Рожденный на свалке

– Чисто, господин капитан-лейтенант, – один из солдат вытянулся перед офицером. – Ни ядра, ни каких-либо подозрительных предметов.

Офицер нахмурился. Его взгляд переместился на Кена, лежащего на полу в луже собственной крови, потом на Элис, которая сидела рядом с сыном, прижимая его голову к своей груди и кашляя от ядовитого воздуха. Что-то промелькнуло в этих холодных глазах – раздражение? Разочарование? – и тут же исчезло.

– Интересно, – сказал он тихо. – Очень интересно.

Офицер шагнул к ним – медленно, неторопливо, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Он присел на корточки рядом с Кеном, так близко, что тот мог видеть каждую пору на его гладко выбритом лице, каждый волосок идеально уложенных бровей. В руке офицера снова появился пистолет – то самое изящное оружие с рукоятью из тёмного дерева, ствол которого ещё хранил тепло недавнего выстрела.

– Ты спрятал его за посёлком, – это был не вопрос, а утверждение. – В мусорных горах. Поэтому ты выходил ночью.

Кен молчал, глядя в серые глаза офицера, и молчание было ответом. Офицер кивнул, словно получив подтверждение, и медленно поднял пистолет. Ствол развернулся, проплыл мимо лица Кена и остановился у виска Элис – холодный металл коснулся её кожи, и она замерла, перестав даже дышать. Кашель, мучивший её последние минуты, стих, словно само тело поняло, что сейчас не время.

– Сынок, – прошептала она, и голос её дрожал. – Скажи им. Пожалуйста. Скажи им, куда ты это спрятал.

– Мам…

– Это не наше дело, Кен. Это никогда не было нашим делом. Мы просто хотим жить. Пожалуйста.

Она плакала – тихо, беззвучно, слёзы катились по её щекам и капали на его лицо. Кен смотрел на мать, на пистолет у её виска, на палец офицера, лежащий на спусковом крючке, и понимал, что выбора у него нет. Никогда не было. Он думал, что защищает её, когда молчал. Думал, что сможет спасти их обоих, если просто продержится достаточно долго. Глупость. Детская, наивная глупость. Империя всегда получает то, что хочет. Вопрос лишь в том, сколько людей погибнет в процессе.

– Я покажу, – сказал он, и каждое слово давалось с трудом, словно он вырывал их из собственного горла. – Я покажу вам место. Только не трогайте её.

Офицер убрал пистолет и улыбнулся – той самой тонкой, острой улыбкой, лишённой всякого тепла.

– Разумное решение, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Берите обоих. Он покажет дорогу, а она… она будет гарантией его честности.

Гвардейцы подняли Кена с пола – грубо, не заботясь о простреленном плече, и он закричал от боли, но крик потонул в маске. Элис поднялась сама, пошатываясь, и её тут же схватили за локоть, не давая отойти. Они вышли из разорённого модуля – туда, где на востоке небо уже начинало светлеть, наливаясь бледно-розовым сиянием сквозь ржавые облака. Рассвет на Дельте-7. Несколько часов солнечного света, прежде чем Арктур снова заслонит небо своей громадой. Кен смотрел на этот рассвет и думал, что, возможно, это последний рассвет в его жизни.

Они шли по улице Шестой Террасы – Кен, едва переставляя ноги, опираясь на гвардейца, который тащил его больше, чем поддерживал; Элис рядом, бледная как мел, кашляющая всё сильнее с каждой минутой без маски. Каждые несколько шагов Кен снимал респиратор и передавал его матери, и она делала несколько жадных вдохов, прежде чем вернуть его сыну. Гвардейцы наблюдали за этим молча, не вмешиваясь – им было всё равно, выживут эти двое или нет, главное – получить то, за чем они пришли. Офицер шёл позади, и его шаги звучали ровно и размеренно, как удары метронома.

