Во власти крови

Лоид побледнел, но не отступил. Я видела, как его руки под столом сжались в кулаки, как желваки заходили под тонкой кожей. Он был напуган. Но он был и упрям. И в этом упрямстве чувствовалась не глупость – отчаяние.

И тогда заговорил сенешал.

Он не кричал. Не требовал. Не угрожал. Но его голос стал тем остриём, которое прорезало густую тишину, рассекая напряжение, как хирургический скальпель рассекает гнойную рану – чтобы выпустить яд, прежде чем он убьёт тело.

– Пророчества никогда не были ясны, – произнёс Регулус, и даже пламя свечей будто притихло, замерло, не смея колыхаться. – И именно в этом их сила. Но одно мы знаем точно: если мы не признаем наследника сейчас, страна погрузится в междоусобицу. А тьма за пределами наших земель… и границы Пустоты, что так и осталась неизученной, станут нашим меньшим… или куда большим врагом.

Слова его повисли в воздухе. И я вдруг поняла, что он не просто говорит о политике. Он говорит о чём–то реальном. О том, что ждёт за пределами. О том, что уже стоит у порога.

Король Лум кивнул. Но в его лице появилось нечто новое – усталость, пронзённая сталью тревоги. Будто он долго удерживал секрет, который наконец начал просачиваться наружу, и теперь не знал, сможет ли удержать его снова.

– Верно, сказано, – откликнулся Лум. – Но прежде чем продолжить, хочу напомнить: часть пророчества была скрыта. По моей воле и воле прежнего совета.

Зал будто провалился в беззвучье.

Я не слышала ни дыхания, ни скрипа сапог, ни шелеста мантий. Даже свечи, казалось, перестали гореть – свет остался, но тепло исчезло, словно сама жизнь покинула этот зал на одно бесконечное мгновение.

Я почувствовала, как холод прокатился по рукам, поднялся к плечам, к шее. Будто кто–то провёл когтями по коже – медленно, смакуя, оставляя невидимые следы, которые будут гореть ещё долго.

Скрыто?

Что? Зачем? Почему? Если сам король пожелал это скрыть, значит ли это, что угроза действительно есть? Не политическая интрига, не борьба домов, не споры о наследстве. Настоящая угроза. Та, перед которой даже король предпочёл молчание, а не истину.

Теперь становится понятным тот факт, почему Линуэль так долго отсутствовал. Не обучение. Не дипломатические миссии. Что–то другое. Что–то, что заставило наследника престола исчезнуть из дворца на годы, а вернуться – другим.

И почему, чёрт побери, моё сердце стучит так, будто знает ответ? Будто та самая тьма, что живёт в моей крови, уже всё поняла, уже всё связала, уже знает, что пророчество – это не просто слова, сказанные безумным стариком перед смертью.

Король поднял руку. Его взгляд стал тяжёлым, как свинец, что давит на душу, как вода, что смыкается над головой, когда ты уже не знаешь, куда плыть.

– Каждый из вас должен дать клятву здесь, у этого стола, под дневным небом и под взглядом архангелов. – Он обвёл зал глазами, и в его взгляде не было мольбы. Было требование. Требование, подкреплённое сорока годами власти. – Кто возразит?

Тишина.

Глухая. Вакуумная. Неопровержимая.

Ни один человек, ни один дом, ни одна кровь не дерзнули поднять голос против. Я видела, как Элеур опустил глаза, как Лоид сжал губы в тонкую нить, как Руна Мор замерла, превратившись в статую. Даже Вирен, чья рука лежала на мече, не двинулся.

Клятва. Под взглядом архангелов. Без права нарушить.

– Тогда, – продолжил король, и в его голосе прозвучало облегчение, которое он не смог скрыть, – предлагаю перейти к обсуждению коронации. – Линуэль и главы совета – останьтесь. – Остальные свободны. – Позже вас введут в курс деталей.

В этот момент дверь зала открылась – без стука, без предупреждения.

Все головы повернулись.

На пороге стоял гонец в дорожном плаще, покрытом пылью и, кажется, кровью. Его лицо было бледным, дыхание – рваным, будто он бежал без остановки много часов. Он сделал шаг вперёд, и его голос, сорванный, хриплый, разнёсся по залу:

– Ваше величество… вести с восточных границ… – он споткнулся, упал на одно колено, и только тогда я увидела стрелу, торчащую из его плеча, – на нас напали… это не люди…

Слова повисли в воздухе. И тишина, которая последовала за ними, была не той тишиной, что бывает перед бурей. Это была тишина, которая наступает *после*.

