Муравьиная ферма

ГЛАВА 4. ЛУЧИСТАЯ

Воздух в учебной комнате Башни Рассвета был стерильным и прохладным, с лёгким ароматом ионизированного серебра. Лайра лежала на кушетке из самонагревающегося мраморного геля, её тело было обнажено под прицелом ламп, имитирующих солнечный спектр. Она не двигалась. Движение не было её прерогативой.

— Покрой кожи в норме. Гидратация на верхней границе целевого диапазона, — произнёс ровный голос медтехника. Холодные пальцы в стерильных перчатках скользили по её плечу, предплечью, запястью, нажимая на точки для проверки тургора. — Мышечный тонус ниже оптимального. Необходимо усилить цикл электростимуляции во время сна.

Лайра не отвечала. Она смотрела в матовый потолок, где мягкий свет рассеивался, не создавая бликов. Её тело было не её. Оно было инструментом. Объектом. Активом Колонии. Его состояние ежедневно заносилось в базу данных, анализировалось, корректировалось диетой, гормонами, процедурами. Она была породистой лошадью на аукционе, чья ценность определялась глянцем шерсти и правильностью статей.

«Вдохнуть глубже. Расслабить диафрагму. Улыбнуться уголками глаз, чтобы не было морщин. Лютик совершенен. Лютик спокоен. Лютик — надежда.»

Этот голос звучал в голове постоянно. Голос наставниц, врачей, психопрограмм. Голос Лютика. Маски, выращенной из неё, как коралл на живом рифе. Под этой маской пряталась Лайра. Испуганная девочка, которая считала трещинки в потолочной плитке (их было ровно сорок семь) и хотела, чтобы кто-нибудь взял её за руку, просто так, без проверки пульса и анализа пота.

— Носительница K-07, ваше внимание, пожалуйста, — сказала женщина в белом халате, её лицо было профессионально-бесстрастным. — Сегодня вечером — сеанс позитивной визуализации. Вы будете созерцать образы здорового, жизнеспособного потомства. Ваш психоэмоциональный настрой напрямую влияет на качество ооцитов. Помните, от вас зависит генетическое будущее Улья.

«Выживание вида. Будущее. Надежда.» Слова были тяжёлыми, как свинцовые мантии. Они давили на грудь, вытесняя воздух. Иногда Лайре хотелось закричать: «Я не хочу нести всё это! Я просто хочу…» Но она не знала, чего. Потому что ей никогда не позволяли хотеть чего-то личного.

После процедур её оставили одну в апартаментах. «Одна» — это означало отсутствие в поле зрения других людей. Датчики отслеживали каждый её вздох, каждый шаг. Комнаты были просторными, белыми, наполненными мягким светом и дорогими, бесполезными вещами: скульптурами из светящегося акрила, голограммами плавающих рыб, ковром из живой мшистой травы, которая щекотала босые ноги.

Она подошла к панорамному окну, которое было не стеклом, а силовым полем, пропускающим свет, но не звук и не запах. Вид открывался на центральную шахту Улья. Внизу, в глубине, клубился туман из испарений и выбросов. Чуть выше маячили тусклые огни жилых блоков, похожих на пчелиные соты в разрезе. Ещё выше — мерцающие пояса промзон, переплетения труб и транспортеров. Это был город. Миллионы жизней. Для неё это была абстракция, беззвучный, медленный вихрь. Она не знала, чем пахнет этот город. Какие слова говорят люди. О чём они мечтают. Она была от него отделена высотой и тишиной.

Тишину нарушило лёгкое жужжание. Из ниши в стене выплыл небольшой дроид-уборщик, старый, с потёртым корпусом и одним тусклым светодиодом вместо двух. Его звали Архив. Неофициально. Он был списанным аппаратом, который одна из служанок, давно уволенная, оставила «на память». Дроид был немного сломан: его навигация сбивалась, и он периодически приезжал в её покои, как в точку последней успешной уборки.

Лайра опустилась на колени перед ним. Это было запрещено. Контакт с несертифицированной техникой. Но Архив был её единственным другом. Сломанная вещь для сломанной девочки.

