Муравьиная ферма

ГЛАВА 1. КОЛЕСО

Тридцать секунд до сигнала.

Кевин проснулся. Не от вибрации подушки, не от нарастающего гула вентиляции, а от собственного сердца, упрямо стучавшего вразнобой с ритмом Улья. Он лежал неподвижно, впитывая тишину — ту хрупкую, обманчивую тишину, что существует в промежутках между циклами системы. Потолок в сантиметре от лица был испещрён трещинами в штукатурном полимере. Он знал каждую. Самая длинная, похожая на высохшее русло реки, начиналась над изголовьем и терялась у светильника.

Справа — холодная стена. Слева — стойка с мини-кухней и санузлом, втиснутым в объём шкафа. Сделать два шага вперёд, не уперевшись во что-то, было невозможно. «Микростудия» — так это называлось в реестре жилфонда. «Гроб вертикальный» — так это называлось в его голове.

За стеной кто-то закашлял — сухо, надрывно, будто скребя горло изнутри. Другой сосед включил душ, и трубы зашелестели, словно змеи в стенах. Улей дышал, переваривал, жил своей кишкообразной жизнью. Кевин закрыл глаза, оттягивая момент, когда придётся стать частью этого пищеварения.

Сигнал пробил тишину — негромкий, но навязчивый высокочастотный тон. Свет зажёгся сам, холодный и безжалостный. Время индивидуальности кончилось.

Завтрак был процедурой. Тюбик с серо-бежевым гелем «Баланс-Утро» выдавил на язык. Вкус был… отсутствием вкуса. Лёгкая сладость эритритола, намёк на что-то ореховое, который должен был, по замыслу диетологов, вызывать ощущение сытости и удовлетворения. Кевин просто сглотнул. Запил двумя глотками тёплой, опреснённой воды из крана. Принял таблетку витаминно-минерального комплекса. Она застревала в горле, и он сделал ещё один глоток, чувствуя, как химическая польза скользит в желудок.

Одевание было ритуалом облачения в доспехи. Комбинезон из грубоватого серо-зелёного полимера шился по его меркам. Он скрипел новыми складками, плотно облегая тело, как вторая кожа, как предопределённая оболочка. Застёгнул молнию от промежности до горла — щелчок был финальным аккордом. Надел мягкие, бесшумные ботинки. Проверил карманы: мультитул, карманник, запасные фильтры. Всё на месте.

Перед выходом он на секунду задержался у крошечного отражателя на стене. Не зеркала — зеркала были непозволительной роскошью, поощряющей нарциссизм. Просто полированная металлическая пластина. В её матовой глубине отразилось узкое, бледное лицо с тенью щетины на скулах. И чуть ниже — чёрный, чёткий штрих-код на левом запястье. 045-781. Не имя. Индекс. Номер в очереди на обслуживание, потребление и, в конечном итоге, утилизацию.

Он отвернулся от отражения. Деперсонализация прошла успешно.

Коридор «Соты-47» был длинной трубой с одинаковыми дверями, уходящими в перспективу, словно в плохо настроенной голограмме. Воздух пах озоном и слабым ароматизатором «Свежесть цитруса», который лишь подчёркивал затхлость. Из двери напротив вышел сосед — мужчина лет сорока, с таким же пустым взглядом. Их глаза встретились на микросекунду. Кивок. Безмолвный, механический. Ни слова. Зачем? У них не было общей темы, кроме жалоб на неисправность вентиляции или очереди в столовой, а жаловаться было неэффективно. Атомы общества не должны слипаться.

Лифт был переполнен. Тела в одинаковых комбинезонах разных оттенков серого и коричневого втиснулись в капсулу, дыша друг другу в затылки. Запах — вот что било по мозгам. Дешёвый синтетический дезодорант, смешанный с потом усталости, выдохнутым воздухом, переработанным системой фильтров двадцать раз, и едва уловимым, сладковатым шлейфом вчерашнего Сиропа. Кевин вжался в угол, стараясь минимизировать контакт. Его взгляд упёрся в рекламный экран над дверями.

«…рост эффективности на гидропонных фермах Сектора G на 7%! Ваш труд — наше будущее!» — вещал жизнерадостный голос под кадры сочно-зелёных листьев салата под фиолетовым светом LED-панелей. Кадры сменились. «Родильные Покои рапортуют: индекс здоровья новорождённых стабильно высок. Благодарим наших бесценных Носительниц за их священную жертву!»