Я почувствовала, как кровь застыла в жилах. Как магия внутри меня всколыхнулась, поднимаясь со дна, как древний зверь, почуявший опасность. Как тени под ногами сгустились, превратившись в почти осязаемую тьму.

Регулус поднялся первым. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение стало открытым – и в этой открытости я увидела то, чего не должна была видеть: страх.

Король Лум медленно опустился. Его рука, ещё минуту назад поднятая для жеста власти, бессильно упала на подлокотник.

Линуэль встал.

Он не сказал ни слова. Не посмотрел на отца, на советников, на гонца, который корчился на полу, заливая мрамор кровью. Он посмотрел на меня.

Один взгляд. Одно мгновение. И в этом взгляде было всё: и обещание, и приказ, и та самая мольба, которую я уже слышала однажды в черном саду.

Я выпрямилась. Пальцы сжали рукоять клинка. Тьма внутри меня развернулась, готовая к бою.

День, который начинался как обычное заседание, стал днём, когда мир перестал быть прежним.

И я знала: с этого момента ничто не будет, как раньше. Ни для короны. Ни для принца.

Весь остаток дня я провела в раздумьях.

Если есть пророчество, то о нем знает лишь король и совет. Вряд ли есть какие–то записи – раз всё было скрыто. Так тщательно скрыто. Но почему? Угроза наследника или всей страны? Пророк Люций ушел на тот свет сразу после рождения наследного принца. Случайность? Нет, не думаю.

Я перебирала в памяти каждое слово, сказанное в зале. Каждый взгляд, каждую паузу, каждый трепет свечей, когда имя пророка слетело с губ. Люций не просто умер. Его заставили замолчать. Или он сам предпочел уйти, зная, что живым правду не вырвать.

Солнце клонилось к закату, когда я наконец оторвалась от окна. Внутри всё гудело – не от усталости, от напряжения, которое не находило выхода. Мысли метались, как тени в пустой комнате, сталкивались, расходились, возвращались.

Смерть на чёрных крыльях.

Выбор.

Часть пророчества была скрыта.

К вечеру дворец будто выдохнул.

Солнце медленно тянулось к горизонту, окрашивая башни в медь и вино. На стенах ложились длинные тени, и казалось, что весь день, полный разговоров, скрытых угроз, напряжения и ледяных взглядов, наконец–то отпускает. Но только на миг. Только для того, чтобы перевести дыхание перед следующим ударом.

Тишина коридоров была обманчивой. Она дышала тайнами. Она знала больше, чем мы. Я шла по этим коридорам, и мне казалось, что стены шепчутся за спиной, делясь тем, что не предназначено для моих ушей.

Зак нашёл меня у тренировочных стоек.

Я стояла там, где осталась несколько часов назад, когда покинула зал советов. Клинок в моей руке давно был чист, но я продолжала водить по нему тканью, раз за разом, словно пыталась стереть невидимые следы. Песок, осевший на лезвие, давно осыпался. Осталась только привычка. Только необходимость делать хоть что–то, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей.

Зак кинул мне плащ. Чёрный, тяжёлый, пахнущий дорогой и ночным ветром.

– Пошли, пока ты снова не решила избить кого–то из наследников, – сказал он, будто между делом. – Мне срочно нужна еда. И выпивка. И место, где никто не орёт, что я бью слишком слабо.

– Ты правда бьёшь слишком слабо, – парировала я автоматически.

Слова вышли сами, не требуя усилий. Привычка. Наша с ним общая игра, которая держалась дольше, чем многие клятвы.

Зак усмехнулся – коротко, по–своему – и толкнул меня плечом вперёд.

– Надевай и пошли.

Я накинула плащ, и тяжесть его легла на плечи знакомым грузом. Хорошо. Правильно. Ткань скрывала не только форму гвардейца, но и ту дрожь, что не проходила с самого утра.

Мы покинули дворец через боковые ворота. Те самые, что вели в город через старую оливковую рощу, где ветви шептали на ветру.