— Привет, — прошептала она. Её голос, привыкший к публичным речам, звучал в пустоте комнаты хрупко и неуверенно.

Дроид жужжал в ответ, его сенсоры беспомощно поворачивались. Она знала его слабое место — панель управления на корпусе. Кончиком пальца она нажала последовательность, которой научилась у той самой служанки: три коротких, два долгих.

Архив завибрировал. Сбоку выдвинулся старый проекционный модуль. Замигал, выплюнул в воздух искажённую, полосатую голограмму. Это была не запись для Носительниц. Это был обрывок чего-то старого, случайно занесённый в его память. Фрагмент доколонийного фильма? Концерта?

Показались силуэты людей. Не застывших, не идеальных. Они двигались резко, смеялись. А потом… зазвучала музыка. Не гимны Улья, не фоновые медитативные мелодии. Это были струнные. Живые, пронзительные, они пели о чём-то остром — о боли, о тоске, о внезапной, дикой радости.

Звук был тихим, шипящим, но для Лайры он оглушал. Она замерла, впитывая каждую ноту. В горле что-то сжалось. Ей захотелось… отозваться. Издать звук, который был бы не частью речи, не улыбкой для камер, а чем-то своим.

Она приоткрыла рот. Попыталась повторить мелодию гортанью, голосом, который знал только заученные тексты. Получилось нечто сбивчивое, фальшивое, жалкое. Но это был её звук. Она тут же замолчала, оглянувшись на стены, на потолок. Камеры. Микрофоны. Запрещено. Неэффективно. Отклонение от нормы.

Сердце колотилось. Она выключила Архива, и голограмма с музыкой исчезли, оставив после себя звенящую, ещё более гнетущую тишину.

Дверь открылась без стука. Вошёл распорядитель церемоний — мужчина с гладким, непроницаемым лицом, одетый в серебристые одежды.

— Носительница K-07 «Лютик». Завтра в шестнадцать ноль-ноль состоится церемония «Единение с Потоком». Ваше присутствие обязательно. Вас увидят миллионы. Вы — символ.

Он отступил, и в комнату вошли две служанки. Они несли на руках нечто, что переливалось, как жидкий металл. Ритуальное платье.

Его положили на кровать. Лайра подошла, заворожённая и напуганная. Платье было серебристо-белым, из «умной» ткани, способной менять оттенок и излучать мягкий свет. Оно было невероятно красивым. И абсолютно бездушным.

— Пожалуйста, примерьте, — сказала одна из служанок, не глядя ей в глаза.

Лайра позволила им снять с себя простой белый кимоно. Холодный воздух комнаты обжег кожу. Затем они подняли платье. Оно было тяжёлым. Ткань скользнула по телу, мгновенно подстроившись под её формы, затянулась, застегнулась с помощью невидимых магнитных замков. Она посмотрела в большое зеркало.

Перед ней стояло создание из света и хладного совершенства. Существо с её лицом, но без её испуганных глаз. Лютик. Цветок. Символ.

Она сделала шаг. Тяжёлая ткань шуршала, как опавшие листья, как… как саван. Мысль пришла сама, неотвязная и леденящая. Это мой саван. Меня хоронят заживо в этой красоте.

Она подняла руку, коснулась своего отражения в зеркале. Палец встретил холодную, непроницаемую поверхность. Умная ткань на её плече в ответ на прикосновение засветилась чуть ярче, проецируя крошечные, виртуальные цветки лютика.

— Прекрасно, — монотонно констатировал распорядитель. — Вы — совершенство, Носительница.

Они ушли, оставив её одну в серебристом саване, перед её собственным, идеальным отражением. Лайра стояла неподвижно, чувствуя, как холод от «умной» ткани просачивается сквозь кожу, достигая чего-то глубокого внутри. Она смотрела на город внизу, на тусклое мерцание миллионов жизней, и думала о музыке. О том сбивчивом, фальшивом звуке, который она издала. Это было уродливо. Неэффективно.

Но это было живое. И пока она могла это помнить, пока она могла хотеть повторить — она была не только Лютиком. Где-то очень глубоко, под слоями генной инженерии, тренировок и страха, теплилась Лайра. И она боялась, что завтра, на церемонии, перед миллионами глаз, этот последний огонёк может навсегда погаснуть.