Они прошли мимо лавки Торго – закрытой, с погашенными огнями. Мимо столовой, где Кен ел серую кашу всего несколько часов назад. Мимо дока, где стоял проклятый корвет, с которого всё началось. Посёлок просыпался – в окнах загорался свет, где-то хлопали двери, люди выходили на смену. Они смотрели на процессию – на гвардейцев в чёрной броне, на избитого парня в окровавленной куртке, на женщину рядом с ним – и отворачивались, ускоряя шаг. Никто не хотел видеть. Никто не хотел знать. Так было проще.

На границе посёлка, там, где металлическая мостовая переходила в грунтовую тропу между мусорными кучами, Кен заметил движение. В тени контейнера, за грудой ржавых труб, мелькнула знакомая фигура. Люис. Он прятался там, как крыса, и его глаза – огромные, перепуганные – встретились с глазами Кена. Люис поднял руку и замахал – отчаянно, беззвучно. Не говори, читалось в этом жесте. Не показывай им. Мы ещё можем выбраться. Мы ещё можем стать богатыми.

Кен смотрел на своего друга – на человека, которого знал с пятнадцати лет, с которым делил смены и выплаты, которому доверял свою спину на стапеле. Смотрел и не чувствовал ничего, кроме холодной, мёртвой пустоты. Это Люис полез на корвет. Это Люис украл ядро. Это Люис прибежал к нему ночью, сунул проклятую сферу ему в руки и убежал, оставив разбираться с последствиями. А теперь он стоит в тени и машет руками, требуя молчать, требуя рисковать жизнью матери ради его безумных мечтаний о богатстве.

Кен отвернулся и пошёл дальше, к мусорным горам, туда, где в холодильнике с надписью «АрктурТех» пульсировало тёплым светом нейронное ядро. Ему было всё равно на Люиса. Всё равно на его жесты, на его страх, на его судьбу. Пусть бежит. Пусть прячется. Пусть делает что хочет. Кен больше не собирался платить за чужие ошибки.

Мусорные горы громоздились вокруг них, как хребты мёртвого зверя, и утренний свет – бледный, болезненный – едва пробивался сквозь ржавые облака, ложась на груды металлолома косыми полосами. Кен стоял, покачиваясь, опираясь на гвардейца, и смотрел на знакомый пейзаж: третий ряд от контейнера с надписью «Сектор 7», сломанная сушильная машина синего цвета, и там, за ней – холодильник с дырой в боковой стенке и выцветшей надписью «АрктурТех» на дверце. Всего несколько часов назад он прятал здесь проклятое ядро, думая, что спасает себя и мать. Какая глупость. Какая детская, наивная глупость.

– Он там, – сказал Кен и поднял руку, указывая на холодильник. – Внутри. За компрессором.

Офицер проследил за его жестом, прищурился, потом щёлкнул пальцами. Один из гвардейцев – самый молодой, судя по движениям – шагнул вперёд и начал пробираться через завалы. Это было непросто: ржавые трубы цеплялись за броню, острые края резали даже толстый металл наплечников, а под ногами всё время что-то проваливалось и скрежетало. Но гвардеец упрямо лез вперёд, пока не добрался до холодильника. Рванул дверцу – петли давно проржавели и поддались легко – и сунул руку внутрь, шаря в темноте. Секунда, две, и он вытащил её обратно, сжимая в пальцах нейронное ядро. Даже в утреннем свете было видно, как пульсирует сфера – мягким, живым сиянием, словно внутри билось маленькое сердце.

Гвардеец вернулся тем же путём и вложил ядро в протянутую руку офицера. Тот принял его бережно, почти нежно, как принимают новорождённого ребёнка. Поднёс к глазам, разглядывая символы на металлической оправе, наблюдая за пульсацией света внутри сферы. На его холёном лице появилось выражение, которого Кен не видел раньше – что-то похожее на радость, на облегчение, на удовлетворение хорошо выполненной работы.

