Рожденный на свалке

– Они не вернутся, – голос Торго донёсся от двери. Авианец стоял там, прислонившись к косяку, и слушал разговор. – Они получили что хотели. Для них этот спутник – просто точка на карте, которую можно забыть. Мы для них – мусор. Даже не люди. Так что успокойся, птенец. Ты в безопасности. Насколько вообще можно быть в безопасности на Яме.

Кен закрыл глаза. Безопасность. Какое странное слово. Он лежал на железной койке, с дырой в груди, без дома, без матери, без будущего – и ему говорили о безопасности. Наверное, это должно было утешать. Наверное, он должен был чувствовать благодарность – к Торго, к Рику, к Тамаре, ко всем, кто рисковал, чтобы спасти его. Но внутри была только пустота. Холодная, звенящая пустота, в которой не осталось места ни для благодарности, ни для надежды.

Только для ненависти.

И эта ненависть, тихая и терпеливая, ждала своего часа.

Неделя. Семь дней, которые растянулись в вечность – в бесконечную череду пробуждений, перевязок, глотков горького бульона и тихих разговоров с теми, кто приходил его навестить. Торго менял повязки дважды в день, и каждый раз Кен видел, как рана затягивается – медленно, неохотно, но затягивается. Авианец колдовал над ним с упорством одержимого: варил какие-то отвары из сушёных трав, которые доставал бог знает откуда, мазал швы самодельной мазью, вкалывал стимуляторы регенерации, просроченные на три года, но всё ещё действующие. «Мусор лечит мусор», – говорил он с мрачной усмешкой, и Кен не мог понять, шутит он или нет. Но факт оставался фактом: тело, которое должно было лежать в мусорной куче рядом с матерью, было живым. Дышало. Двигалось. И с каждым днём становилось сильнее.

Рик приходил через день, приносил еду и новости с дока. Тамара – реже, но каждый её визит заканчивался долгим молчанием, которое говорило больше любых слов. Саль передавал приветы через других, не рискуя появляться лично. Даже Крвара однажды прислал что-то – Рик принёс свёрток с тёплой курткой и запиской, нацарапанной корявым почерком: «Выздоравливай, червь. Работа ждёт». Кен читал эти слова и чувствовал что-то странное в груди – не благодарность, нет, для благодарности внутри не осталось места. Скорее удивление. Удивление тому, что кому-то есть до него дело. Что он не один в этом мире, хотя ощущал себя именно так – одиноким, как последний человек на мёртвой планете.

Все приходили. Все, кроме Люиса.

Имя это стало для Кена чем-то вроде мантры, молитвы наоборот – не к богу, а к дьяволу, не о спасении, а о мести. Он повторял его про себя, когда боль в груди становилась невыносимой. Повторял, когда просыпался ночью в холодном поту, видя во сне лицо матери с дырой во лбу. Повторял, когда делал первый шаг, держась за стену, потом второй, потом третий – каждый шаг приближал его к двери, а дверь вела на улицу, а улица вела к Люису. Ненависть стала его топливом, его лекарством, его причиной вставать с койки. Без неё он бы, наверное, просто лежал и ждал смерти. С ней – он учился ходить заново.

Следующим утром Кен встал сам, без помощи, без опоры. Ноги дрожали, голова кружилась, рана в груди тянула при каждом вдохе – но он стоял. Стоял на своих ногах, в одежде, которую принёс Рик, в ботинках, которые когда-то принадлежали кому-то другому. Он смотрел на дверь – ржавую металлическую дверь, за которой был мир, за которой были улицы Шестой Террасы, за которой был Люис – и чувствовал, как ненависть пульсирует в висках, горячая и нетерпеливая.

– Собрался куда-то, птенец?

Голос Торго раздался за спиной, и Кен обернулся – слишком резко, так что пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Авианец стоял в дверях подсобки, вытирая руки тряпкой, и смотрел на него своими янтарными глазами – внимательно, понимающе, без осуждения.