Город уже жил вечерней жизнью.

Уличные торговцы убирали прилавки, их голоса сливались в единый гул, который не давил, а убаюкивал. Фонари зажигались один за другим, заливая мостовую мягким золотым светом. Он стекал по камням, как жидкий мёд, собирался в лужицы на перекрёстках, дрожал в витринах лавок.

Пахло корицей, жареным тестом, ночной сыростью и чем–то ещё – тем особым запахом города, который нельзя описать словами, можно только чувствовать. Здесь, среди этих запахов, среди этих голосов, среди этого живого, дышащего города, дворец с его тайнами казался далёким, почти нереальным.

Улицы шумели, но по–доброму. Без тревоги. Без недавней гнетущей тяжести, что давила на грудь весь день.

Мы шли быстро, не оглядываясь. Но я чувствовала. Мне казалось, что за спиной я всё ещё вижу взгляды – холодные, от совета, тянущиеся сквозь камни, сквозь расстояние, сквозь время. Они впивались в позвоночник, как те самые ледяные пальцы, что я чувствовала в зале.

Зак заметил, как я напряглась. Он всегда замечал.

– Эй, – тихо сказал он, и в этом одном звуке было больше тепла, чем во всех свечах дворца. – Там тебя уже нет. Время – отдыхать.

– Ты знаешь, что я не умею отдыхать.

– Тогда придётся учиться.

Он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что–то от того мальчишки, с которым мы когда–то дрались на тренировочных площадках, не зная, что война – это не игра.

– Я талантливый учитель.

Первую таверну мы пропустили – слишком громко. Вторая оказалась слишком душной, воздух в ней был тяжёлым от чужих голосов и табачного дыма, и я почувствовала, как магия внутри недовольно шевельнулась, не желая сжиматься в этом тесном пространстве.

Третья была та самая.

Маленькая, с низким потолком, где балки хранили тепло десятков зим. Запах жареных яблок и пряного вина смешивался с ароматом старого дерева и воска. Толстые деревянные столы были исцарапаны ножами и памятью. В углу, на маленькой скамье, старый бард перебирал струны потёртой лиры, и звуки эти были негромкими, почти домашними.

Здесь пахло домом. Тем самым, которого никогда не было. Тем, который я носила в себе, не зная, как его назвать.

Мы устроились у дальней стены, где свет был мягким, а разговоры – не слышны. Тени здесь сгущались, обнимая плечи, пряча лица от чужих взглядов. Я опустилась на скамью и почувствовала, как напряжение начало отпускать. Медленно. Неохотно. Как зверь, который не доверяет тишине.

Зак поставил на стол две кружки эля, тарелку с запечёнными овощами, сыром и тёплым хлебом. Я заметила, что он даже не посмотрел в сторону мясных блюд. Не спросил, как обычно, не поддел. Просто знал. Всегда знал.

– За выживание, – торжественно сказал он, поднимая кружку.

– За то, что ты наконец–то промыл нос, – ответила я.

Он фыркнул, но улыбка была настоящей. Не той, дежурной, что он носил на службе. Другой. Той, что прятал под слоями насмешек и грубоватой заботы.

Я отпила. Тепло разлилось изнутри, слегка обжигая горло. Эль был терпким, с горчинкой, которая оставалась на языке долгим послевкусием. Мир стал мягче. Края – менее острыми. Свечи в таверне замерцали теплее, тени на стенах перестали казаться наблюдателями.

– Валири, – начал он, чуть тише, и в этом «чуть» было целое море вопросов, которые он не задавал.

– Сегодня не говорим о плохом, – сказала я, не давая ему закончить. – Сегодня мы просто… дышим.

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Потом поднял кружку.

– Тогда дышим.

И какое–то время всё правда было просто. Звук лиры, которая пела о чём–то давнем, почти забытом. Аромат эля и печёных яблок. Смех за соседними столами – чужой, далёкий, не требующий ответа. Золотой свет ламп, дрожащий на его лице, подчеркивающий тени под глазами, которые он тоже не высыпался.

Я отломила кусок хлеба, положила на него сыр, почувствовала вкус, который не требовал объяснений. Просто вкус. Просто тепло.

И впервые за весь день я почувствовала, что моё сердце перестало колотиться, как загнанный зверь.

