Помоги мне выбраться из этого мира

Он посмотрел на Эмили внимательно.

— Тогда я подожду. Я вернусь только тогда, когда она станет хотя бы сносной. Когда она перестанет вести себя так, будто весь мир принадлежит только ей.

— А если нет? — тихо спросила Эмили.

— Тогда я вернусь раньше, — ответил он. — И буду искать другой способ повлиять на неё. Потому что… — он сжал пальцы. — Так дальше нельзя.

Себастьян поставил последнюю чашку и наконец вмешался:

— Это разумное решение, — сказал он. — Потому что вы действительно не можете сказать «нет» этой маленькой злобной девочке.

Дмитрий медленно поднял на него взгляд.

Холодный. Предупреждающий.

Себастьян лишь ухмыльнулся.

— Я говорю это без упрёка, — добавил он спокойно. — Просто как факт.

Дмитрий ничего не ответил.

Он не стал завтракать.

Поднялся из-за стола, отодвинув стул.

— Я соберу вещи, — сказал он. — Потом поговорю с ней.

И ушёл.

В своей комнате он двигался быстро, почти механически. Небольшая сумка. Самое необходимое. Он не собирался исчезать навсегда — и потому не брал лишнего.

Каждый звук из коридора отдавался в висках.

Он остановился у двери.

Глубоко вдохнул.

И направился в комнату Люсиль.

Когда Дмитрий постучал, плач за дверью оборвался мгновенно.

Будто его никогда и не было.

Прошло несколько секунд — слишком длинных для ребёнка, — и дверь приоткрылась. Люсиль стояла на пороге, вся красная, с опухшими глазами, со следами слёз на щеках. Она молча отступила в сторону, пропуская его.

Дмитрий вошёл.

Комната пахла детством: игрушками, тканью, теплом. Он закрыл дверь, наклонился, поднял Люсиль на руки — она не сопротивлялась — и отнёс её к кровати. Посадил, сел напротив, на край.

Она смотрела на него зло.

Не просто обиженно — оскорблённо. В этом взгляде было слишком много осознанности для её возраста.

Он осторожно стёр большим пальцем слезу с её щеки.

— Я не буду объяснять тебе то, что ты видела утром, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Ты должна понимать, как делать нельзя. И ты не должна вмешиваться в отношения взрослых.

Люсиль сжала губы.

— Это не твоё дело, — добавил он. — И так больше быть не должно.

Она молчала, но плечи дрожали.

Он замялся.

Слова не складывались.

— Мне… — начал он и замолчал, подбирая формулировку, которая не ранит сильнее. — Мне нужно уехать. У меня накопилось слишком много дел за то время, пока я… был занят домом.

Он поднял взгляд.

— Я уеду на год. Возможно, дольше. И я не могу взять тебя с собой.

Лицо Люсиль изменилось мгновенно.

Злость исчезла, будто её и не было. Осталась паника.

Она вскочила, бросилась к нему и вцепилась в шею, так крепко, будто боялась, что он исчезнет прямо сейчас.

— Ты бросишь меня? — закричала она. — Ты опять бросишь меня одну?!

Дмитрий похолодел.

Он замер, прижимая её к себе.

Опять?

Неужели…

Мысль ударила резко, почти болезненно.

Она вспомнила?

Уже?

— Что ты имеешь в виду? — выдавил он.

Люсиль всхлипнула, вцепляясь сильнее.

— Ты всё время уезжаешь! — выкрикнула она. — Ты бросаешь меня с ними! И сейчас опять! Надолго!

Это была не память.

Это была манипуляция.

Детская. Инстинктивная. Отчаянная.

Дмитрий тяжело выдохнул — и одновременно почувствовал облегчение. Нет. Она ничего не вспомнила. Пока нет.

Но мысль осталась.

Даже если она не исправится…

До семи лет я должен быть здесь.

Потом будет поздно.