– Ты знаешь куда, – сказал Кен. Голос его всё ещё был хриплым, но уже не шёпотом – почти нормальным голосом человека, который собирается сделать что-то страшное.

– Знаю, – Торго кивнул и вошёл в комнату, остановившись между Кеном и дверью. – Только вот проблема: его там нет.

– Что?

– Люис Чен, – авианец произнёс это имя ровно, без эмоций. – Сбежал. Вчера ночью. Грузовой корабль уходил на Каллисто-9, он пробрался на борт и улетел. Узнал, что ты встаёшь на ноги, и понял, что его время вышло.

Кен стоял неподвижно, глядя на Торго, и чувствовал, как что-то ломается внутри – не сердце, оно уже было сломано, а что-то другое. Надежда? Цель? Смысл? Неделю он жил ради этого момента, ради того, чтобы посмотреть Люису в глаза и… Что? Убить его? Избить до полусмерти? Сказать всё, что накопилось за эти дни и ночи? Он не знал. Но теперь это не имело значения. Люис исчез. Растворился в космосе, как дым, как пыль, как всё хорошее, что когда-либо было в жизни Кена.

– Трус, – прохрипел он. – Грёбаный трус.

– Да, – согласился Торго. – Трус. Но живой трус. А ты – живой мститель без цели. И это опасная комбинация, птенец. Люди без цели делают глупости. Возвращаются туда, куда нельзя. Показываются тем, кому не следует. Умирают по-настоящему, после того как чудом выжили.

Кен опустился на койку – ноги отказали, не выдержав веса разочарования. Он сидел, уставившись в пол, и не знал, что делать. Всё, что держало его на плаву последние семь дней, исчезло в один миг.

– Что мне теперь делать? – спросил он, и голос его звучал потерянно, по-детски, так, как он не говорил с тех пор, как ему было четыре года и он спрашивал мать, когда вернётся отец.

Торго помолчал, потом подошёл и сел рядом – на край койки, так что она скрипнула под его весом. Гребень на его голове был опущен, янтарные глаза смотрели куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь мусорные горы, сквозь само время.

– Я скажу тебе то, что мне сказали много лет назад, когда я потерял всё, – произнёс авианец медленно. – Уходи. Исчезни. Улетай с этой планеты, пока можешь. Здесь для тебя ничего не осталось, Кен Маррик. Ни дома, ни работы, ни имени. Ты мёртв для системы, мёртв для Империи, мёртв для всех, кто знал тебя раньше. Это проклятие, но это и дар. Ты можешь начать заново. Стать кем угодно. Уехать куда угодно. Большинство людей никогда не получают такого шанса.

– Шанса? – Кен поднял голову, и в глазах его была горечь. – Мою мать убили. Меня застрелили и бросили умирать в мусоре. И ты называешь это шансом?

– Я называю это тем, что есть, – Торго не отвёл взгляда. – Ты жив. Это единственное, что имеет значение. Что ты будешь делать с этой жизнью – твой выбор. Можешь остаться здесь, гнить в тени, ждать, пока тебя найдут или пока ты сам не сопьёшься от тоски. А можешь уйти. Найти корабль, улететь на другую планету, начать сначала. Люис – трус, но в одном он был прав: на этом спутнике нет будущего. Ни для него, ни для тебя.

Кен молчал, глядя на свои руки – руки резчика, которые знали корабли лучше, чем собственное тело. Руки, которые держали умирающую мать. Руки, которые хотели сомкнуться на горле друга, ставшего врагом.

– Куда мне идти? – спросил он наконец.

– Куда угодно, – ответил Торго. – Галактика большая. Найди место, где никто не знает твоего имени. Найди работу, которая не убьёт тебя раньше времени. Найди причину жить, кроме ненависти. А если не найдёшь… – он пожал плечами, – по крайней мере, умрёшь свободным.

