Рожденный на свалке

Гуманоид остановился у порога и постучал костяшками пальцев о дверной косяк – звук был такой, будто камень ударил о металл.

– Капитан. Можно?

Человек в кресле не обернулся сразу. Провёл пальцем по экрану ещё раз, что-то пробормотал себе под нос, потом отложил планшет и повернулся. Его единственный глаз скользнул по гуманоиду, потом переместился на Кена и задержался – изучающий, оценивающий взгляд, от которого хотелось отступить.

– Входи, Грок. Что там у тебя?

Гуманоид – Грок, значит, у него было имя – шагнул в рубку, и Кен вошёл следом. Помещение сразу показалось меньше, теснее, будто стены сдвинулись.

– Этот околачивался у трапа, – Грок кивнул в сторону Кена. – Говорит, хочет наняться. Говорит, работал на разборке, знает корабли.

– Вот как, – капитан поднялся из кресла, и Кен увидел, что он невысок, но широк в плечах, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Он подошёл ближе, остановился в шаге от Кена и посмотрел ему прямо в глаза – тем самым взглядом, который, казалось, проникал сквозь балаклаву, сквозь кожу, сквозь кости, прямо в душу.

Несколько секунд они стояли так, молча, и Кен чувствовал, как этот единственный глаз читает его, как открытую книгу. Читает страх, и боль, и ненависть, и отчаяние, и ту пустоту, которая осталась после всего.

– Тяжёлая жизнь помотала тебя, пацан, – сказал капитан наконец, и голос его был низким, хриплым, но не злым. – Это видно. Даже сквозь тряпку на лице видно. Сними её.

Кен помедлил, потом стянул балаклаву. Под ней было лицо – молодое, но уже не юное, с синяками под глазами, с незажившей ссадиной на скуле, с выражением, которое бывает у людей, потерявших слишком много слишком быстро.

Капитан кивнул, словно увидел то, что ожидал увидеть.

– Имя?

– Кен, – он помолчал. – Просто Кен.

– Просто Кен, – повторил капитан. – Ладно. Просто Кен, расскажи мне о себе. Что ты делал на этой помойке?

– Работал в утилизационном доке. Разборка кораблей. Резка, сортировка, демонтаж. Три года.

– Три года, – капитан прищурился. – Это немало. И что же случилось, что ты решил бросить такую прекрасную карьеру и напроситься на мою посудину? – спросил капитан с ноткой сарказма.

Кен молчал. Что сказать? Правду? Всю правду – про Люиса, про ядро, про гвардейцев, про мать? Он не мог. Не хотел. Эти слова принадлежали ему, и только ему, и он не собирался разбрасываться ими перед незнакомцами.

– Мне нужно уехать, – сказал он наконец. – Здесь для меня больше ничего нет.

– Ничего, – капитан усмехнулся, но без веселья. – Это я вижу. Но мне нужно больше, пацан. Я беру на борт разных людей, и не задаю лишних вопросов, но мне нужно знать одно: ты бежишь от закона? От долгов? От кого-то, кто может принести проблемы на мой корабль?

Кен встретил его взгляд и выдержал.

– Для закона я мёртв, – сказал он тихо. – Официально мёртв. Долгов у меня нет. Проблем я не принесу. Мне нужна только работа и место, где меня никто не знает. Это всё.

Капитан смотрел на него долго – секунду, две, три. В рубке было тихо, только гудел климатический блок да мигали огоньки на панелях. Грок стоял в стороне, скрестив массивные руки на груди, и молча наблюдал.

– Мёртв, значит, – произнёс капитан наконец. – Интересно. И как же ты умер, просто Кен?

– Меня застрелили, – Кен не отвёл взгляда. – Бросили в мусоре. Думали, что я не выживу. Ошиблись.

Тишина. Капитан смотрел на него, и в его единственном глазу что-то изменилось – не жалость, нет, скорее понимание. Понимание человека, который сам когда-то лежал в какой-то канаве и ждал смерти, которая так и не пришла.

– А те, кто стрелял?

– Улетели. Получили что хотели и улетели.

– И ты их не ищешь?

– Нет, – Кен покачал головой. – Не ищу. Не могу. Они… слишком далеко. Слишком высоко. Я просто хочу жить. Где-нибудь, где меня никто не найдёт.