ГЛАВА 5. ИСПОВЕДЬ ДРОИДА

Ночь в Башне Рассвета была усыпляющей. Воздух насыщался аэрозолем с лёгкими седативами и феромонами покоя. Биолюминесцентные панели на стенах плавно сбавили освещение до тёплого, медового свечения, имитируя закат. Всё было настроено на сон, на сохранение ресурсов драгоценного тела.

Лайра не спала.

Она ходила по своей белой комнате, обняв себя за плечи. Серебристое платье, сброшенное на пол, лежало клубком холодного света, как сброшенная кожа. Её босые ноги ступали по мягкому мху ковра, но не чувствовали его. Внутри был только ледяной ужас.

Она боялась не церемонии. Публичные выступления были её средой. Слова, улыбки, жесты — всё было выучено, отрепетировано, встроено в мышечную память. Она боялась «после».

Ей с детства говорили о священном переходе в Родильные Покои. О жертве. О величайшей чести. Но однажды, много лет назад, старая няня (та самая, что оставила Архива), укладывая её спать, обмолвилась: «Там тихо, детка. Тише, чем здесь. И пусто». И в её глазах Лайра увидела не благоговение, а… жалость.

Информационный вакуум. Полное отключение от мира. Пожизненное заточение в стерильной камере, где ты — лишь биологический конвейер. Ни окон, ни голограмм, ни даже этого жалкого вида на грязный город. Только извлечение яйцеклеток. День за днём. Пока ресурс не иссякнет. А что потом? Её учили, что Королевы живут в почёте до глубокой старости. Но она ни разу не видела старой Королевы.

Ужас нарастал, сжимая горло. Она не могла дышать этим седативным воздухом. Ей нужна была правда. Любая. Даже самая страшная.

Она бросилась к нише, где тихо жужжал, уткнувшись в угол, Архив.

— Покажи мне, — выдохнула она, голос сорвался на шёпот. — Покажи мне всё, что у тебя есть. Про… про «после».

Дроид жужжал беспомощно. Его протоколы запрещали доступ к подобным данным. Руки Лайры дрожали, но пальцы помнили последовательность. Она набрала код обхода — длинную, сложную цепочку, которую няня вбила в её память, как заклинание, сказав: «На всякий пожарный».

Архив завибрировал. Его корпус нагрелся. Один светодиод замигал аварийным красным. Он сломался. И в этом сбое, в этой цифровой агонии, открылись шлюзы.

На стене всплыла голограмма. Не искажённая, а чёткая, служебная. Этикетка: «Архив Родильных Покоев. Протокол 7-Гамма. Утилизация биоматериала категории «Омега».*

Лайра замерла.

На записи была комната, похожая на операционную, но более аскетичную. На столе лежала женщина. Носительница. Её лицо было бледным, осунувшимся, волосы — тусклыми и жидкими. Глаза закрыты. Она дышала, но дыхание было поверхностным, механическим. Ей могло быть лет тридцать. Или сорок. Или пятьдесят. Старость здесь выглядела как истощение.

В кадр вошли две фигуры в белых халатах и масках. Не было ни торжественности, ни почтения. Была холодная эффективность.

— Репродуктивная функция угасла ниже 2%, — сказал один голос, мужской. — Нейронная активность снижена. Биологический ресурс исчерпан.

— Процедура гуманной утилизации утверждена, — ответил другой. — Подготовьте камеру для рециклинга органики. Костная масса пойдет на удобрения для гидропоник.

Они ввели женщине шприц в капельницу. Тело на столе вздрогнуло один раз, слабо, и обмякло. Совсем. Мониторы пискнули ровную линию.

— Биоматериал «Омега-12» готов к переработке, — констатировал первый врач. — Освободите стол для следующей единицы.

Голограмма выключилась.

Лайра стояла, не дыша. В ушах звенело. Слова «биоматериал», «утилизация», «единица» бились в висках, как молотки. Она видела не абстрактную судьбу. Она видела себя. Себя через пять, десять, пятнадцать лет. Измождённое тело на столе. И равнодушные голоса, обсуждающие её кости как удобрение.