Кен сидел у окна весь день – с того момента, как бледный рассвет просочился сквозь мутное стекло, и до того, как ржавый свет Арктура начал густеть, наливаясь вечерними тенями. Подсобка Торго выходила окном на узкий переулок между лавкой и складским ангаром, и смотреть там было не на что – ржавая стена напротив, кусок трубы, свисающий с крыши, клочок неба цвета запёкшейся крови. Но Кен и не смотрел наружу. Он смотрел внутрь себя, в ту пустоту, которая осталась после того, как ненависть потеряла свою цель, а надежда так и не пришла ей на смену.

Уйти. Это слово звучало так просто – два слога, четыре букв, одно движение. Встать, дойти до дока, забраться на корабль, улететь. Оставить позади всё, что было его жизнью последние восемнадцать лет. Мусорные горы, в которых он играл ребёнком. Док, где он резал корабли с пятнадцати лет. Модуль на Шестой Террасе, который больше не существовал – гвардейцы разорили его, а потом, наверное, кто-то занял, потому что жильё на Яме было в цене, и мёртвым оно не нужно. Могила матери – которой не было, потому что на Дельте-7 мёртвых не хоронили, а сжигали и выбрасывали за периметр. Друзья – Рик, Тамара, Саль, даже ворчливый Крвара – все они останутся здесь, в этой дыре, и будут жить дальше, работать, стареть, умирать, а он… Он будет где-то далеко, один, под чужим небом, с чужим именем, с дырой в груди и дырой в душе.

Эфира.

Имя всплыло в памяти само, непрошеное, и Кен почувствовал, как что-то сжалось в груди – не боль от раны, а другая боль, тупая и ноющая. Он вспомнил её лицо в ржавом свете – фарфоровую кожу с золотистым отливом, серебристые волосы, собранные в косу, глаза цвета расплавленного золота. Вспомнил, как она смеялась, рассказывая про учителя Громова и про выпускной. Вспомнил прикосновение её пальцев к его плечу – лёгкое, почти невесомое. «Не пропадай», – сказала она тогда. А он пропал. Исчез. Умер, если верить имперским отчётам. Она, наверное, уже знает. Весь посёлок знает. Элис Маррик и её сын Кен – убиты при попытке кражи имперского имущества. Так это звучит в официальной версии. Воры. Преступники. Мусор, который вынесли вместе с остальным мусором.

Если бы всего этого не случилось, думал Кен, глядя на клочок ржавого неба за окном. Если бы Люис не полез на тот проклятый корвет. Если бы не прибежал к нему ночью с пульсирующей сферой в руках. Если бы, если бы, если бы. Они могли бы встретиться снова – он и Эфира. Могли бы разговаривать, гулять по Террасе, вспоминать школу. Может быть, со временем, он бы набрался смелости пригласить её куда-нибудь – в ту забегаловку на Пятой Террасе, где подавали настоящий кофе, или на смотровую площадку у дока, откуда было видно, как садятся корабли. Может быть, она бы согласилась. Может быть, из этого что-то выросло бы – что-то тёплое, живое, настоящее. Но всё это осталось в прошлом, в той жизни, которая закончилась выстрелом в мусорной куче. Теперь он – призрак. А призраки не ходят на свидания.

Возможно, думал Кен, когда-нибудь они встретятся снова. В другом мире, под другим небом, когда он станет кем-то другим. Возможно, она тоже уедет отсюда – вместе с семьёй, или одна, когда выучится на медика и найдёт работу где-нибудь получше. Возможно, галактика сведёт их снова, через годы, через десятилетия. Возможно. Это слово было таким же пустым, как «уйти», но почему-то грело – крошечный огонёк в темноте, который не давал окончательно провалиться в отчаяние.

Вечером заглянула Тамара.

