Просто – побежала.

Коридор, лестница, ещё коридор – босые ноги скользили по полу. Она распахнула дверь комнаты Дмитрия и почти влетела внутрь. Не осознавая, что делает, она забралась на кровать и нырнула под одеяло, свернувшись клубком у самого края.

Не прижимаясь.

Но зная – он рядом.

Дмитрий проснулся сразу.

Он приподнялся, повернулся к ней.

– Люсиль, – тихо сказал он. – Что ты здесь делаешь? Ты уже не ребёнок, и ты не должна…

Он замолчал.

Она дрожала.

Даже под одеялом это было видно – мелко, неостановимо. Он протянул руку и осторожно коснулся её плеча. Кожа была холодной и влажной.

– Что случилось? – спросил он уже другим тоном. – Ты вся дрожишь.

Она не отвечала.

Глаза были широко раскрыты, застывшие, как у человека, который всё ещё там. Она лежала к нему спиной.

Он аккуратно попытался повернуть её.

– Люсиль.

Её губы шевельнулись.

– Сон… – выдавила она. – Мне приснился сон.

Дмитрий встал, зажёг свечу. Огонь вспыхнул от его ладони мгновенно, мягко. Свет разрезал тьму, отогнал тени.

Он сел рядом с ней, ближе, но не касаясь слишком сильно. Положил ладонь ей на голову – успокаивающе.

– Расскажи.

Она смотрела на него, будто проверяя – можно ли. Потом заговорила, сбивчиво, торопясь.

– Там был подвал… очень большой. И в середине – печь. Огромная. Железная. Страшная.

Она замахала руками, пытаясь показать размер.

– В ней… за дверцей… лица. Много. Детские. Они кричали. Они плакали. И было… существо.

Она замерла, пытаясь вспомнить.

– Я не помню, как оно выглядело. Оно было большое. Очень. Я боялась, что попаду туда. Я шла… там было много лестниц… и они всё кричали…

Её голос сорвался.

– Я не хотела туда… – прошептала она. – И потом я проснулась.

Дмитрий слушал молча.

Он знал.

Знал, что это не просто сон.

Знал, что память начала искать выход.

Он снова погладил её по голове.

– Это всего лишь сон, – сказал он ровно. – Ты в безопасности.

Она смотрела на него, всё ещё дыша неровно.

Он прикоснулся к её виску.

Сила отозвалась сразу. Ладонь засветилась слабым синеватым светом – почти незаметным. Он наклонился и что-то прошептал – тихо, очень тихо, слова были старыми, не человеческими.

Напряжение в её теле начало уходить.

Взгляд стал пустее.

Ровнее.

Мысли – тише.

Он осторожно убрал руку, проверил дыхание. Люсиль уже снова засыпала, не зная, что именно уходит.

Сон растворился.

Образы стерлись.

Осталась только усталость.

Дмитрий сидел рядом ещё долго.

Утро было самым обычным.

Слишком обычным – таким, будто ночью ничего не произошло.

Солнечный свет проникал в столовую сквозь окна, на столе уже стоял чайник, хлеб, масло. Дмитрий сидел за столом, спиной к окну, и пил кофе, просматривая какие-то бумаги. Он выглядел собранным, спокойным, будто ночь прошла без малейшего волнения.

Люсиль вошла, остановилась на пороге – и тут же скрестила руки на груди.

– И зачем ты это сделал?

Дмитрий поднял взгляд.

– Что именно? – спокойно спросил он.

– Зачем ты меня притащил к себе на кровать? – с вызовом сказала она. – Почему я проснулась у тебя?

Он замер.

На мгновение – едва заметно.

Потом медленно отставил чашку и провёл пальцами по переносице, будто собираясь с мыслями.

Сон стёрся. И не только он.

– Я тебя никуда не тащил, – наконец сказал он. – Ты сама пришла. Похоже, ты ходишь во сне.

Люсиль прищурилась.

– Ты хочешь сказать, что я… – она ткнула пальцем себе в висок, – с головой не дружу? Что я просто встала и пошла?

Она села напротив него – на своё обычное место, демонстративно громко отодвинув стул.

– Я никогда не ходила во сне.

В этот момент вошла Эмили с чайником и, уловив настроение, мягко улыбнулась.

– Вообще-то, – сказала она, наливая чай, – я читала об этом. Такое бывает. Некоторые люди встают ночью и ходят, а потом ничего не помнят. Это называют… кажется, лунной болезнью.

– Вот! – тут же подхватил Дмитрий, ухмыльнувшись. – Видишь? Я не единственный, кто так думает.

Люсиль посмотрела на Эмили, потом снова на Дмитрия.

– Вы просто оба решили меня зачем-то перетащить, – заявила она. – Я это знаю. И я это докажу.

– Интересно, как? – спокойно спросил он.

– Найду улики, – серьёзно сказала она. – Или поймаю вас на лжи.

Эмили рассмеялась тихо, почти ласково.

– Ты слишком много читаешь детективов, – сказала она. – Съешь хлеб, пока не остыл.

– Я всё равно вам не верю, – буркнула Люсиль, но к еде потянулась.

Разговор постепенно перешёл в привычное русло. Дмитрий сделал вид, что полностью погружён в бумаги, иногда бросая короткие, ироничные замечания. Эмили умело сглаживала углы, переводя всё в шутку.

Но Люсиль время от времени бросала на них подозрительные взгляды.

Она не помнила, как оказалась в спальне Дмитрия.

Но была уверена – что-то здесь не так.

Позже, ближе к полудню, Эмили позвала Люсиль к себе.

Комната была светлой, спокойной, пахла чаем и чистым бельём. Эмили усадила её рядом и некоторое время молчала, подбирая слова.