– Превосходно, – произнёс офицер, и голос его звучал почти мечтательно. – Двенадцать лет разработки. Ресурсы трёх планет. И вот оно – в моих руках. Целое, неповреждённое. Командование будет довольно.

Он ещё раз осмотрел ядро, потом аккуратно убрал его во внутренний карман мундира. Застегнул пуговицу. Поправил воротник. Всё это – неторопливо, размеренно, словно у него впереди была вечность. Потом повернулся к Кену и Элис, и в его глазах не было ничего – ни злости, ни жалости, ни даже интереса. Просто пустота. Холодная, деловая пустота человека, который делает то, что должен, и не испытывает по этому поводу никаких эмоций.

– Благодарю за сотрудничество, – сказал он вежливо.

Пистолет появился в его руке так быстро, что Кен даже не успел понять, что происходит. Один плавный жест – и ствол уже смотрит в лицо Элис. Она стояла рядом с сыном, держа его за руку, и в её глазах были слёзы – не страха, нет, а какой-то тихой, смирённой печали. Она знала. Может быть, знала с самого начала. Может быть, поняла ещё там, в модуле, когда гвардейцы ворвались в их дом. Империя не оставляет свидетелей. Империя не оставляет следов.

– Мам… – начал Кен, но не успел договорить.

Выстрел разорвал утреннюю тишину, сухой и короткий, как щелчок пальцев. Голова Элис дёрнулась назад, и на её лице застыло выражение странного покоя – она смотрела на сына, и даже сейчас, в последнюю долю секунды своей жизни, она смотрела только на него. Потом её тело обмякло и начало падать, медленно, словно во сне. Упало в мусор – в груду ржавого металла и пластика, среди которого прошла вся её жизнь на этом проклятом спутнике. Слёзы ещё блестели на её щеках, но глаза уже ничего не видели.

Кен не закричал. Не бросился к ней. Не попытался бежать. Он просто стоял и смотрел на тело матери, и внутри него было пусто – так пусто, словно пуля прошла не через её голову, а через его сердце, выжигая всё, что там было. Четырнадцать лет она растила его одна. Четырнадцать лет работала на износ, чтобы он мог есть, дышать, жить. Четырнадцать лет отдавала ему последнее – и вот сейчас отдала даже маску, чтобы он мог дышать чистым воздухом, пока она задыхалась от яда. И всё это – ради чего? Ради того, чтобы умереть здесь, на свалке, от руки человека в красивом мундире, которому нет до неё никакого дела?

Он поднял глаза и посмотрел на офицера. Тот смотрел в ответ – спокойно, безразлично, как смотрят на насекомое перед тем, как раздавить его каблуком.

– Ничего личного, – сказал офицер. – Просто протокол.

Второй выстрел прозвучал так же сухо и коротко, как первый. Кен почувствовал удар – резкий, горячий, где-то в груди – а потом ноги подкосились, и он упал. Упал рядом с матерью, в тот же мусор, в ту же ржавчину. Небо над ним кружилось – бледно-розовое, с прожилками облаков, похожее на потолок модуля, в котором он провёл всю свою жизнь. Он повернул голову и увидел лицо Элис – совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Она выглядела спящей. Просто спящей, как в те редкие утра, когда он просыпался раньше неё и смотрел, как она дышит.

Он протянул руку и коснулся её пальцев – холодных, неподвижных. Где-то далеко звучали голоса, шаги, скрежет металла. Но всё это уже не имело значения. Мир темнел по краям, сужаясь до маленького круга света, в центре которого было лицо матери. Кен закрыл глаза и позволил темноте забрать его.