На экране возникло лицо. Девушка. Невероятной, неестественной красоты. Фарфоровая кожа, большие глаза цвета морской волны, волосы, струящиеся золотым водопадом. Она сидела в саду с виртуальными бабочками, и её губы растянулись в идеальную, заученную улыбку. Подпись: Носительница K-07 «Лютик». Цветок надежды Колонии.

Кевин смотрел на неё, как на инженерную схему. Красивая деталь. Дорогая, хрупкая, бессмысленная вне своего контекста. Часть декорации, призванной отвлечь от ржавых труб за кулисами. Он почувствовал не восхищение, а лёгкое раздражение. Эта показушная роскошь, этот культ — ещё один слой грязи, который кто-то должен будет убрать. Он отвел глаза.

Вакуумный поезд промчался по туннелю с воем, высасывающим мысли из головы. Кевин вышел на станции «Пояс Шестерёнок. Сектор 9». Воздух здесь был другим — гуще, с примесью металлической пыли, машинного масла и чего-то кислого, старого. Не фоновая «свежесть», а настоящий запах работы Улья.

Депо чистильщиков представляло собой ангар с рядами стоек. Он получил свой агрегат — электронную метлу-пылесос с функцией распыления растворителя. Инструмент был холодным и послушным в руках. Ещё бы — он был продолжением системы, как и сам Кевин.

Его участок сегодня — транспортная артерия Т-78, главная магистраль, по которой сновали грузовые платформы и спешили функционеры. Кевин включил метлу. Она загудела тихим, покорным жужжанием.

Работа началась. Он вёл насадкой по полу, собирая пыль, окалину, случайный мусор. Но его глаза, привыкшие скользить по поверхностям, работали иначе. Они не просто видели грязь. Они читали её.

Вот чёрная полоса задира от шины грузовика, свернувшего слишком резко. Водитель нарушил траекторию, возможно, устав. Риск аварии. Неэффективность.

Вот смятый фантик от питательного батончика «Энерго-Удар» с нетипичным фиолетовым оттенком. Значит, кто-то достал «Забвение» — самый сильный Сироп. Или торговал им. Контрабанда. Нарушение химического баланса.

Вот пятно застарелого масла, в которое влипли песчинки металла. Течь в гидравлике. Механическая неисправность. Система даёт сбой, и сбой этот просачивается наружу, как кровь из раны.

«Я гримёр на трупе», — пронеслось в голове Кевина, остро и ясно. Улей гниёт изнутри. Ржавеет, течёт, разваливается. А моя работа — подкрашивать ему щёки, скрывать пятна, наводить иллюзию чистоты и порядка. Чтобы никто не увидел разложения.

Метла жужжала, всасывая свидетельства. Он стирал истории. Превращал инциденты в чистый, безликий пол.

И тут он увидел его. На стене, в тени выступающей трубы, там, где свет от биолюминесцентных панелей был тусклым. Граффити. Не похабщина и не примитивный тег. Символ. Круг с аккуратной, зияющей трещиной, из которой словно капала капля. Знак «Треснувшей Чаши».

Кевин замер. Инструкция была ясна: немедленно сообщить о незаконном нанесении информации и уничтожить её с помощью растворителя. Но рука не поднялась к рации на груди.

Он смотрел на этот простой, глупый, безумно смелый знак. Кто-то рискнул. Кто-то увидел трещину. Значит, он, Кевин, не один чувствует гниение? Минута. Целая, украденная у системы минута молчаливого созерцания.

Потом он вздохнул, поднял метлу, переключил её в режим растворителя. Тонкая струя химиката ударила в стену. Краска зашипела, поплыла, превратившись в зелёную слизь. Знак расползся, исчез. Иллюзия чистоты была восстановлена.

Но когда он развернулся, чтобы идти дальше, его пальцы машинально потерли подушечку большого пальца об указательный. На внутренней стороне века будто отпечатался образ: идеальный круг. И трещина. Не залитая химикатом, а живая.

Он продолжил работу. Колесо должно было вращаться. Но где-то внутри, в тщательно скрываемом тайнике его сознания, теперь лежал не только обломок шестерёнки, но и призрак треснувшей чаши. И это было уже не коллекционирование. Это было узнавание.

