Во власти крови

Не тот гнев, что кричит и рвет оковы. Другой. Глубокий, древний, тот, что живет в крови, передаваясь по наследству от тех, кто умел выживать там, где другие погибали. Магия откликнулась мгновенно – как живое существо, которое только и ждало моего призыва. Она закружилась вокруг меня, сливаясь с тенями сада, едва заметная, почти невесомая, но я чувствовала, как она ищет форму, смысл, выход. Она хотела найти того, кто посмел наблюдать. Хотела стереть его взгляд из реальности.

Я сделала вдох.

Глубокий, медленный, каким учат дышать в гвардейской академии, когда руки дрожат после боя, а враг еще слишком близко. Аромат вечерней прохлады смешивался с запахом мрамора – холодного, вечного, который впитал в себя столетия чужих тайн. Слабый дым от уличных факелов горчил на языке. Луну закрывали редкие облака, и мягкий серебряный свет, пробивающийся сквозь них, падал на мой наряд, подчеркивая изгибы открытой спины и блеск ткани, будто сама ночь одела меня в свой плащ.

Мы еще несколько секунд смотрели друг на друга. Без слов.

Его глаза – голубые и глубинные, как вода под мраморной мостовой, та вода, что не видит солнца веками, – читали меня сильнее, чем я могла бы позволить. Внутри меня что–то дернулось. Собственная сущность оживала, потягивалась, как хищник после долгой спячки, и я чувствовала, как она выбирает: сдаться или сражаться. И в этом выборе не было середины.

– Пора возвращаться, – произнёс он.

Голос надломленный. Тот, кто не знал его раньше, не заметил бы этого надлома – настолько тонкой была трещина, прошедшая по его словам. Но я слышала. Я всегда слышала.

Он согнул руку в локте. Жест безупречный, выверенный, достойный наследника престола. В этом жесте не было ничего от того Линуэля, который только что кружил меня в безмолвном вальсе посреди черного сада. Там, под сенью деревьев, он был мужчиной, который ждал слишком долго. Здесь, перед аркой, за которой стоял Регулус, он снова стал принцем.

Я медленно выдохнула. Магия, не найдя выхода, свернулась внутри, превратившись в тугой узел где–то под ребрами. Она ждала. Она всегда ждала.

Я подняла руку и вложила ее в изгиб его локтя. Пальцы коснулись плотной ткани мундира, золотого шитья, драгоценных камней – всего того, что отделяло его от меня. Но под тканью я чувствовала тепло его тела. Или мне только казалось?

Мы двинулись к выходу из сада. Медленно. Слишком медленно для тех, кто возвращается на бал. Наши шаги звучали в унисон, и этот ритм был последним, что принадлежало только нам.

Я не обернулась на Регулуса. Не имела права. Один взгляд – и я показала бы, что боюсь. А страх во дворце – это оружие, которое всегда обращают против тебя.

Но я чувствовала его взгляд. Ледяной, внимательный, вырезанный изо льда. Он впивался в мою спину, скользил по открытой линии позвоночника, по тому месту, где еще минуту назад лежали пальцы Линуэля. Он запоминал. Он уже знал.

Мы вышли на главную аллею, и свет фонарей стал ярче, гуще. Вдалеке виднелись двери дворца – распахнутые, золотые, полные жизни, музыки и сотен чужих взглядов. Нам предстояло войти туда и сделать вид, что ничего не случилось. Улыбаться. Кланяться. Играть роли, которые от нас ждали.

Я покрепче сжала пальцы на его рукаве. Он чуть наклонил голову, и в этом движении мне почудилось нечто большее, чем простое внимание.

– Регулус, – произнёс он сухо, и в его голосе не было удивления. Только тяжесть. – Он всегда там, где не должен быть.

Мы остановились перед ступенями, ведущими в зал. Свет лился из окон, и в этом свете лица людей казались масками, а их смех – чем–то далеким, почти нереальным.