Обрывки. Всё было обрывками – как разорванная плёнка, склеенная кое-как, с пропущенными кадрами и перепутанным порядком. Сначала – небо, ржавое небо Дельты-7, плывущее над ним рваными полосами. Потом – лица, склонившиеся сверху, незнакомые, размытые, похожие на пятна света в тумане. Кто-то кричал, но слова не складывались в смысл, рассыпались на отдельные звуки, как песок сквозь пальцы. Потом – боль, такая боль, что мир взрывался белым, и он кричал тоже, кричал так, что горло разрывалось, но не слышал собственного голоса. Его тащили куда-то, волокли по металлу, по камням, по чему-то мягкому и влажному. Чьи-то руки держали его – много рук, грубых и сильных. Чьё-то лицо мелькнуло над ним – синее, с четырьмя руками, Рик? – но тут же исчезло, растворилось в темноте. Потом снова боль, и что-то горячее в груди, и запах палёного мяса, и чей-то голос: «Держите его, держите!» И снова темнота, милосердная, всепоглощающая темнота, в которой не было ничего – ни боли, ни страха, ни памяти о том, что случилось.

Он выныривал из этой темноты несколько раз – как утопающий, который хватает ртом воздух и снова уходит под воду. Однажды увидел потолок – низкий, металлический, с потёками ржавчины и переплетением труб. Однажды почувствовал, как что-то холодное касается его губ, и проглотил несколько капель воды, горькой и металлической на вкус. Однажды услышал голоса – приглушённые, далёкие, спорящие о чём-то, чего он не понимал. «Не выживет», – сказал один голос. «Выживет», – ответил другой, упрямо и зло. «Он должен выжить». И каждый раз темнота забирала его обратно, утаскивала на дно, где не было ничего, кроме тишины и пустоты.

На третий день он открыл глаза и не закрыл их снова.

Потолок был всё тот же – низкий, ржавый, незнакомый. Кен лежал на спине и смотрел на него, пытаясь понять, где находится, но мысли ворочались в голове медленно, как в киселе. Он попробовал повернуть голову – получилось, хотя шея болела так, будто её выкручивали несколько часов подряд. Справа была стена – металлическая, собранная из кусков обшивки разных цветов и фактур, с заклёпками и сварными швами. Слева – пространство, полутёмное, заставленное какими-то ящиками и контейнерами. Под ним – койка, узкая и жёсткая, застеленная чем-то вроде старого брезента. И повсюду – провода, трубки, мерцающие индикаторы. Они тянулись к нему со всех сторон, присосками крепились к груди, к рукам, к вискам. Аппарат, к которому всё это было подключено, стоял рядом с койкой – уродливая конструкция из корпуса старого компьютера, медицинских мониторов с треснувшими экранами и каких-то деталей, происхождение которых Кен не мог определить. Всё это гудело, пищало, мигало разноцветными огоньками, и непонятно было, лечит оно его или убивает.

Где я? – подумал он, и мысль эта была такой огромной, такой тяжёлой, что заняла всё пространство в его голове. Это не модуль. Не док. Не клиника на Пятой Террасе. Он не знал этого места. Никогда его не видел. Как он сюда попал? Кто его принёс? Последнее, что он помнил – это лицо матери, неподвижное, с закрытыми глазами, и небо над головой, и темнота, которая пришла забрать его. Мать. Мама. Она умерла. Её застрелили прямо у него на глазах, и он ничего не смог сделать, ничего, только смотреть, как она падает в мусор, как кровь…

Он хотел закричать. Открыл рот, напряг горло, попытался вытолкнуть из себя хоть какой-то звук – но вышел только хрип, слабый и жалкий, как шипение проколотой шины. Горло было сухим, ободранным изнутри, словно он глотал песок. Кен попробовал снова, и снова, но голос не слушался, тело не слушалось, всё предало его – мышцы, связки, сама способность двигаться и говорить. Он лежал на этой койке, опутанный проводами, и не мог даже позвать на помощь.

Паника накатила волной – горячей, удушающей. Он рванулся, пытаясь встать, и боль в груди взорвалась так, что перед глазами потемнело. Что-то там было не так, что-то страшное, что-то сломанное. Он опустил взгляд – насколько мог, не поднимая головы – и увидел повязку. Широкая, бурая от засохшей крови, она охватывала всю его грудь, от ключиц до рёбер. Пуля. Офицер выстрелил ему в грудь. Он должен был умереть. Почему он не умер? Кто его спас? Зачем?