ГЛАВА 2. НАПАРНИК

На депо фургоны стояли рядами, как блестящие, зелёные жуки. Их кабины пахли старым пластиком, дезинфектантом и вечной, въевшейся пылью. Кевин подошёл к своей единице — «СК-781». Водительская дверь была уже открыта. Из кабины доносилось чавканье и приглушённый гул поп-музыки с дешёвого плеера.

— Кев! Опять проспал красоток на остановке? — раздался изнутри хрипловатый голос.

Гриш Волков, его напарник, сидел за рулём, развалившись в кресле. Круглое, веснушчатое лицо его было оживлено. Он что-то энергично жевал, двигая челюстью. В воздухе витал сладковатый запах ягодной жвачки.

— Сигнал был в 06:00, — сухо ответил Кевин, садясь на пассажирское место и захлопывая дверь. Фургон тут же стал их миром — тесным, шумным, но своим.

— Ну и что? Можно же было по пути глазком кинуть, — Гриш подмигнул, запуская двигатель. Мотор взревел, заглушив музыку. — Слышал, вчера в «Карусели» новые девочки из гильдии агрономов появились. Говорят, как огурчики с грядки. Сочные.

Кевин молча пристегнулся. Он не смотрел на «огурчиков». Он смотрел на жёлтый световой индикатор на панели, который сигнализировал о неоптимальном давлении в задней правой шине. Ещё одна мелкая неисправность в бесконечной череде.

— Подан запрос на перевод, — сказал он вдруг, глядя в лобовое стекло на серую стену ангара. — В геодезисты. Отказали.

Гриш повернул к нему голову, отчего его щека с жвачкой раздулась комично. Его карие глаза округлились от искреннего, неподдельного изумления.

— Ты чего? Совсем крыша поехала? — Он тряхнул головой. — Геодезисты… это ж почти Искатели. Те, кого не съели кристаллы в Лесу, с ума сходят от видов «Пустыни». Зачем тебе эта смерть, а? У нас работа — раз плюнуть. Пайка стабильная. После смены — сиропчик, кабинка… и жизнь как сыр в масле катится. Ищешь проблем на свою голову, Кев.

«Жизнь как сыр в масле». Кевин представил этот сыр — прессованный синтетический протеиновый брусок. И это масло — густое, минеральное. Он ничего не ответил. Объяснять было бесполезно. Для Гриша «колесо» было не тюрьмой, а укатанной, безопасной дорогой.

Они въехали в Спиральный район, и мир за стеклом изменился. Резко, как при переключении канала.

Серые, покрытые респираторным грибком стены Пояса Шестерёнок сменились гладкими панелями из самоочищающегося поликарбоната, отливающего перламутром. Вместо гудящих труб — тихие, почти неслышные потоки кондиционированного воздуха, пахнущие… не синтетикой. А чем-то другим. Кевин нахмурился, пытаясь опознать запах. Сладковатый, горьковатый, тёплый. «Настоящий кофейный экстракт», — подсказала память из какого-то старого ролика о привилегиях. И ещё запахи — цветочные, древесные. Парфюм. Люди здесь могли позволить себе тратить ресурсы на ароматы, а не на маскировку запаха пота.

Здесь было светло. Не от жёстких люминесцентных ламп, а от мягкой, рассеянной подсветки, встроенной в потолки и полы. Растения в нишах были не пластиковыми муляжами, а живыми — небольшие деревья в бонсаях, лианы с настоящими, а не голографическими, цветами.

И люди. Они были другими. Их комбинезоны были сшиты из тонкой, струящейся ткани, не серой, а глубоких, приглушённых цветов: индиго, тёмного изумруда, бордо. Они говорили тихо, смеялись сдержанно, их лица не были застывшими масками усталости. Они просто… не замечали фургон. Он был для них частью ландшафта, таким же незначительным, как урна или панель управления.

— Красота-то какая, — с почти благоговейным присвистом выдохнул Гриш, вытирая рукавом запотевшее стекло. — Говорят, у них в душах вода настоящая, не рециркулированная. Представляешь?

Кевин представлял. Он представлял тонны энергии, уходящие на очистку и подогрев этой воды, в то время как в его «Соте» из крана текла тёплая жижа с привкусом антисептика.

Задание было простым: очистить пешеходную галерею у Центра анализа данных от следов ночной доставки. Они вышли, взяли оборудование. Мимо них проходили элитные функционеры. Ни один взгляд не задержался на них дольше, чем на долю секунды. Они были невидимками, тенями, скользящими по краям этого благополучного мира.