Она вошла без стука – как всегда, – и остановилась на пороге, глядя на Кена, который так и сидел у окна, в той же позе, что и утром. На её лице мелькнуло что-то похожее на беспокойство, но она быстро спрятала его за привычной маской суровости.

– Сидишь, – сказала она. Не вопрос, констатация факта.

– Сижу, – согласился Кен.

Тамара прошла в комнату, села на перевёрнутый ящик напротив него и скрестила руки на груди. Несколько секунд она молчала, разглядывая его лицо, потом заговорила – негромко, деловито, как будто обсуждала рабочие дела.

– Завтра с утра прибывает судно. Грузовоз «Стальная Звезда», приходит за металлом с переработки. Я узнала через Саля – у него знакомый в портовой администрации. Так вот, эти ребята иногда набирают людей. Разнорабочих, грузчиков, уборщиков – всякий сброд с планет вроде нашей. Платят мало, работа тяжёлая, условия – дерьмо. Но они не спрашивают документов и не задают вопросов. Для них ты – просто пара рабочих рук, не человек, не история, не имя.

Она замолчала, глядя на него в упор.

– Это твой шанс, Маррик. Может, единственный. Судно уходит в полдень, а до этого будут грузиться и набирать людей. Если хочешь убраться с этой планеты – завтра утром будь в доке. Скажи, что готов работать. Они возьмут.

Кен смотрел на неё, и впервые за весь день что-то шевельнулось внутри – не надежда, нет, для надежды было ещё слишком рано. Но что-то. Может быть, просто понимание того, что решение нужно принять. Что завтра утром он либо будет на борту «Стальной Звезды», либо останется здесь навсегда, призраком среди живых, мёртвым среди мусора.

– Спасибо, – сказал он тихо.

Тамара кивнула и встала.

– Не благодари. Просто не умри по-глупому после всего, через что мы прошли, чтобы тебя вытащить.

И вышла, оставив его одного с выбором, который нужно было сделать до рассвета.

Ночь тянулась бесконечно. Кен лежал на железной койке, глядя в тёмный потолок, и сон не шёл – ускользал, как вода сквозь пальцы, каждый раз, когда он почти проваливался в забытьё. Койка была жёсткой, пружины впивались в спину, рана в груди ныла при каждом повороте, но дело было не в этом. Дело было в мыслях, которые лезли в голову непрошенными гостями, толпились, перебивали друг друга, не давали покоя. Лицо матери – живое, улыбающееся, склонившееся над ним в детстве. Лицо матери – мёртвое, с дырой во лбу, падающее в мусор. Люис, убегающий в темноту. Люис, машущий руками из тени: не говори им. Офицер в безупречном мундире, с пистолетом в холёной руке. Эфира, смеющаяся на улице, с серебристой косой за спиной. Отец, которого он не помнил, но которого видел на единственной сохранившейся фотографии – широкоплечий мужчина в рабочем комбинезоне, с усталыми добрыми глазами. Все они кружились в голове, смешивались, накладывались друг на друга, и Кен ворочался на скрипучей койке, глядя, как тени ползут по стенам, и ждал рассвета, который всё не наступал.

Когда первый бледный свет просочился сквозь мутное стекло окна, Кен уже не лежал – сидел на краю койки, опустив голову, уперев локти в колени. Решение созрело где-то в предрассветных сумерках, в тот момент, когда он понял, что больше не может думать. Не может взвешивать, сравнивать, сомневаться. Есть только одно – уйти или остаться. И оставаться означало медленно умирать, день за днём, в тени, в страхе, в пустоте. А уходить – это хотя бы движение. Хотя бы иллюзия того, что он сам решает свою судьбу.