Хотя бы на миг.

Хотя бы до следующей грозы.

– Ты сегодня молчала, – заметил Зак, когда между нами повисла долгая, но не тяжёлая тишина. Он не смотрел на меня – изучал узоры на своей кружке, водил пальцем по царапинам на дереве.

– Я всегда молчу.

– Нет. – Он поднял глаза. – Ты всегда думаешь. Сегодня ты молчала иначе. Как будто…

Он не договорил. Не нужно было.

Я отпила ещё глоток, давая себе время. Эль обжёг горло, но тепло уже не было обжигающим. Оно становилось привычным.

– Пророчество, – сказала я тихо, хотя обещала себе не говорить о плохом. Но с Заком почему–то можно было. С ним всегда можно было. – Ты слышал.

Он кивнул. Лицо его стало серьёзным, но не напряжённым – тем особым спокойствием, которое приходит, когда принимаешь правду, какой бы тяжёлой она ни была.

– Слышал. – Он помолчал. – Ты думаешь, это правда?

– Я думаю, что король не стал бы скрывать часть пророчества, если бы в нём не было чего–то… опасного.

– Опасно для кого?

Я встретила его взгляд и не отвела. Тени за моей спиной дрогнули, но я не позволила им вырваться.

– Для всех.

Зак поставил кружку на стол. Жест был медленным, обдуманным – не тем порывистым движением, что он позволял себе в казармах.

– Значит, будем готовиться, – сказал он просто. – Ко всему.

– Ко всему, – повторила я.

Бард сменил мелодию. Лира запела тише, грустнее, и в этой грусти было что–то успокаивающее. Словно сама музыка говорила: «Всё уже случилось. Всё уже было. И это пройдёт».

Я смотрела на огонь в очаге, на то, как пламя лижет поленья, как угли тлеют, рассыпаясь золой. Магия внутри меня шевельнулась, откликаясь на танец огня, но я не пустила её. Не здесь. Не сейчас.

– Зак, – сказала я, не оборачиваясь.

– М?

– Спасибо.

Он не ответил. Но я почувствовала, как его рука на мгновение коснулась моей – коротко, едва ощутимо, как будто он проверял, что я всё ещё здесь. Всё ещё рядом. Всё ещё дышу.

Мы сидели в таверне, слушали лиру, пили эль, смотрели на огонь. И мир снаружи – с его пророчествами, интригами, войнами, Пустотой, что расширялась на восточных границах – казался далёким. Почти нереальным.

Но я знала. Завтра он вернётся. Со всей своей тяжестью, со всей своей правдой, со всеми вопросами, на которые у меня не было ответов.

А сегодня…

Сегодня я позволила себе просто дышать.

Глава 6

Утро будто нарочно выдалось таким ясным и одновременно холодным – прозрачным, и до боли честным. Солнце светило слишком ярко, будто желая рассмотреть каждую нашу слабость, каждый недостаток, каждую дрожь в пальцах. На тренировочном дворе оно отражалось от стальных клинков, от пота на коже, от тёмных следов на песке, где кровь впиталась так глубоко, что стала частью этого места.

Ночь была тяжёлой и бессонной.

Заснуть не помог даже выпитый эль. Привычка думать всегда была полезна, но, видимо, не для меня. Я ворочалась в постели, пока магия под кожей пульсировала в такт сердцу, не давая ни минуты покоя. К рассвету я сдалась – поднялась, натянула форму и отправилась во дворец. Где холодный воздух обжег лёгкие, но не выжег тревогу.

Тишина здесь была особой. Напряжённой. Вязкой. В ней слышались удары: глухие, резкие, звенящие. Люди бились за право быть сильнее, за право выжить в мире, где слабых не щадили даже небеса.

Я и Зак сражались уже больше часа. Одежда прилипла к телу, волосы спутались и сбились на затылке. Пульс гудел в висках, отдаваясь в зубах. На виске Зака блестел пот, как ртуть; пряди его русых волос выбились из пучка и падали на глаза, придавая ему вид хищника, слегка уставшего, но всё ещё играющего с добычей. Он двигался плавно, экономно – каждое движение было рассчитано, каждая атака выверена. В отличие от меня.

– Готова продолжать? – спросил он, чуть скривив губы в улыбке.