Он не сказал этого вслух.

— Я буду по тебе скучать, — сказал он тихо. — Очень. Но я обязательно вернусь. Как бы долго это ни казалось — это закончится.

Люсиль трясла головой.

— Пожалуйста… — повторяла она, захлёбываясь. — Пожалуйста, не уезжай. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста…

Внутри у него всё перевернулось.

На миг — всего на миг — вспыхнуло другое воспоминание.

Руки Луки.

Тот же отчаянный захват.

Тот же голос:

«Пожалуйста… я же так тебя люблю…»

Дмитрий резко оборвал эту мысль.

Нет.

Он вспомнил другое.

Как когда-то Люсиль воспитывала Сана.

Как её характер был резким, но управляемым.

Как Сана жаловалась — но Люсиль хотя бы пыталась слушаться.

Потому что его тогда не было.

Потому что она была просто ребёнком.

Эмили справится, — подумал он. — Возможно, даже лучше.

Он осторожно отодвинул Люсиль от себя.

— Мне пора ехать, — сказал он тихо. — Я буду очень, очень по тебе скучать. Но я вернусь. Обещаю.

Он погладил её по голове. Поцеловал в лоб. Ещё раз прижал — и встал.

Вышел.

Люсиль подошла к окну.

Во дворе Себастьян уже готовил карету. Рядом стоял незнакомый мужчина — кучер. Он проверял упряжь, поправлял поводья.

Дмитрий вышел из дома.

Сел в карету.

Дверь закрылась.

Лошади тронулись.

Карета уехала.

Люсиль не заплакала.

Её лицо стало пустым. Холодным. Будто время вокруг неё остановилось.

Она просто смотрела.

Когда в комнату вошла Эмили, Люсиль даже не обернулась.

Эмили остановилась у двери, тяжело выдохнула.

— Пойдём завтракать, — сказала она тихо.

Ответа не было.

Эмили постояла ещё секунду — и вышла, закрыв дверь.

Первые дни были самыми странными.

Люсиль не кричала.

Не устраивала истерик.

Не ломала дом.

Она просто замкнулась.

Неделю она почти ни с кем не разговаривала. Ходила тихо, как тень. Могла часами сидеть у окна или в углу комнаты, не играя, не двигаясь. Она ела только тогда, когда голод становился невыносимым — когда начинал болеть живот. Пила воду без просьб, без капризов, как будто это было чем-то обязательным, но не желанным.

Эмили наблюдала с тревогой.

— Это хуже, чем истерики, — сказала она однажды Себастьяну.

— Это ожидание, — ответил он. — Она ждёт.

Но ожидание не длилось вечно.

Через неделю Люсиль словно вспомнила, кем она была.

Она снова стала дерзкой.

Снова кричала.

Снова проверяла границы.

Она пыталась манипулировать Эмили — плачем, упрямством, показным неповиновением. С Себастьяном — молчанием, вызывающим взглядом, резкими выходками. Всё вроде бы вернулось на круги своя: хлопанье дверями, резкие слова, демонстративное «я не буду».

Но чего-то всё равно не хватало.

Она ждала шагов.

Ждала голоса.

Ждала возвращения.

Месяц прошёл. Потом второй.

И Дмитрий не возвращался.

Это осознание пришло не сразу. Оно подкрадывалось — в мелочах. В том, что никто больше не подхватывал её на руки без причины. В том, что никто не позволял ей «ещё пять минут». В том, что слово «нет» вдруг стало означать именно нет.

И Люсиль начала… меняться.

Сначала — почти незаметно.

Она стала иногда слушаться.

Не всегда. Не охотно. Но — иногда.

Могла встать утром без скандала. Почистить зубы, ворча, но не убегая. Спуститься к завтраку вовремя, а не через час, демонстративно голодная.

Она всё ещё сопротивлялась — но уже не так яростно.

В какой-то момент в её голове родилась мысль.