Он встал, оделся в одежду, которую принёс Рик – потёртые штаны, грубую рубашку, куртку с чужого плеча. Проверил ботинки, зашнуровал потуже. Осмотрел комнату, в которой провёл последние полторы недели – железная койка, аппарат из мусора, ящики вдоль стен, тусклый свет под потолком. Странное место, чтобы заново родиться. Но именно это здесь и произошло – Кен Маррик, рабочий утилизационного дока, умер в мусорной куче рядом с матерью. А тот, кто лежал на этой койке, кто учился заново дышать и ходить, кто теперь стоял у двери, готовый уйти – это был кто-то другой. Кто-то, у кого ещё не было имени.

Торго нашёлся в лавке – авианец уже открыл ставни и раскладывал товар на прилавке, хотя покупателей в такую рань не было. Он обернулся на звук шагов, и его янтарные глаза сразу всё поняли – по одежде, по выражению лица, по тому, как Кен стоял в дверях, не входя до конца.

– Уходишь, – сказал Торго. Не вопрос.

– Ухожу, – подтвердил Кен. – Судно в полдень. Хочу успеть.

Авианец отложил коробку, которую держал в руках, и повернулся к нему полностью. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга через полутёмное пространство лавки. Потом Торго кивнул – медленно, с каким-то странным выражением на лице, которое Кен не мог прочитать.

– Хорошо, – сказал он. – Это правильное решение, птенец. Единственное правильное.

– Торго, – Кен шагнул вперёд, и голос его дрогнул, хотя он изо всех сил старался этого не допустить. – Спасибо. За всё. Ты спас мне жизнь. Ты не был мне должен ничего, а ты… Я не знаю, как…

– Не надо, – авианец поднял руку, останавливая его. – Я старый птиц, Маррик. Я видел много смертей на этом спутнике. Слишком много. Иногда… иногда хочется увидеть, как кто-то выживает. Как кто-то уходит отсюда не в мешке для мусора, а на своих ногах, в поисках чего-то лучшего. Ты – мой шанс увидеть это. Так что не благодари. Просто живи. Живи за себя и за тех, кто не смог.

Он подошёл к Кену и протянул что-то – свёрток из грубой ткани. Внутри оказалась порванная балаклава, чёрная, с прорезями для глаз, и немного денег – мятые купюры, сложенные пополам.

– Это немного, – сказал Торго. – Но на первое время хватит. А лицо лучше закрой – мало ли кто тебя узнает на улице. Для всех ты мёртв, и пусть так остаётся.

Кен взял свёрток, сжал его в руках. Слова застряли в горле, и он просто кивнул – надеясь, что авианец поймёт всё, что он не мог сказать.

– Прощай, Торго.

– Прощай, птенец. И да хранит тебя пустота между звёзд.

Кен натянул балаклаву, надел поверх неё респиратор и вышел на улицу. Ржавый свет Арктура уже заливал посёлок, и Шестая Терраса просыпалась – хлопали двери, гудели генераторы, люди брели на утренние смены, кутаясь в куртки и пряча лица под масками. Никто не обращал на него внимания. Ещё один человек в толпе, ещё одна фигура в потёртой одежде, ещё один призрак среди живых.

Он шёл знакомым маршрутом – тем самым, которым ходил на работу каждый день последние три года. Мимо лавки Торго, мимо закрытой забегаловки, мимо перекрёстка, где торговали сушёными фруктами. И когда он свернул за угол, перед ним возник модуль – тот самый, с номером сто сорок семь, с заплаткой на крыше и узким окном, за которым когда-то горел свет. Дверь была закрыта. В окнах темнота. Никаких следов того, что здесь жили люди, которые любили друг друга, которые делили тесное пространство и жидкую похлёбку, которые засыпали под гул генератора и просыпались под ржавым светом чужого солнца.

Кен остановился. Смотрел на модуль долго – минуту, может, две. Смотрел и прощался. С матерью, которую здесь больше не было. С собой, который здесь когда-то жил. С жизнью, которая закончилась и никогда не вернётся.

Потом он отвернулся и пошёл дальше. К докам. К судну. К будущему, которого у него ещё не было, но которое он собирался найти – или умереть, пытаясь.