– Тогда, – сказала я, и мой голос прозвучал ровно, холодно, так, как и должно звучать в устах той, кто носит тень внутри, – нам стоит дать ему повод усомниться в том, что он видел.

Линуэль чуть улыбнулся. Улыбка была едва заметной, но я ее увидела. В ней не было веселья. Было что–то более опасное: согласие.

Мы поднялись по ступеням. Вдвоем. Под взглядом, который все еще следил за нами из темноты сада.

Тайна, рожденная сегодня, была не единственной, что мы уносили с собой. Был еще тот странный, пугающий и пьянящий вкус свободы – свободы быть собой хотя бы несколько минут. И я знала, что теперь, когда я попробовала ее, отказаться будет невозможно.

Музыка зала накрыла нас волной, когда мы переступили порог. Свет, голоса, блеск драгоценностей – всё это было таким чужим после тишины сада. Но мы вошли, и наши лица приняли нужные выражения. Ничего более.

Я почувствовала, как взгляды скользят по нам – оценивающие, любопытные, равнодушные. Никто не знал, что произошло в черном саду. Никто, кроме Регулуса.

Но это был только вопрос времени. Тайны во дворце живут недолго.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с сенешалем, который уже стоял в зале, как будто всегда был здесь. Его лицо было бесстрастным, глаза – холодными, как всегда. Но в уголке губ мне почудилось нечто, от чего внутри все похолодело.

Он видел. Он знал. И он ждал.

Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которой меня учили – ничего не значащей, безупречной, стеклянной. Линуэль чуть сжал мою руку, и этот жест был незаметен для посторонних, но я его почувствовала.

А я все еще чувствовала на себе взгляды. Сотни взглядов. И один – ледяной, вырезанный изо льда, что не тает даже под солнцем.

Я медленно повернула голову и увидела отца. Он стоял у края зала, там, где свет торшеров падал на его плечи, подчеркивая тяжесть, которую он нес каждый день

Наши взгляды встретились, и я ощутила внезапное спокойствие. Такое, какое бывает только рядом с ним. Тень, что следовала за мной весь вечер – липкая, внимательная, чужая – отступила на мгновение, словно признавая, что здесь есть сила сильнее.

Я направилась к нему. Шаги отдавались тяжелым гулом по мрамору – слишком громким для пустеющего зала, слишком отчетливым для той, кто привыкла двигаться бесшумно. Каждое движение казалось одновременно осознанным и неумолимым. Я чувствовала, как взгляды тех, кто еще оставался, провожают меня. Гвардейцы у стен. Слуги, сворачивающие скатерти. Придворные, не торопящиеся к выходу, но уже перешептывающиеся за веерами.

Отец слегка кивнул. Один жест – и в нем было больше, чем слова: доверие, предупреждение и любовь, смешанные в одно целое. Он не спрашивал, где я была. Не спрашивал, почему меня не было в зале почти час.

С каждым шагом я понимала: этот вечер был чем–то большим, чем просто завершение бала. Он оставил след в моем сознании, в магии, которую я носила внутри себя, и в свете, что исходил от Линуэля. Бал стал предвестником перемен. Тонкой границей между прошлым и тем, что должно было прийти. И я переступила эту границу в тот миг, когда вложила свою руку в его ладонь посреди черного сада.

– Дочь, я тебя везде ищу.

Голос отца – тихий, но с настойчивостью, которая не терпела возражений.

– Нам пора.

Он не сказал, где искал. Но я видела, как его взгляд скользнул по моему платью, по едва заметным лепесткам пурпурной розы, зацепившимся за подол, по тому, как я держалась – слишком прямо, слишком напряженно для той, кто просто танцевала весь вечер. Он видел всё. Но молчал.

Мы направились к выходу. Карета уже ждала у главного входа, ее тяжелые колеса покачивались на камнях, словно медленно отсчитывая удары наших сердец. Кучер в черной ливрее замер, факелы у входа бросали пляшущие тени на мраморные ступени, и в этих тенях мне снова почудился чужой силуэт. Я отвела взгляд.