Детская. Простая. Логичная.

Если он не возвращается — значит, мне нужно найти его самой.

Она представляла, как станет взрослой. Умной. Сильной. Как сама приедет туда, где он. Как он удивится. Как обрадуется.

Это были фантазии.

Но именно они заставили её стараться.

Она начала учиться верховой езде — без истерик.

Без швыряния яблоками в лошадь.

Без крика.

Музыка сначала злила её. Пальцы не слушались. Ноты казались бессмысленными. Но она упрямо сидела за инструментом, потому что Эмили сказала: «Это важно».

Чистописание раздражало.

Но она делала.

Сквозь зубы.

Сквозь вздохи.

Иногда Себастьян танцевал с ней — неловко, непривычно, но с терпением. И Люсиль смеялась. По-настоящему. Без злости.

В ней всё ещё оставалось озорство.

Она всё ещё могла вспыхнуть.

Но прежней неконтролируемой ярости больше не было.

Однажды Эмили сказала ей — как бы между прочим:

— Когда ты будешь вести себя в пределах нормы, Дмитрий вернётся.

Люсиль ничего не ответила.

Но эта фраза стала пусковым крючком.

Она сопротивлялась этой мысли. Злилась. Не хотела верить. Но где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло.

А вдруг это правда?

А вдруг он уехал из-за меня?

С этого дня она начала следить за собой.

Не идеально.

Не сразу.

Но осознанно.

К семи годам Люсиль стала другой.

Не послушной — нет.

Но сносной.

Она умела держать себя в руках.

Умела ждать.

Умела делать вид, что подчиняется.

Эмили и Себастьян переглядывались всё чаще.

— Она изменилась, — сказала Эмили однажды.

— Она адаптировалась, — ответил Себастьян.

Они написали письмо.

Короткое. Чёткое. Без приукрашиваний.

Люсиль стала значительно спокойнее.

Она следует распорядку.

Принимает правила.

Характер всё ещё сложный, но управляемый.

Можно сказать — она сносна.

Письмо ушло.

За полтора года Дмитрий успел побывать во многих странах.

Юг. Восток. Порты. Старые города и новые договоры. Он занимался тем, чем занимался всегда: контролировал отпущенных, закрывал разрывы, улаживал конфликты, в которых одна ошибка могла стоить целого региона. Иногда он ловил себя на том, что перемещается почти машинально — страны сменялись, а мысли всё равно возвращались в одно и то же место.

Дом за Лондоном.

Тихий особняк.

Девочка, которой скоро исполнится семь.

С Вольфгангами он виделся редко.

Слишком редко, чтобы разговоры успевали стать откровенными.

Они сталкивались на нейтральных территориях, в залах переговоров, на краю чужих приёмов. Саша успевал бросить пару шуток, Вова — задать осторожный вопрос, Василина — посмотреть так, будто хотела сказать больше, чем позволяла гордость. И каждый раз они разъезжались слишком быстро.

А потом пришло письмо.

Не от Себастьяна.

Не от Эмили.

От Вильгельма Вольфганга.

Вежливое. Холодное. Деловое.

Вильгельм писал, что обнаружил несколько несостыковок в их договоре — старом, сложном, разросшемся за века. Особенно в вопросах северных земель и распределения влияния в Северной и Южной Америке. Ли всё ещё претендовал на эти территории, и Вильгельм не хотел оставлять это без ясных формулировок.

Он просил Дмитрия приехать. Помочь. Найти компромисс.

Дмитрий ехал нехотя.

Поместье Вольфгангов встретило его серым небом и привычной массивной тишиной.

Большое. Почти замковое. Классическая английская архитектура — тяжёлый камень, высокие окна, широкие лестницы. Дом, в котором власть ощущалась даже в воздухе.

В холле его уже ждали.

Саша обернулся первым — и на секунду действительно удивился.

— О, — протянул он. — Ты всё-таки настоящий.