Шаг за шагом, он оставлял Дельту-7 позади. И с каждым шагом груз на его плечах становился чуть легче – не исчезал, нет, но отступал, давая место чему-то новому. Чему-то, что ещё не имело названия, но что толкало его вперёд, к горизонту, к звёздам, к жизни, которая ждала где-то там, за пределами этого умирающего мира.

Док вырастал впереди знакомым силуэтом – приземистые ангары, монтажные фермы, краны, застывшие на фоне ржавого неба. Кен знал это место как свои пять пальцев, знал каждый поворот, каждый закоулок, каждую дыру в заборе. Три года он ходил сюда на смену, три года резал корабли на третьем стапеле, и за это время изучил все пути – официальные и не очень. Главный вход охранялся, там проверяли пропуска и сканировали лица, но Кен туда и не собирался. Он свернул налево, прошёл вдоль ржавой стены склада, протиснулся между двумя контейнерами и оказался у старой вентиляционной решётки, которую местные давно приспособили для своих нужд. Решётка держалась на одном болте и легко отодвигалась в сторону – нужно было только знать, куда нажать. Кен нажал, протиснулся в узкий лаз и через минуту вынырнул с другой стороны, уже на территории дока. Никто не видел. Никто не остановил. Он был призраком, и призраки умеют ходить сквозь стены.

Посадочная площадка открылась перед ним во всей своей мрачной красе – огромное пространство из бетона и металла, испещрённое следами посадочных опор и потёками топлива. И там, в центре, возвышалась «Стальная Звезда». Судно было громадным – старый грузовоз класса «Атлас», не меньше двухсот метров в длину, с обшивкой цвета грязного серебра и следами бесчисленных ремонтов на боках. Корпус был покрыт вмятинами и сварными швами, дюзы почернели от тысяч посадок, а на носу красовалось название, выведенное облупившейся краской. Это был не корабль – это была рабочая лошадь космоса, старая, усталая, но всё ещё способная тащить свой груз через пустоту. Грузовые люки были открыты, и в них непрерывным потоком исчезали контейнеры с переработанным металлом – краны поднимали их с платформ, рабочие суетились внизу, крики и лязг сливались в привычную симфонию дока.

Кен двинулся к судну, стараясь выглядеть так, будто имел полное право здесь находиться. Это было несложно – в своей потёртой одежде и с закрытым лицом он ничем не отличался от десятков других работяг, снующих по площадке. Он подошёл к группе грузчиков, которые перекуривали у штабеля контейнеров, и окликнул одного из них:

– Эй, приятель. Где найти капитана?

Грузчик – немолодой мужчина с седой щетиной и усталыми глазами – окинул его равнодушным взглядом.

– Капитана? А тебе зачем?

– Хочу наняться. Слышал, вы берёте людей.

– Может, берём, может, нет, – грузчик пожал плечами. – Это не ко мне. Спроси у кого-нибудь из команды.

Кен кивнул и пошёл дальше, к трапу, ведущему в грузовой люк. Он спросил ещё одного рабочего, потом другого – все отмахивались, указывали куда-то вглубь судна, бормотали что-то невнятное. Никому не было дела до очередного бродяги, ищущего работу. Кен уже собирался подняться по трапу сам, когда за спиной раздался голос – низкий, рокочущий, от которого вибрировал воздух:

– Эй, ты. Стоять.

Кен обернулся и замер.

Перед ним стоял гуманоид, каких он никогда раньше не видел. Двухметровая громада мышц и костей, с кожей цвета тёмного железа – не серой, не коричневой, а именно железной, с тусклым металлическим отблеском. Голова была массивной, почти квадратной, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими глазами, глубоко утопленными под костяными надбровьями. Вместо волос – ряды коротких роговых наростов, идущих от лба к затылку. Руки – толстые, как брёвна, с трёхпалыми кистями, каждый палец заканчивался тупым когтем. Существо было одето в рабочий комбинезон, растянутый на могучих плечах, и смотрело на Кена сверху вниз с выражением, которое можно было прочитать как подозрение или просто как привычное недовольство.