Это была не священная жертва. Это был производственный цикл. От звезды — к инкубатору — к утилизатору.

Её стошнило. Она едва успела добежать до санузла. Тело билось в судорогах, извергая наружу ужин, страх, все иллюзии. Когда спазмы прекратились, она сидела на холодном кафельном полу, трясясь, обливаясь ледяным потом. Правда была хуже любого кошмара.

Архив, будто понимая, что сделал, снова жужжал. На его корпусе мелькнула другая запись — не видео, а схема. Карта. Старая, с глитчами. Заголовок: «Сектор 09. Проект «Зелёный Пояс» (заморожен).»

На схеме был изображён заброшенный биокупол на окраине Пояса Отчуждения. Там были обозначения деревьев, водоёмов, даже небольшого сооружения. Миф о «Призрачном рае», который иногда всплывал в разговорах служанок. Место, где жизнь попыталась взять верх над смертью, но было заброшено.

Это была не надежда. Это была соломинка. Но для тонущего и соломинка — всё.

Решение пришло мгновенно, с кристальной, безумной ясностью. Она не ляжет на тот стол. Не станет «биоматериалом».

Она вскочила. Действовала на автомате, полагаясь на знания, впитанные от скуки за годы заточения: расписание обходов охраны, циклы работы камер в сервисных зонах, минуты отключения датчиков движения в восточном крыле для профилактики.

Надела поверх тонкой ночной сорочки самое простое из своих платьев — серое, без «интеллекта». Сунула в карман упаковку питательных гелей, украденных за неделю. Подошла к Архиву.

— Сотри логи, — приказала она дрожащим голосом. — И… запри дверь изнутри на сутки. Сымитируй сбой системы жизнеобеспечения в этой комнате.

Дроид жужжал тревожно. Это была команда на самоуничтожение. После такого взлома и саботажа его разберут на части.Лайра прикоснулась к его потёртому корпусу.— Прости. И… спасибо.

Затем она открыла потайную сервисную панель в стене — для ремонта дроидов. За ней был узкий лифт-подъёмник для техники. Запахло смазкой и пылью. Она втиснулась в тесную, тёмную кабину, нажала кнопку «Технический уровень -5».

Лифт с глухим стоном понёс её вниз, прочь от света, прочь от тишины, прочь от себя-Лютика.

Дверь открылась с лязгом. Её ударил в лицо воздух. Холодный, сырой, пропахший озоном, металлом и чем-то кислым — настоящий воздух Улья. Он обжёг лёгкие. Под ногами был не мох, а липкий от грязи и масел металлический настил. Край её серого платья моментально почернел, налипнув на него.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Оглянулась. Сервисный лифт закрылся. Архив остался там, наверху, чтобы дать ей фору, приняв огонь на себя.

Лайра стояла в полумраке технического туннеля, одна, дрожа от холода и ужаса. Башня Рассвета была теперь над ней. Где-то там лежало серебристое платье-саван. Где-то там ждал стол для «биоматериала».

Она повернулась и побежала в темноту, навстречу грохоту машин, вою сирен и призрачной надежде на заброшенный рай в Секторе 09. Побежала, чтобы никогда не стать Лютиком снова.

ГЛАВА 6. МАТРИАРХ

Кабинет главы Родильных Покоев не был кабинетом. Это была операционная без стола для операций, храм без алтаря. Комната представляла собой идеальный белый куб, лишённый углов — плавные стены сливались с полом и потолком. Воздух здесь циркулировал со скоростью, исключающей оседание даже молекулы пыли, и пах не стерильностью, а её абсолютом — полным отсутствием запаха. Холодный, безжизненный свет лился равномерно со всех поверхностей, не отбрасывая теней. Здесь негде было спрятаться. Даже мысли, казалось, обнажались под этим беспощадным сиянием.

Алиса Вейн стояла в центре комнаты, неподвижная, как монумент. Её белый халат был безупречен. Перед ней парили в воздухе несколько голографических экранов, отбрасывая мерцающие блики на её каменное лицо. На одном — биометрические показатели трёх Носительниц в режиме реального времени. На другом — геномные последовательности эмбрионов из текущей партии. На третьем — график эффективности извлечения ооцитов за последний квартал.