Инцидент случился у входа в кафе с прозрачными стенами. Мужчина в комбинезоне цвета тёмной слюды, с гладкими, зачёсанными назад волосами, что-то оживлённо говорил в миниатюрный коммуникатор. Из его кармана выпал небольшой чёрный флакон и с глухим стуком покатился по полу, прямо к ногам Кевина. Флакон остановился, издав тихое, жалобное позвякивание.

Мужчина прервался, его взгляд скользнул с флакона на Кевина. В этом взгляде не было ни просьбы, ни даже приказа. Была констатация факта: есть объект (мусор) и есть функция (уборка). Функция должна устранить объект.— Уберите, — сказал он, даже не понизив голос, и продолжил разговор, отворачиваясь. — Да, так вот, по квоте третьего квартала...

Кевин почувствовал, как что-то холодное и острое сжалось у него под рёбрами. Он наклонился, поднял флакон. Это был дорогой ароматизатор для личного пространства. «Штормовая пустошь», — прочитал он мелкий шрифт. Весил он приятно, был холодным на ощупь. На секунду ему захотелось швырнуть его вслед уходящей спине. Разбить эту гладкую, самодовольную скорлупу.

Но он просто протянул флакон, когда мужчина, закончив звонок, снова повернулся, уже автоматически ожидая, что его вещь будет возвращена. Тот взял его, не глядя, даже не кивнув, и скрылся за дверью кафе.

— Видал? — хмыкнул Гриш, подходя с метлой. — Наверное, важную сделку сорвал бы, если б сам наклонялся. У них своя работа — думать. Наша — убирать. Всё честно.

«Честно». Кевин посмотрел на пальцы, которые только что держали холодный флакон. Они не дрожали. Но внутри что-то дрожало. Тихий, яростный гул, похожий на звук далёкого обвала.

Работа подходила к концу. Солнце-симулятор в куполе Улья менялось до вечернего закатного свечения. Кевин проходил вдоль скамьи из полированного сплава, сметая несуществующую пыль. И увидел Её.

Пуговицу. Она лежала в дренажной решётке, почти невидимая на фоне тёмного металла. Но свет поймал её грань. Она была не пластиковая, не штампованная. Керамическая. Матовая, тёплого, кремового оттенка, с крошечным, почти ювелирным рельефом — стилизованным цветком. Безумная роскошь для пуговицы. Уронить такое… значит, даже не заметить потери.

Он замер, оценивая ситуацию. В десяти метрах, у колонны, завис патрульный дрон-наблюдатель. Его красный сенсорный глаз медленно вращался, сканируя сектор.

Инструкция: обнаруженный невостребованный предмет подлежит сдаче в бюро находок. Сокрытие — нарушение. Мелкое, но нарушение.

Сердце застучало чаще. Не от страха. От азарта. Это был вызов. Системе. Порядку. Самому себе. Его маленький, никем не замеченный бунт.

Кевин сделал вид, что поправляет фильтр на метле. Присел, повернувшись спиной к дрону. Левой рукой провёл насадкой над решёткой, поднимая вихрь несуществующей пыли. Правая, опущенная вниз, с молниеносной точностью щипком подхватила пуговицу. Шершавая, тёплая поверхность коснулась кожи. Он разогнулся, сделав шаг в сторону, и засунул руку в карман комбинезона. Пуговица исчезла, как будто её никогда и не было.

Дрон мягко жужжал, продолжая свой путь. Он ничего не заметил.

На обратном пути, в грохочущем чреве фургона, Гриш был на подъёме.— Значит, так, Кев. После душа, смена в кабинках в восемь. Я договорился, нас будет трое. Две из гильдии логистов. Говорят, одна — просто огонь. Руки… — он выразительно пошевелил пальцами. — Ты с нами? Будет «сиропчик братства», расслабимся, сольёмся… красота.

Кевин смотрел в окно на мелькающие огни туннеля. В кармане пальцы нащупывали контуры пуговицы, вдавливая рельеф цветка в плоть подушечки.— Нет, — сказал он просто. — Устал.

— Ну ты даёшь! — Гриш покачал головой, но без злобы. Скорее с жалостью к чудаку. — Живёшь неправильно, брат. Плыви по течению. И всё будет тип-топ.

Кевин ничего не ответил. Он не хотел плыть по этому течению. Он хотел… он хотел рассмотреть эту пуговицу при свете своей тусклой лампы. Понять, как сделан этот крошечный цветок. Прикоснуться к чужой, бездумной роскоши, ставшей его маленькой, украденной тайной.