Где-то за пределами его поля зрения скрипнула дверь. Шаги – тяжёлые, неторопливые – приблизились к койке. Кен замер, глядя в потолок, не в силах повернуть голову, и ждал. Ждал, когда над ним появится лицо – друга или врага, спасителя или палача. В этом мире, на этом проклятом спутнике, разница между ними была не так уж велика.

Над ним появилось лицо – знакомое, покрытое серо-коричневыми перьями, с потрескавшимся жёлтым клювом и янтарными глазами, смотрящими с выражением усталой заботы. Торго. Старый авианец наклонился над койкой, проверил какие-то показатели на уродливом аппарате, поправил трубку, идущую к руке Кена. Гребень на его голове был опущен – знак тревоги или печали, Кен так и не научился различать.

– Очнулся, – сказал Торго негромко, обращаясь куда-то за пределы поля зрения Кена. – Идите сюда. Только тихо.

Шаги. Двое. Кен скосил глаза и увидел, как в круг тусклого света входят ещё две фигуры. Первым был Рик – синяя кожа, четыре руки, одна из которых забинтована, усталое лицо с тёмными кругами под большими глазами. За ним, чуть позади, пряча взгляд, стоял Люис. Живой. Целый. Невредимый. Пока Кена избивали, пока стреляли в его мать, пока он истекал кровью в мусорной куче – Люис был жив и цел, прятался в тени, махал руками, просил молчать.

Что-то взорвалось внутри Кена – горячее, тёмное, такое огромное, что заполнило всё его существо. Ненависть. Чистая, первобытная ненависть, какой он никогда не испытывал ни к одному живому существу. Он рванулся на койке, пытаясь встать, пытаясь дотянуться до этого лица, до этого горла, но тело не слушалось, боль в груди пронзила его насквозь, и из разодранного горла вырвался только звук – низкий, хриплый, животный рык, в котором не было слов, только ярость и боль. Слёзы хлынули из глаз, горячие, солёные, и он ненавидел себя за эти слёзы, за эту слабость, за то, что не может даже закричать на человека, который убил его мать.

– Тихо, тихо, птенец, – Торго положил руку ему на плечо, прижимая к койке. – Ты разорвёшь швы. Я три часа тебя зашивал, не порть мою работу.

– Кен, я… – начал Люис, шагнув вперёд, но Рик остановил его, положив одну из верхних рук ему на грудь.

– Не сейчас, Чен. Дай ему прийти в себя.

– Он должен знать, что я не хотел! Я не знал, что так будет! – голос Люиса дрожал, срывался. – Кен, послушай, я видел всё, я побежал за помощью, я нашёл Рика…

– Я сказал – не сейчас! – Рик повысил голос, и в нём прорезалась сталь. Две его нижние руки сжались в кулаки, и на синем лице проступило выражение, которое Кен никогда раньше не видел – холодное, жёсткое, почти угрожающее. – Ты уже достаточно наговорил. Хватит.

Люис замолчал, отступил назад, вжался в стену. Он выглядел жалко – бледный, с трясущимися руками, с красными глазами, будто не спал все три дня. Может, и не спал. Может, сидел здесь, рядом с койкой, и ждал, пока Кен очнётся, чтобы сказать своё «я не хотел». Как будто это что-то меняет. Как будто эти слова могут вернуть мать.

– Послушай меня, Маррик, – Торго присел рядом с койкой, так чтобы Кен мог видеть его лицо без усилий. – Ты жив. Это чудо, но ты жив. Пуля прошла в сантиметре от сердца и застряла в лопатке. Я вытащил её, зашил тебя, вколол всё, что было в моих запасах. Ты потерял много крови, очень много, но веларийцы – универсальные доноры, и Рик отдал тебе почти литр своей. Так что теперь ты немного синий изнутри.