Дверь-шлюз беззвучно отъехала в сторону, впустив подчинённого в таком же белом халате. Мужчина сделал два шага вперёд и замер, ожидая разрешения говорить.

— Доклад, — произнесла Вейн, не отрывая взгляда от графиков. Её голос был тихим, сухим, как шелест хирургической простыни.

— Партия 78-Дельта, — начал мужчина, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. — Тридцать семь единиц. Полный генетический скрининг завершён. Девять показывают отклонения: три — предрасположенность к миопии выше допустимого порога, четыре — генетические маркеры сниженной стрессоустойчивости, две — аномалии в развитии гиппокампа, что может повлиять на скорость обучения.

Вейн наконец повернула голову. Её ледяные глаза уставились на подчинённого. В них не было ни гнева, ни сожаления. Был лишь интерес к данным.— Протокол?— Согласно Протоколу «Чистота», отклонения, влияющие на потенциальную эффективность функционера более чем на 5%, являются основанием для выбраковки. Все девять единиц отмечены для утилизации.

— Биологический материал? — уточнила Вейн.— Переработается для питательных субстратов. Экономия ресурсов составит приблизительно 3.7%.— Утверждаю. Действуйте.

Мужчина кивнул и быстро ретировался. Вейн снова осталась одна. Ни одна мышца на её лице не дрогнула. Ничего личного. Просто математика. Тридцать семь потенциальных работников. Девять из них потребовали бы больше ресурсов на исправление дефектов, чем принесли бы пользы. Система не терпит неэффективных инвестиций. Чистота генетического кода — основа выживания вида. Любая слабость, любая ошибка в ДНК — это трещина в фундаменте Улья. А трещины имеют свойство расширяться.

Она провела рукой по воздуху, отложив экраны с графиками. Новый протокол всплыл перед ней: «Носительница K-07 «Лютик». Предварительный анализ перед церемонией.» Это был не просто отчёт. Это был портрет самого ценного, самого проблемного актива.

Вейн изучала данные с холодным любопытством энтомолога, разглядывающего редкий, ядовитый экземпляр.

Генетика: Практически безупречна. Усиленная регенерация, устойчивость к большинству известных патогенов, оптимальный гормональный фон. И… побочные эффекты. Повышенная активность зеркальных нейронов. Гиперразвитые области мозга, ответственные за эмпатию и абстрактное мышление.

Психологический профиль: Высокий интеллект, склонность к рефлексии, подавленные, но регистрируемые всплески тревожности, не связанные с внешними раздражителями. Привязанность к неодушевлённым объектам (отмечен контакт с дроидом-уборщиком устаревшей модели).

Вейн позволила себе тонкую, едва заметную гримасу, которую никто не видел. Побочные эффекты. Эмпатия. Рефлексия. Привязанность. Всё это — программные сбои в идеальной биомашине для размножения. Эмпатия мешала бы безболезненно принять режим Покоев. Рефлексия могла привести к вопросам. Привязанность — к слабости.

И всё же… Вейн знала, что именно этот «брак» давал потомству K-07 нечто особенное. Статистика показывала: дети от её линии показывали на 8% выше креативность в решении нестандартных задач и на 12% лучше адаптировались в новых коллективах. Её генетический материал был ключом к следующему эволюционному шагу функционеров — более гибких, более способных к сложной координации. Последние живые королевы, подобные ей, были тупиковой ветвью — слишком «идеальными», слишком стерильными эмоционально.

Мысль Вейн плавно перешла к главному проекту. «Искусственная матка. Этап 4.» Живые Носительницы были неудобны. Они болели, старели, их эмоции приходилось подавлять, их нужно было охранять, кормить, ублажать ритуалами. Идеальная система репродукции не должна зависеть от капризов биологии. K-07 была последним необходимым звеном. Её уникальный геном, её «живые» яйцеклетки были нужны для финальной калибровки синтетических инкубаторов. После этого… живые Королевы станут таким же анахронизмом, как и бумажные книги. Их можно будет утилизировать. Весь процесс станет полностью контролируемым, предсказуемым, эффективным.