– Сегодня я не намерена поддаваться, – бросила я и шагнула вперёд.

Мой меч вспыхнул серебристым бликом. В этот миг магия отозвалась глубоко под кожей с лёгким трепетом, похожим на дрожание воздуха над раскалённым камнем. Я не собиралась её использовать… но в бою эмоции всегда были сильнее правил. А сегодня эмоций было больше, чем я могла удержать.

Я ударила стремительно, точно.

Зак легко, почти лениво, ушёл в сторону. Конечно. Он заранее знал, куда я метнусь. Но в этот раз я изменила траекторию. Поднырнула под его руку, оказалась почти у него за спиной – и клинок скользнул по его боку. Лёгкий порез, но достаточно, чтобы он не смог сделать вид, будто не почувствовал.

Друг коротко, но очень выразительно выругался. Кровь проступила на белой рубашке тонкой алой линией, и запах её ударил в ноздри – медный, терпкий, знакомый до боли. Магия внутри меня дрогнула, потянулась к этому запаху, и я едва сдержала её, заставив отступить.

Следующая его атака пришла резко. Он вложил в неё силу, но не агрессию – как всегда, он бил так, словно танцевал, словно меч был частью его дыхания. Лезвие ударило по моему, сила толкнула меня назад.

Под ногами хрустнуло. Я едва сохранила равновесие, но песок под сапогами предательски пополз, и на мгновение я почувствовала, как земля подо мной зовёт – тянется, ждёт, обещает укрыть.

Его меч скользнул вдоль моего клинка, и рукоять больно впечаталась прямо мне в рёбра. Воздух вырвался из лёгких. Тьма на периферии сознания дёрнулась, разбуженная болью.

– Ты слишком горячишься, – сказал он. – Сначала думай, потом бей.

– А ты бей так, чтобы мне пришлось думать, – огрызнулась я и снова бросилась вперёд.

Столкновение было яростным. Сталь звенела, песок клубился пылью. От каждого удара у меня по коже пробегали искры магии – настоящие искры, голубоватые, хрупкие, словно трескавшийся лёд. Они вспыхивали на моих руках и тут же исчезали, оставляя после себя холод, который не имел ничего общего с температурой. Зак заметил, но ничего не сказал. Он знал, что запретить мне использовать магию – всё равно, что приказать буре не дуть.

Но сегодня буря не хотела слушаться.

Следующий удар он провёл резко, и лезвие едва не коснулось моей щеки. Я почувствовала, как тонкая линия воздуха рядом со мной вспыхнула холодом.

Его атака была не обычной. Следом за клинком прокатилась слабая вибрация – это Зак использовал свою собственную магию огненного давления. Он редко применял её, но сегодня явно решил идти до конца.

– И ты мне после этого говоришь, что я горячусь? – прошипела я.

Злость взорвалась мгновенно. Яркая. Резкая. Обжигающая. Моя магия в ответ заколыхалась, будто пламя, в которое бросили масло. Она не просто откликнулась – она рванулась, стремясь вырваться наружу, найти выход, насытиться.

Я ударила ногой по песку. Горсть поднялась и в один миг, повинуясь моему всплеску магии, почти незаметно взмыла выше, чем могла бы сама. Песчинки на миг замерли в воздухе, повиснув между нами, как тысячи крошечных лезвий. Но Зак, отворачиваясь от них, моргнул – и этого было достаточно. Его защита дрогнула.

Я врезалась кулаком, не мечом, прямо ему в нос. Кровь брызнула неожиданно ярко. Алая, густая, она упала на песок. И я почувствовала, как магия внутри меня выдохнула – жадно, голодно, как будто этот запах, этот вкус, эта жизнь, пролитая на землю, была тем, чего она ждала всё утро.

Зак отступил, танцуя, словно сцена под ним была из живого света. Его движения оставляли еле заметные следы иллюзии, мерцающие тени, будто он сразу находился в двух местах. Но я видела – он дышит тяжелее, чем хочет показать. Кровь капает на воротник рубашки, оставляя тёмные пятна.

– Может, признаешь поражение? – спросила я, сдерживая рваное дыхание. Голос звучал хрипло, чуждо – не мой.

Он поднял голову. Кровь текла по губе, по подбородку, падала на песок. И он всё равно улыбался.

– Не сегодня.