– Что ты тут рыщешь? – голос существа был похож на скрежет камня о камень. – Что тебе надо?

Кен сглотнул, но не отступил. Он встречал разные расы на Дельте-7, но эту – никогда. Может быть, с дальних колоний, может быть, с какого-то мира, о котором он даже не слышал. Не важно. Важно было только одно – не показать страха.

– Я ищу капитана, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Хочу наняться на борт. Слышал, вы берёте людей для работы.

Существо склонило массивную голову набок, разглядывая его. Маленькие глаза – тёмные, почти чёрные – скользнули по его фигуре, по закрытому лицу, по рукам, по ботинкам.

– Наняться, – повторило оно, и в голосе прозвучало что-то похожее на усмешку. – Много вас тут таких, желающих наняться. Каждая дыра выплёвывает сброд, и все хотят на борт. А толку от вас – как от дохлой крысы.

– Я не сброд, – Кен выпрямился, глядя существу в глаза. – Я три года работал на разборке. Знаю корабли. Знаю, как резать, как чинить, как не угробить себя и других. Могу работать. Тяжело работать. Это всё, что мне нужно – работа и место на борту.

Существо молчало, продолжая разглядывать его. Потом хмыкнуло – звук был похож на удар молота о наковальню.

– Три года на разборке, говоришь. И что, так хорошо разбирал, что теперь бежишь с планеты?

Кен не ответил. Что он мог сказать? Правду? Что его мать убили у него на глазах, что его самого застрелили и бросили умирать, что он официально мёртв и ищет способ исчезнуть? Вряд ли это помогло бы.

– У каждого свои причины, – сказал он наконец. – Мои – мои. Мне нужна только работа.

Существо смотрело на него ещё несколько секунд, потом кивнуло – коротко, резко.

– Пойдём, – сказало оно и развернулось к трапу. – Капитан решит, что с тобой делать. Но если врёшь – выкину в шлюз лично. Ясно?

– Ясно, – ответил Кен и пошёл следом.

Они шли по коридорам «Стальной Звезды», и Кен старался запомнить дорогу – привычка, выработанная годами работы на разборке. Судно изнутри выглядело так же, как снаружи – старое, потрёпанное, но крепкое. Стены были покрыты слоями краски разных оттенков, трубы тянулись под потолком, как артерии живого организма, под ногами гудел металлический пол, передавая вибрацию двигателей. Пахло машинным маслом, потом и чем-то едким – может быть, топливом, может быть, чем-то похуже. Они прошли мимо грузового отсека, где рабочие укладывали контейнеры, мимо столовой, откуда доносился звон посуды, мимо каких-то дверей с непонятными надписями. Гуманоид шёл впереди, не оборачиваясь, и его широкая спина заслоняла половину коридора.

Капитанская рубка располагалась на верхней палубе – небольшое помещение с низким потолком и панорамным окном, выходящим на посадочную площадку. Приборные панели мигали разноцветными огнями, экраны показывали какие-то графики и схемы, в углу гудел старый климатический блок. И в центре всего этого, в потёртом кресле перед главным пультом, сидел человек.

Ему было около сорока, может, чуть больше – возраст на таких лицах читался плохо. Борода – густая, тёмная с проседью – закрывала половину лица, а то, что оставалось открытым, было испещрено шрамами и морщинами, как карта тяжело прожитой жизни. Но главное, что бросалось в глаза – это сами глаза. Вернее, глаз. Левый был живым, тёмно-карим, острым и внимательным. Правый – закрыт чёрной повязкой, потёртой от времени. Капитан сидел, склонившись над планшетом, водя пальцем по экрану, где светилась карта с точками и линиями маршрута.