K-07 была одновременно и алмазом, и занозой. И Вейн намеревалась извлечь алмаз, прежде чем заноза вопьётся слишком глубоко.

Тишину разрезал резкий, безэмоциональный сигнал тревоги. На центральном экране вспыхнул красный треугольник и идентификатор: «K-07. Нарушение периметра. Отслеживание прервано.»

Алиса Вейн не вздрогнула. Она медленно, очень медленно закрыла глаза на долю секунды. Когда открыла их снова, в них не было ни паники, ни растерянности. Была ледяная, бездонная ярость. Но не ярость человека, а ярость системы, обнаружившей критический сбой.

Побег.Само слово было абсурдным. Куда? Зачем? Это было не просто нарушение. Это было оскорбление. Оскорбление её личному авторитету, её делу всей жизни, самой логике мироздания Улья. Биологическая функция попыталась проявить волю. Это было противоестественно. Это было грязно.

Она коснулась экрана, вызвав прямую связь со Службой «Санитаров».— Объект K-07, — её голос звучал, как скрежет металла по стеклу. — Внесён в протокол «Тревога Матки» уровня «Тихая охота». Приоритет — абсолютный.

Она сделала микро-паузу, подбирая слова, которые исключат любое недопонимание.— Найдите её. Тихо. Без публичного скандала. Она представляет высшую генетическую ценность. Не повредите репродуктивные органы. Всё остальное — вторично. Ярость в её голосе была холодной, как жидкий азот. — Верните мою собственность.

ГЛАВА 7. ПОЛКОВНИК

Воздух в Пантеоне Павших был густым. Не от пыли — пыли здесь не было места, всё полировалось до зеркального блеска каждые три часа. Он был густым от тишины. Тишины, которая гудела в ушах, настоянной на тысячах имён.

Стены от пола до куполообразного потолка были сплошь покрыты светящимися буквами. Имена. Дата рождения. Дата гибели. Ни звания, ни заслуг. Только факт: жил. Умер. За Колонию. Они тянулись рядами, этажами, уходя вверх в полумрак, где их уже нельзя было прочесть, только почувствовать — сплошное свечение утрат. Звуковая система издавала едва слышный, низкочастотный гул — электронный реквием, имитирующий шёпот толпы. Иногда казалось, что можно разобрать отдельные слоги.

Полковник Варг стоял посреди зала, недвижимо, как ещё один монумент. Его чёрный мундир впитывал свет, делая его тёмным пятном в море холодного сияния. Он не молился. Не преклонял колени. Он просто стоял и смотрел на одну точку на стене, примерно на уровне своего сердца.

ИМЯ: КАЛЕБ РОСТОВДАТА ПАДЕНИЯ: 18.09.2107ВОЗРАСТ: 19 ЛЕТ

Девятнадцать. Мальчишка. С зеленью в глазах и глупой верой в то, что его смерть что-то изменит. Варг послал его в тот рейд. Разведка была скудной, но сигналы активности в секторе были тревожными. Нужно было проверить. Колебаться было нельзя. «Выживание вида не терпит сомнений», — говорил он себе тогда. Говорит и теперь.

Он подошёл ближе, его грубые пальцы с выщербленными ногтями протянулись и коснулись холодной, гладкой панели прямо под именем. Металл был чуть теплее воздуха. Он помнил, как Калеб смеялся за час до выхода, рассказывая какой-то дурацкий анекдот про двух дроидов. Помнил, как его глаза округлились от ужаса в последней полученной записи, когда сканеры засекли не тепло, а движение кристаллов. Помнил тишину в эфире после короткого хруста и крика.

«Я ненавижу смерть, — думал Варг, не отрывая пальцев от панели. — Ненавижу её запах, её пустоту, её наглую, глупую растрату.» Он видел её слишком много. В Лесу Кристаллов, где острые, растущие со скоростью звука шипы пронзали броню, как бумагу. В стычках с разведчиками других Ульев, где люди убивали друг друга за клочок земли с подземным источником. В «Садах Забвения», куда он иногда заходил, чтобы посмотреть в глаза самцам, которые отдали свой генетический материал и теперь медленно сходили с ума — это тоже была смерть, растянутая и унизительная.