Он смерил меня взглядом. В этом взгляде была сталь, была угроза, была та самая тьма, которую он всегда прятал под маской добродушного здоровяка.

– Слишком много очаровательных свидетелей.

Я обернулась. Толпа юных служанок столпилась возле стены с оружием, и в их глазах я увидела восхищение.

Я закатила глаза, делая вид, что не заметила. Сделала колющий удар вперёд, и пока друг отбивал его, я нанесла новый удар – прямо в лицо. Он рухнул на спину, взметнув облако песок, и на мгновение я увидела в его глазах не злость, не удивление.

Облегчение.

Я фыркнула, открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент магия вокруг меня вспыхнула слишком резко. Сильнее, чем я ожидала. Сильнее, чем я могла контролировать.

Воздух дрогнул.

Песок под ногами пополз в стороны, будто тянулся ко мне, будто сама земля хотела меня впустить, принять, укрыть.

На миг показалось, что прямо за моей спиной открывается тончайшая, почти невидимая трещина разлома. Я не видела её – я чувствовала. Холод, который не был холодом. Пустоту, которая не была пустотой. Там, за этой трещиной, что–то дышало. Что–то ждало.

Зак мгновенно стал серьёзным. Улыбка исчезла, лицо застыло, и я увидела в нём не друга, не напарника – воина, который знает, когда враг уже не снаружи, а внутри.

– Валири… – голос его стал хриплым, чужим. – Закрой. Сейчас же.

Она хотела вырваться.

Я почувствовала это – не свою волю, не свою ярость. Её. Ту, что жила в глубине, ту, что улыбнулась мне из зеркала, ту, что спала в моей крови и проснулась, почуяв запах крови. Она хотела боя. Она хотела насытиться. Она хотела выйти наружу и показать этому миру, что такое настоящая тьма.

– Закрой сейчас же!

Он был прав. Он всегда знал, когда я на грани.

Глубоко вдохнув, я представила, как захлопываю дверь. Тяжёлую, железную, окованную тьмой. Задвигаю засов. Запираю на все замки. Трещина за спиной задрожала, сжалась, исчезла с тихим, почти неслышным вздохом – разочарованным, злым, голодным.

Боль острой вспышкой пронзила голову. Перед глазами на миг потемнело, и я пошатнулась, но удержалась на ногах. Только не здесь. Только не сейчас. Только не перед ними.

– На сегодня достаточно, – резко отрезал Зак.

Он поднялся с песка, отряхнул форму, и я заметила, как его рука на мгновение замерла на порезе – проверила, не глубже ли, чем кажется. Кровь уже остановилась, но пятно на рубашке расползалось, тёмное, влажное.

– Дерёшься ты лучше любого воина, – сказал он, и в голосе его не было насмешки. – Но всё равно как девчонка.

Он признал поражение. Не словами – взглядом, тем особым кивком, который между нами означал больше, чем любые слова.

Я сделала наигранный поклон. Низкий, почти театральный. Плащ скользнул по песку, собирая пыль, и я почувствовала, как тени снова сгустились у моих ног, как живая тьма тянется за мной, не желая отпускать.

Адзурама Вирен вошёл на поле так, будто рассёк воздух пополам.

Ни шагов, ни дыхания – лишь нарастающее ощущение, что сама тень становится плотнее, тяжелее, словно ночь сгустилась в одной точке и обрела форму человека. Я почувствовала его раньше, чем увидела.

Чёрная прядь выбилась из хвоста и упала ему на щеку, но он не обратил на неё ни малейшего внимания. Взгляд – холодный, жёсткий, оценивающий – скользнул по собравшимся, и весь шум мгновенно схлынул.

Девушки, стоявшие у стены, исчезли так быстро, будто их и не было. Даже ветер будто присел, опасаясь задеть его плечо.

– Хватит игр, – голос прозвучал тяжело, как удар молота о наковальню. – Наследники великих домов должны тренироваться не с танцорами, а с настоящими противниками.

Он сделал паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем в любом крике.

– На поле боя нет места и времени танцам. Пора бы вам уже запомнить.

Зак изобразил лёгкий поклон, но в его глазах мелькнула досада. Я знала этот взгляд – он не любил, когда его мастерство называли танцем. Но против Вирена никто не спорил. Никогда.