Рик слабо улыбнулся, но улыбка не достигла глаз.

– Не благодари, Маррик. Просто выживи, и мы в расчёте.

– Люис прибежал ко мне в лавку на рассвете, – продолжал Торго. – Он видел, как в тебя стреляют. Видел, как имперцы уходят, оставив вас… там. Он думал, что ты мёртв, но всё равно вернулся проверить. И ты дышал. Еле-еле, но дышал. Они притащили тебя сюда, ко мне, потому что в клинику нельзя – там вопросы, там документы, там могут сообщить властям. А здесь, – он обвёл рукой тесное помещение, – здесь никто не задаёт вопросов.

– Я хотел помочь, – голос Люиса донёсся из угла, тихий, надломленный. – Я пытался помочь, Кен. Я знаю, что это моя вина. Я знаю. Но я не хотел, чтобы так… Я не думал, что они…

– В том-то и проблема, Чен, – Рик повернулся к нему, и голос его был усталым, бесконечно усталым. – Ты никогда не думаешь. Ты лезешь куда не просят, берёшь что не твоё, а потом другие расплачиваются. Тамара предупреждала тебя. Я предупреждал. Все предупреждали. Но тебе было плевать, потому что ты мечтал о богатстве. Ну что, разбогател?

Люис молчал. Что он мог сказать?

– Его мать мертва, – продолжал Рик, и каждое слово падало как камень. – Элис Маррик. Женщина, которая работала на сортировке, чтобы её сын мог есть. Которая отдала ему свою маску, чтобы он мог дышать. Она мертва из-за того, что ты украл блестящую игрушку, которой не понимал. Ты хоть осознаёшь это, Чен? Хоть на секунду в твоей голове это укладывается?

– Хватит, – Торго поднял руку. – Не сейчас. Мальчишка всё понимает, поверь мне. Я вижу это в его глазах. Он будет жить с этим до конца своих дней, и это наказание хуже любых слов. Сейчас важно другое.

Авианец снова повернулся к Кену, и в его янтарных глазах была серьёзность, от которой стало холодно.

– Имперцы улетели. Забрали своё ядро и убрались с планеты. Но они оставили тела – твоё и твоей матери. В отчёте наверняка написали, что нашли и ликвидировали воров. Дело закрыто. Для них ты мёртв, Маррик. Официально мёртв. И это, как ни странно, может спасти тебе жизнь. Но это также значит, что тебе нельзя возвращаться. Ни домой, ни на работу, никуда, где тебя знали. Ты – призрак. Призраки не ходят по улицам среди живых.

Кен лежал, глядя в потолок, и слёзы всё ещё текли по его щекам, хотя он уже не чувствовал их. Мёртв. Он мёртв. И мать мертва. И всё, что было его жизнью – модуль на Шестой Террасе, работа в доке, друзья, книга на тумбочке – всё это больше не существует. Всё отнято. Всё сожжено. Осталась только пустота, боль и тело на железной койке, присоединённое к аппарату из мусора.

И Люис, стоящий в углу, живой и невредимый, с глазами полными слёз, которые ничего не стоили.

На следующий день голос вернулся – слабый, хриплый, больше похожий на шёпот, но всё-таки голос. Кен обнаружил это случайно, когда попытался попросить воды и услышал собственные слова – тихие, разбитые, но различимые. Торго, возившийся у своего самодельного аппарата, обернулся и кивнул с чем-то похожим на удовлетворение.

– Хорошо, – сказал авианец. – Это хорошо. Значит, горло заживает. Ещё пару дней – и будешь болтать как прежде. Хотя, подозреваю, тебе сейчас не особо хочется разговаривать.

Кен не ответил. Не потому что не мог – просто не хотел. Слова казались бессмысленными, пустыми оболочками, которые ничего не меняли. Мать всё равно мертва. Он всё равно здесь, в этой дыре, присоединённый к аппарату из мусора. Какая разница, может он говорить или нет?