Капитан помолчал, потом обернулся к Гроку.

– Что скажешь?

Гуманоид пожал массивными плечами – жест, который выглядел странно на таком огромном теле.

– Не врёт, – прогудел он. – Я чую ложь. Этот – не врёт. Сломанный, но не лживый.

Капитан кивнул и снова повернулся к Кену.

– Меня зовут Дориан Крейг, – сказал он. – Капитан «Стальной Звезды» уже двенадцать лет. Это – Грок, мой первый помощник. Мы возим грузы, иногда людей, иногда то, о чём лучше не спрашивать. Работа тяжёлая, плата маленькая, условия – дерьмо. Но мы не задаём вопросов тем, кто не задаёт вопросов нам. Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

– Хорошо, – капитан протянул руку. – Добро пожаловать на борт, просто Кен. Посмотрим, чего ты стоишь.

Кен пожал его руку – крепкую, мозолистую, руку человека, который знал, что такое работа и что такое выживание.

Спасибо, – сказал он, и впервые за долгое время это слово не казалось пустым.

Крейг приказал Гроку показать Кену где его место и приступить к работе.Грок кивнул на слова капитана – коротко, почтительно – и слегка склонил массивную голову в чём-то похожем на поклон. Кен заметил это и удивился: такая громада, а относится к Крейгу с уважением, которое граничило с преданностью. Видимо, между ними была какая-то история, какая-то связь, о которой он ничего не знал и, вероятно, никогда не узнает. На этом корабле, похоже, у каждого была своя история, и никто не спешил ею делиться.

– За мной, – прогудел Грок и вышел из рубки, не оглядываясь.

Кен последовал за ним, снова натянув балаклаву на лицо. Они шли по коридорам, и Грок говорил – на удивление много для существа, которое выглядело так, будто предпочитает ломать, а не разговаривать. Голос его гудел в узком пространстве, отражаясь от металлических стен.

– Это верхняя палуба, – Грок указал трёхпалой рукой направо. – Рубка, каюта капитана, навигационный отсек. Сюда без дела не суйся, если не хочешь проблем. Дальше – технический уровень. Двигатели, реакторы, системы жизнеобеспечения. Там работают инженеры, тебе туда тоже лезть незачем. Средняя палуба – грузовые отсеки, там ты будешь проводить большую часть времени. Нижняя палуба – кубрики, столовая, медотсек. Медотсек – это громко сказано, просто каморка с аптечкой и койкой, но если что случится – топай туда.

Они спустились по узкой лестнице, прошли ещё один коридор, и Грок остановился у двери с облупившейся краской и номером «7» на ней.

– Кубрик, – сказал он и толкнул дверь.

Запах ударил в нос первым – густой, тяжёлый, смесь пота, немытых носков, чего-то кислого и чего-то ещё, чему Кен не хотел давать названия. После относительно чистого воздуха в рубке это было как пощёчина. Кен невольно поморщился под балаклавой, но промолчал. Он видел и нюхал вещи похуже на Дельте-7 – по крайней мере, здесь воздух не был ядовитым.

Кубрик представлял собой длинное узкое помещение с низким потолком и рядами двухъярусных коек вдоль стен. Пятнадцать спальных мест – Кен посчитал автоматически – впритык друг к другу, с узкими проходами между ними. Стены были голыми, металлическими, кое-где украшенными чьими-то рисунками и вырезками из журналов. Под койками виднелись ящики для личных вещей, на крючках висела одежда, в углу стояли чьи-то ботинки, источавшие большую часть того запаха, который встретил их у двери. Несколько коек были заняты – люди спали или просто лежали, отвернувшись к стенам. Никто не обратил на них внимания.

Грок прошёл вглубь кубрика и остановился у одной из коек – нижней, в дальнем углу, рядом с вентиляционной решёткой, которая слабо гудела.

– Эта койка пуста, – сказал он, и в его голосе не было никаких эмоций. – Прошлый хозяин погиб на работе. Контейнер сорвался с крепления, придавил. Не успели вытащить. Его вещи выкинули, матрас сменили. Теперь твоя.

Кен посмотрел на койку – узкую, с тонким матрасом и серым одеялом, скомканным в углу. Койка мертвеца. Он должен был почувствовать что-то – отвращение, страх, суеверный ужас. Но не почувствовал ничего. После всего, что он пережил, спать на месте погибшего казалось мелочью. По крайней мере, этот человек умер быстро. Не так, как мать.