Фургон вынырнул из туннеля в знакомый полумрак Пояса Шестерёнок. Здесь пахло машинным маслом и реальностью. А в его кармане лежало доказательство: даже в самом чистом, самом отлаженном мире что-то может потеряться. И быть найденным. Не тем, кто потерял.

ГЛАВА 3. МЕЧТА В ЯЩИКЕ

Тишина микростудии обрушилась на Кевина с физической силой после грохота магистралей и бессмысленной болтовни Гриша. Он задержался в дверном проёме, вдыхая знакомый запах: статического электричества, старого пластика и собственного, несвежего тела. Это был его запах. Запах его клетки.

Ритуал начался. Сначала — еда. Выдавил тюбик «Вечернего баланса» в миску, добавил воды, размешал до состояния безвкусной каши. Съел, не чувствуя вкуса. Вымыл миску. Поставил на сушилку. Всё на свои места. Порядок.

Потом — душ. Три минуты тёплой (не горячей) воды с минимальным количеством биоразлагаемого мыла, которое пахло пылью и алоэ. Он стоял под слабой струёй, закрыв глаза, смывая с себя не столько грязь, сколько отпечатки чужих взглядов, звук шагов по элитным полам, запах чужого парфюма. Вода уносила день в дренажное отверстие, размером с монету.

Оделся в простые, поношенные штаны и футболку. Светильник начал издавать успокаивающий гул, предлагая погрузиться в виртуальные миры эффективного отдыха. Кевин выключил его.

И только теперь, когда все обязательные процедуры были завершены, он позволил себе настоящее. Его дыхание замедлилось, движения стали осторожными, почти благоговейными. Он подошёл к стойке, где стоял санузел. На ощупь нашёл на боковой панели почти неощутимый шов. Ногтем поддел, надавил. Раздался тихий щелчок. Панель отъехала, открыв нишу в стене — пространство, украденное у толщины вентиляционной шахты. Его тайник.

Внутри лежал металлический ящик из-под инструментов, старый, с облупившейся краской. Он поставил его на узкую койку и открыл.

Здесь жил другой мир. Мир, который система либо забыла, либо объявила мусором.

Кевин доставал предметы по одному, медленно, давая пальцам запомнить текстуру каждого.

Обломок шестерни. Первая находка. Была найдена в мусорном отсеке интерната, во время трудовой практики. Он тогда, восьмилетний, сидел на корточках и смотрел на этот зубчатый диск из тёмного металла. Он был тяжёлый, зазубренный, несимметричный. Никакой пользы. Совершенно неэффективный объект. И от этого — бесконечно прекрасный. От него всё началось.

Кусок плетёного провода в разноцветной изоляции. Когда-то он подавал ток. Теперь он был просто ярким, пёстрым змеевиком. Цвета были ядовитыми, кричащими: розовый, салатовый, оранжевый. Таких цветов в Улье не делали.

Стеклянная линза от чего-то. Чуть мутная, в мелких царапинах. Если посмотреть через неё, мир искажался, становился выпуклым, неправильным.

Монетка доколонийной эпохи. Стертая почти до гладкости, но на одной стороне ещё угадывался профиль какого-то человека. Не Носительницы, не функционера. Человека. Личности.

Обрывок бумажной страницы. Самый драгоценный и самый опасный артефакт. Бумага была ломкой, желтоватой, пахла плесенью и чем-то давно ушедшим. На ней сохранились напечатанные слова, фрагмент предложения: «…и ветер с моря приносил запах свободы…» Кевин не знал, что такое «море». Но слово «свобода» знал. Оно было в пропаганде («Свобода от хаоса»), но здесь оно звучало иначе. Не как защита, а как ветер. Запах.

Он брал каждый предмет в руки, как священную реликвию. Это была не коллекция. Это была библиотека. Библиотека чувств, альтернативная история мира, написанная на языке тактильных ощущений, а не голографических проповедей.

И вот теперь — новый экспонат.

Он достал пуговицу. В тусклом свете лампы она была не кремовой, а скорее слоновой кости. Матовая, тёплая. Он взял ватную палочку, смочил её минимальным количеством очистителя для оптики, и начал аккуратно протирать. Грязь с решётки сошла, открыв истинную глубину цвета. Рельеф цветка проступил яснее. Это был не просто кружок с лепестками. Это была сложная розетка, с сердцевиной из крошечных точек и волнистыми краями лепестков. Безумная детализация для вещи, которую застёгивают и расстёгивают, не глядя.