Торго приносил еду три раза в день – жидкую кашу, бульон из синтетического мяса, иногда кусочки чего-то, что он называл «протеиновым желе» и что по вкусу напоминало подошву ботинка, вымоченную в машинном масле. Кен ел, потому что авианец заставлял его есть – буквально вкладывал ложку в рот и не отходил, пока тарелка не опустеет. Иногда он говорил что-то, рассказывал новости с улицы, делился слухами из лавки, но чаще просто сидел рядом молча, проверяя повязки и показатели на мониторах. В этом молчании было что-то успокаивающее – присутствие живого существа, которое не требовало ничего взамен, не ждало слов, не просило прощения. Просто был рядом.

На третий день после пробуждения пришли Рик и Тамара.

Кен услышал их шаги задолго до того, как они появились в поле зрения – тяжёлые, неуверенные, словно они не знали, хотят ли входить. Потом заскрипела дверь, и в тусклом свете возникли два силуэта: высокий синий веларианец с забинтованной рукой и невысокая крепкая девушка с коротко стриженными волосами и пятном от ожога на левой щеке. Тамара несла в руках свёрток – что-то завёрнутое в ткань, от чего пахло едой, настоящей едой, не синтетикой.

– Маррик, – Тамара остановилась у койки, глядя на него сверху вниз. В её глазах было что-то странное – смесь злости, жалости и чего-то ещё, чему Кен не мог подобрать названия. – Ты выглядишь как дерьмо.

– Спасибо, – прохрипел Кен. – Я тоже рад тебя видеть.

Она фыркнула, но уголок её рта дёрнулся в чём-то похожем на улыбку. Положила свёрток на ящик рядом с койкой и начала разворачивать – внутри оказались контейнеры с едой. Настоящее мясо. Овощи. Даже что-то похожее на хлеб.

– Это с рынка, – сказала она. – Рик платил. Я несла. Ешь, пока горячее.

– Саль тоже хотел прийти, – добавил Рик, присаживаясь на перевёрнутый ящик у стены. – Но мы решили, что чем меньше народу знает, где ты прячешься, тем лучше. Он передаёт… ну, сам понимаешь.

Кен понимал. На Дельте-7 не говорили о чувствах, не произносили громких слов. Передать привет, принести еду, отдать литр крови – это было красноречивее любых признаний.

– Крвара спрашивал про тебя, – Тамара села рядом с Риком, скрестив руки на груди. – Ну, не прямо спрашивал. Он вообще мало говорит с тех пор, как… – она замолчала, не договорив. – В общем, ворчит больше обычного. Думаю, это его способ волноваться.

– А Люис? – голос Кена был тихим, но слово повисло в воздухе, как удар.

Тамара и Рик переглянулись. Молчание затянулось на несколько секунд, потом Рик вздохнул и потёр лицо верхней парой рук.

– Люис не придёт, – сказал он. – Он… Он боится, Кен. Боится, что ты его убьёшь. Или что скажешь что-то такое, от чего он сам захочет умереть. Не знаю, что хуже.

– Он должен бояться, – прохрипел Кен, и в его голосе была та же холодная пустота, что поселилась в груди с момента выстрела. – Моя мать мертва из-за него.

– Я знаю, – Тамара наклонилась вперёд, глядя ему прямо в глаза. – И он знает. И мы все знаем. Но убить его ты не сможешь – ты едва ложку держишь. А слова… Слова ничего не изменят. Элис не вернётся, сколько бы ты ни кричал.

Кен отвернулся к стене. Он знал, что она права. Ненавидел её за это, но знал.

– Корвет утилизировали, – сказал Рик, меняя тему. – Вчера закончили. Разобрали до последнего болта, всё рассортировали, отправили на переработку. Греббс лично следил, чтобы ничего не осталось. Думаю, он до сих пор в штаны накладывает от страха, что имперцы вернутся.