– Понял, – сказал он и бросил на койку свой скудный скарб – свёрток с деньгами от Торго и балаклаву, которую снял, оставшись в одном респираторе.

– Вещи в ящик, – Грок указал на металлический контейнер под койкой. – Замок там есть, код поставишь сам. Не теряй – второго не дадут. Столовая по коридору налево, жрать три раза в день, кто опоздал – тот голодный. Душевая – в конце кубрика, вода по расписанию, не трать лишнего. Вопросы?

– Нет.

– Тогда пошли работать. Металл сам себя не погрузит.

Они вышли из кубрика и направились к грузовым отсекам. Кен шёл за широкой спиной Грока и думал о том, что его новая жизнь началась – с койки мертвеца, с запаха пота и с работы, которую нужно было делать, чтобы заслужить право остаться. Ничего нового. На Дельте-7 было так же – только там он разбирал корабли, а здесь будет их загружать. Разница невелика.

Грузовой отсек оказался огромным – пещера из металла, заполненная контейнерами, ящиками, штабелями спрессованного металлолома. Краны двигались под потолком, рабочие суетились внизу, крики смешивались с лязгом и грохотом. Грок подвёл его к бригадиру – коренастому человеку с красным лицом и охрипшим голосом – и сказал:

– Новенький. Поставь куда-нибудь.

Бригадир окинул Кена оценивающим взглядом, хмыкнул и указал на группу рабочих, которые вручную перетаскивали небольшие ящики с платформы в глубину отсека.

– Туда. Таскай, пока не скажу хватит. Уронишь что-нибудь – вычту из жалованья. Сломаешь – вычту вдвое. Ясно?

– Ясно, – сказал Кен и пошёл работать.

Ящики были тяжёлыми – килограммов по тридцать каждый, а некоторые и больше. Кен хватал их, тащил, ставил, возвращался за следующими. Рана в груди ныла при каждом движении, мышцы горели, пот заливал глаза. Но он не останавливался. Не жаловался. Не просил передышки. Он просто работал – как работал на стапелях Дельты-7, как работал всю свою жизнь. Это было единственное, что он умел. Единственное, что у него осталось.

Где-то за стенами грузового отсека Дельта-7 медленно уплывала прочь – мусорные горы, ржавый свет Арктура, модуль с номером сто сорок семь, могила матери, которой не существовало. Всё это оставалось позади, превращаясь в воспоминания, в шрамы на душе, в груз, который он понесёт с собой до конца своих дней. Но сейчас, в этот момент, он был здесь – на борту «Стальной Звезды», с ящиком в руках, с болью в груди и с будущим, которое впервые за долгое время казалось возможным.

Кен тащил очередной ящик – тяжёлый, с маркировкой «Шестерни, класс B, 40 единиц» – когда краем глаза заметил движение под потолком. Кран плыл над грузовым отсеком, неся в своих захватах что-то большое, угловатое, знакомое. Кен остановился, опустил ящик на пол и поднял голову, щурясь от света прожекторов.

Каркас шаттла. Тот самый – он узнал бы его из тысячи. Те же изгибы несущих балок, тот же срез, который он сделал своими руками, та же форма рёбер, обнажившихся после того, как он снял обшивку. Последний корабль, который он резал на Дельте-7. Последний день его прежней жизни – до Люиса, до гвардейцев, до выстрела в грудь. Скелет мёртвой машины, которая когда-то возила пассажиров между звёздами, а теперь летела в переплавку, как и всё остальное на этом проклятом спутнике.

Кен смотрел, как каркас проплывает над головой и опускается в дальний угол отсека, и на его губах появилась усмешка – кривая, горькая, но всё-таки усмешка. Странная штука – судьба. Он резал этот шаттл, думая о выплате и о новых фильтрах для дома. А теперь летит вместе с ним, прочь от всего, что знал, прочь от всего, что любил. Два мертвеца на одном корабле – он и этот каркас. Только каркас отправится в печь, а он… он пока не знал, куда отправится он.

Резкий свист разрезал грохот отсека. Бригадир стоял на платформе, размахивая руками.