Кевин представил одежду. Не комбинезон. Что-то из мягкой, дорогой ткани. Пиджак? Платье? На чьей груди она сверкала, прежде чем оторваться и кануть в дренажную решётку, в мир обслуживающего персонала? Рука, которая поправляла её, была ухоженной, с чистыми ногтями. Она не знала запаха растворителя и металлической пыли.

Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, он потянулся к дальнему углу ящика и достал ещё одну реликвию. Старые механические часы на кожаном ремешке. Стёкла не было, стрелки застыли на 4:17. Он нашёл их в самом начале карьеры, в груде списанного оборудования. Батарейка давно умерла, но механизм, если его завести, работал.

Кевин вставил маленькую отвёртку в заводную головку и сделал три осторожных оборота. Потом потряс часы, поднёс к уху.

Тик-так. Тик-так.

Звук был сухим, чётким, неумолимым. Он разорвал мёртвую, герметичную тишину комнаты. Это был звук времени. Но не времени Улья, которое измерялось сменами, циклами раздачи пайков и общими сигналами. Это было личное, механическое, независимое время. Оно шло здесь и сейчас, в его руках, отмеряя секунды его единственной, никем не контролируемой жизни. Он слушал, затаив дыхание, пока тиканье не стало слабее и, наконец, не затихло. Момент кончился. Он положил часы обратно, ощущая внезапную, острую пустоту.

Пора было проверять почту. Он включил планшет, ввёл код. Синий свет экрана выхватил из темноты его узкое, усталое лицо. Входящих сообщений: одно. От Департамента Переквалификации и Распределения.

Сердце, глупое, предательское сердце, ёкнуло. Геодезисты. Может быть…

Он открыл письмо.

КОЛОНИЯ АЛЬФА-7 («УЛЬЕ-ПРАМАТЕРЬ»)ДЕПАРТАМЕНТ ПЕРЕКВАЛИФИКАЦИИ И РАСПРЕДЕЛЕНИЯУВЕДОМЛЕНИЕ № 78-045-781

ФУНКЦИОНЕРУ 045-781 (К. МАККОРМАК)

На основании вашего запроса на перевод в Корпус Исследований и Расширения (подразделение Геодезия и Картография) проведена комплексная оценка вашего Индекса Социальной Полезности (ИСП), психометрических профилей и профессиональной пригодности.

ВАШ ЗАПРОС ОТКЛОНЕН.

Обоснование:

ИСП стабилен (0.74), что соответствует уровню «Высококвалифицированного функционера».

Анализ когнитивных паттернов выявил высокий уровень аналитического мышления, наблюдательности и склонности к системному анализу.

Однако психометрические тесты указывают на недостаточный уровень ситуативной агрессии, низкую склонность к риску, выходящему за рамки предписанных инструкций, и выраженную рефлексию, не соответствующую оперативным требованиям подразделения.

Заключение: Ваш психологический профиль оптимален для текущей специализации (Служба Очистки, 3-й класс). Ваши навыки анализа успешно применяются для повышения эффективности обслуживания инфраструктуры. Перевод в подразделение, требующее проактивной, агрессивной и нерефлексирующей позиции, признан нецелесообразным и потенциально опасным для эффективности работы и вашей личной безопасности.

Рекомендация: Продолжить эффективную службу на текущем посту. Рекомендуется воспользоваться услугами вечерних «Тантрических кабинок» и рекреационным Сиропом «Братство» для снижения уровня рефлексии и гармонизации с коллективом.

Система видит вас. Система ценит ваш вклад. Система находит вас наиболее эффективным на вашем месте.

Кевин читал текст снова и снова. Слова обжигали холодной точностью. «Высокий уровень аналитического мышления… низкая склонность к риску… выраженная рефлексия».

Он перевёл взгляд на свой ящик с «артефактами». Вот она, его рефлексия. Его болезнь. Система всё видела. Она знала, что он думает. Анализирует. Видит трещины. И её решение было не дать ему вырваться, а загнать глубже. Вы слишком умны, чтобы не видеть грязи, но слишком трусливы, чтобы сражаться с тем, что её порождает. Поэтому метите. Метёте до конца своих дней.

Приговор был вынесен. Не Судом. Алгоритмом. Бесстрастным, бездушным анализом его собственной, изъяновой души.