Вова улыбнулся мягче, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. Василина замерла, словно не зная, идти ли навстречу или остаться на месте.

— И без Себастьяна, — заметил Саша, прищурившись. — Кстати, да. Последний год мы и его-то не видели. Ты его потерял?

— Себастьян занят своими делами, — спокойно ответил Дмитрий.

Он кивнул всем сразу и прошёл внутрь, не останавливаясь.

Их проводили в зал отдыха.

Высокие потолки. Тяжёлые кресла. Камин, даже не зажжённый, всё равно создавал ощущение тепла. Дмитрий сел в кресло, ровно, собранно. Саша и Вова развалились на диване, как будто это было их естественное состояние. Василина помедлила — и села в кресло неподалёку от Дмитрия.

Вошёл Вильгельм.

Дмитрий встал.

Вильгельм слегка поклонился — ровно настолько, насколько позволяли статус и возраст.

— Есть ещё несколько вопросов, — сказал он. — Как только закончу дела с прибывшими из Совета, позову тебя. Думаю, вы пока найдёте, о чём поговорить.

— Разумеется, — кивнул Дмитрий.

Вильгельм ушёл.

Тишина повисла почти сразу.

Саша не выдержал первым.

— Ну что, — ухмыльнулся он. — Наконец-то. Ты исчез на годы, а теперь сидишь с нами. И выглядишь, кстати, вполне прилично. В отличие от тех разов, когда возвращался в одежде бездомного философа.

Дмитрий чуть улыбнулся.

— Я стараюсь соответствовать обществу.

— Знаешь, — сказал Вова, — даже как-то… пусто без тебя. За эти семь лет всё не так. Никто не контролирует. Саша спит до обеда.

— Я работаю ночами, — тут же вставил Саша.

— Именно, — кивнул Вова. — А потом тоже спит до обеда. Я пропадаю в делах ночами. Василина… — он посмотрел на неё. — Василина остаётся Василиной.

Она улыбнулась — мягко, почти тепло. Но в глазах была обида. Тихая, накопившаяся.

— Я считал, — сказал Дмитрий спокойно, — что вы достаточно взрослые, чтобы самостоятельно следить за своими графиками и заботиться о себе. Видимо, я переоценил.

Саша смущённо хмыкнул.

— Дело не в этом. Просто… — он развёл руками. — Скучно. Залезать ночью к очередной красотке в окно, а утром вылезать обратно — и никто тебе потом не скажет, что ты идиот. Даже как-то меньше стал лазить.

Он рассмеялся.

— Всё не так без тебя, — тихо сказал Вова.

— Ничто не длится вечно, — ответил Дмитрий. — И, возможно, нам и так слишком долго везло быть вместе.

И тут Василина вдруг сказала:

— А может… ты просто что-то прячешь от нас?

Она сама вздрогнула от своих слов и резко замолчала.

Дмитрий посмотрел на неё.

Холодно.

Так, как никогда раньше.

— Возможно, — сказал он ровно. — И если это так, значит, у меня есть причина не быть с вами постоянно. А охранять то, что мне дорого.

Вова задумался.

— Если бы ты что-то прятал, — сказал он медленно, — ты бы сказал мне. Мы могли бы прятать это вместе.

Дмитрий выдохнул.

— Я прошу вас только об одном, — сказал он. — Не лезьте туда, куда не стоит. Пока я не могу сказать больше, чем говорю. И прошу не мучить меня вопросами.

Саша прищурился.

— Значит, всё-таки есть что-то, что ты прячешь.

— Это не важно, — отрезал Дмитрий. — Важно, что я рад видеть вас живыми, здоровыми и… всё ещё такими же.

Они переглянулись.

Никто ничего не сказал.

Саша, как всегда, спас ситуацию.

— Ладно, — оживился он. — Я тут, кстати, думаю открыть своё производство украшений. Дарить всем красоткам одинаковые — чтобы помечать, что они мои.