– Закругляемся! – проорал он, перекрывая шум. – Полдень! Отлёт через двадцать минут! Все на борт, живо!

Рабочие засуетились, бросая инструменты, направляясь к выходам. Кен подхватил свой ящик, дотащил до штабеля, поставил на место и выпрямился, разминая ноющую спину. Рана в груди пульсировала тупой болью – напоминание о том, что он ещё не до конца восстановился. Но это было неважно.

Он вышел из грузового отсека и направился к трапу – тому самому, через который вошёл несколько часов назад. Двери были ещё открыты, и в проёме виднелась посадочная площадка, залитая бледным светом Арктура. Кен остановился на верхней ступени и обернулся.

Дельта-7 лежала перед ним – знакомая до последней царапины, до последнего пятна ржавчины. Мусорные горы на горизонте, силуэты жилых модулей, дымящиеся трубы перерабатывающих заводов. Ржавый свет, который он видел каждый день с самого рождения, который казался единственно возможным, единственно правильным. Воздух, которым он дышал сквозь респиратор, не зная другого. Земля, по которой ходила его мать, его отец, он сам – восемнадцать лет жизни, спрессованные в этот клочок камня и металла, висящий в тени газового гиганта.

Прощай, подумал он. Прощай, Яма. Прощай, дом, которого больше нет. Прощай, мама.

Он перевёл взгляд на док – на знакомые ангары, на стапели, где ещё недавно резал корабли. И замер.

Там, на краю посадочной площадки, у ограждения третьего стапеля, стояли четыре фигуры. Даже с такого расстояния Кен узнал их – по силуэтам, по позам, по тому, как они стояли рядом, плечом к плечу. Рик – высокий, синий, с четырьмя руками, одна из которых всё ещё была забинтована. Тамара – невысокая, крепкая, с руками, скрещёнными на груди в привычном жесте. Сальвадор – жилистый, тёмный, с белозубой улыбкой, которую Кен не мог видеть, но знал, что она там. И Крвара – громадный таррианец с костяным гребнем на голове, возвышающийся над остальными, как скала над волнами.

Они пришли. Пришли попрощаться. Знали, что он на борту, знали, что он улетает, и пришли – не чтобы помахать, не чтобы крикнуть что-то напоследок. Просто чтобы быть здесь. Чтобы он знал, что его не забыли. Что кто-то будет помнить Кена Маррика, когда он исчезнет среди звёзд.

Кен поднял руку – медленно, неуверенно. Не помахал, просто поднял, раскрытой ладонью к ним. Секунда, две – и там, на краю площадки, четыре руки поднялись в ответ. Рик, Тамара, Саль, Крвара. Его друзья. Его семья, которая осталась, когда настоящая семья погибла.

Двигатели взревели – низкий, утробный гул, от которого задрожал корпус под ногами. Трап начал подниматься, медленно отсекая Кена от мира, в котором он родился. Он смотрел до последнего – на четыре фигуры у ограждения, на мусорные горы, на ржавое небо – пока створки не сомкнулись с глухим лязгом, и всё не исчезло.

Темнота. Гул двигателей. Вибрация, пробегающая по телу.

«Стальная Звезда» вздрогнула, оторвалась от посадочной площадки и начала подниматься – медленно, тяжело, как старый зверь, который ещё способен бежать, но уже не любит этого делать. Кен стоял в тамбуре, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как гравитация тянет его вниз, как пол накреняется под ногами, как судно набирает высоту. Где-то снаружи Дельта-7 уменьшалась, превращаясь из мира в пятно, из пятна в точку, из точки – в ничто.

Он не плакал. Слёзы кончились ещё там, на койке в подсобке Торго, когда он выл в подушку, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. Сейчас внутри была только пустота – и что-то ещё, что-то новое, чему он пока не мог дать названия. Может быть, это было облегчение. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость, такая глубокая, что она казалась покоем.

Двигатели взвыли громче, и «Стальная Звезда» рванулась вперёд, к звёздам, к пустоте, к будущему, которое ещё не было написано.

Кен Маррик – сын строителя линкоров и школьной учительницы, резчик кораблей, мертвец по документам, призрак с дырой в груди – летел прочь от единственного дома, который знал. Летел в поисках чего-то, чего не мог назвать. Летел, чтобы жить.

Потому что это было единственное, что ему оставалось.