— Ты неисправим, — рассмеялся Вова.

— Сашка всегда Сашка, — добавила Василина.

Разговор потёк дальше — легко, шумно, почти по-старому. Шуточки, истории, смех. Как будто ничего не изменилось.

Но изменилось всё.

Когда в зал вошёл Вильгельм и кивком пригласил Дмитрия наверх, тот спокойно поднялся.

Дмитрий не спускался от Вильгельма до самого утра.

Часы в поместье давно пробили полночь, потом ещё раз, и ещё. В залах гас свет, слуги уходили, коридоры пустели, а наверху всё ещё горели лампы — там, где два старых хищника, привыкших к власти, разбирали строки договора, слова, границы и угрозы, спрятанные между формулировками.

Саша, Вова и Василина сначала ждали.

Потом ждали без особого энтузиазма.

Потом устали ждать.

— Видимо, дед решил, что раз уж мы ему надоели, — лениво протянул Саша, развалившись в кресле, — то пора помучить Диму. Всё по справедливости.

— Или наоборот, — заметил Вова. — Дима — единственный, кто может выдержать его больше пары часов.

Василина ничего не сказала. Она смотрела в сторону лестницы, будто пыталась услышать сквозь этажи то, о чём они говорили.

В конце концов они разошлись по спальням. День был долгим. Ночь — тоже.

Утром они встретились за завтраком.

Дмитрий и Вильгельм вошли почти одновременно.

Оба выглядели уставшими, но в этой усталости было удовлетворение людей, которые договорились. Не победили — именно договорились, и это стоило куда дороже.

— Я поговорю с Ли, — сказал Дмитрий, усаживаясь за стол. — Пусть ослабит хватку. Сейчас это никому не выгодно.

— Он будет сопротивляться, — сухо заметил Вильгельм.

— Как всегда, — спокойно ответил Дмитрий.

В этот момент в столовую вошли остальные.

Саша первым — зевая, с видом человека, которого вытащили из сна слишком рано. За ним Василина, собранная, сдержанная. Вова — чуть позже, уже мыслями где-то в своих делах.

Они расселись.

— Останься хотя бы ненадолго, — предложил Вова, глядя на Дмитрия. — Просто… отдохнуть. Как раньше.

Дмитрий покачал головой.

— У меня ещё есть незаконченные дела, — сказал он. — Думаю, поеду на восток. Или… — он сделал паузу, — вернусь домой.

Слово дом прозвучало странно. Будто это было не место, а абстракция. Что-то, куда иногда заезжают между делами.

Хотя мысли его были именно там.

— Вам всем не помешал бы отдых, — вмешался Вильгельм. — Хотя бы день. Можете выехать вечером. Или завтра.

Дмитрий уже собирался ответить, когда в столовую вошёл помощник Вильгельма. Он слегка поклонился и протянул конверт.

— Для вас, господин Дмитрий.

Дмитрий принял письмо спокойно.

Слишком спокойно.

Он попытался сделать вид, что это не важно. Что это просто очередная бумага, которых в его жизни было слишком много.

Но Василина заметила.

И Вова тоже.

Он задержал взгляд на подписи. Совсем на мгновение — но этого было достаточно.

Он развернул письмо.

Прочитал быстро. Внимательно.

Саша в это время ковырялся в каше, лениво отправляя ложку в рот и с явным отвращением глядя на тарелку.

— Я ненавижу овсянку, — пробормотал он. — Это издевательство.

Дмитрий дочитал.

И, не говоря ни слова, поднёс письмо к пламени свечи.

Бумага вспыхнула быстро.

Он сжёг письмо прямо у всех на глазах.

— Что-то важное? — спросил Вильгельм, прищурившись.

— Не настолько, как могло бы быть, — ответил Дмитрий ровно.

Он продолжил есть кашу, будто ничего не произошло.