Я села напротив отца. Руки покоились на коленях, пальцы сжаты – слишком сильно, чтобы это было случайностью. Я пыталась удержать мысли от хаоса, собрать их в одну линию, но они рассыпались. Вечерний воздух за окнами был густым, почти вязким. Он нес запах влажного камня и сгорающего дерева из дальних кварталов города, и в этом запахе витала тревога. Едва ощутимая, но она давила на грудь, сжимала горло, заставляла сердце биться чаще.

Адриан сидел напротив. Спина ровная, плечи сдержанные, руки сжали подлокотники так, что побелели костяшки. Я видела каждое напряжение в его жестах, каждый сдерживаемый порыв. Он хотел сказать что–то, но голос отказывался подчиняться. Или он просто подбирал слова, которые не ранят.

– Сегодня ты выглядела… – начал он и остановился. Губы дрогнули.

Я подняла взгляд. В его глазах – темных, серьезных – я увидела то, что он не хотел показывать: беспокойство. Он смотрел на мою фигуру, на лицо, на то, как я держусь, словно пытался прочесть каждую мысль, каждое чувство, которое я пыталась спрятать.

– Иной. Сильной. – Наконец произнес он, и в его голосе прозвучало то, что я редко слышала: гордость, смешанная со страхом. – Ты была в центре всего этого блеска, власти… и все смотрели на тебя.

Я позволила себе тихий вздох. Тот самый, который не слышен посторонним, но который отец уловил бы даже за шумом бури.

– Но и судили, – тихо ответила я, и в моем голосе прозвучала горечь, которую я не успела спрятать. – Их взгляды словно раздирали на куски.

Он слегка усмехнулся. В улыбке была горечь, но и что–то еще – понимание того, кто прошел через это сотни раз.

– Судить – их любимое занятие, – сказал он. – Но теперь ты уже не просто моя дочь. Ты пополнила ряды гвардии. Ты в их глазах опасна.

Он помолчал, и в этой паузе повисло то, что он не договаривал.

– И желанна.

Карета плавно покачнулась. Колеса глухо ударили о камень на повороте, и сердце словно ушло в пятки. В памяти всплыл взгляд Линуэля – голубой, глубинный, читающий меня сильнее, чем я могла позволить. Его руки на моей талии. Его слова, которые были и молитвой, и приговором. Его присутствие, что оставалось в воздухе, даже когда он отошел. И где–то в темной части разума мелькнул силуэт – наблюдатель из тени, слишком внимательный и слишком близкий.

Регулус.

Я не хотела произносить это имя вслух. Оно обжигало язык, как лед, который держишь слишком долго. Но оно уже было там, в тишине между мной и отцом, и я знала: если не спрошу сейчас, не спрошу никогда.

– Отец… – начала я осторожно, будто боялась нарушить тишину. – Я видела Регулуса в саду. Он наблюдал… за мной. Что ты о нем думаешь?

Адриан Эйр посмотрел на меня из–под густых бровей. Его взгляд на мгновение потемнел, и в этом потемнении я увидела то, что он всегда умел скрывать: древнюю усталость человека, который видел слишком много. Он всегда был мастером маски, но даже сейчас я почувствовала тонкую нить тревоги, пробегающую через его лицо.

– Регулус… – сказал он медленно, и имя прозвучало так, словно он взвешивал каждую букву. – Предан долгу и короне, как никто другой. Он редко вмешивается без причины.

Он замолчал, и в этой тишине я услышала то, что он не сказал: *«И если он вмешался, значит, причина есть»*.

– То, что ты видела, – продолжил отец, – может быть и предупреждением, и наблюдением. Регулус не делает ничего просто так.

Я кивнула.

Но тревога не отступала. Она сворачивалась в груди, как змея, готовая ужалить. В памяти снова всплыл сад: тенистые аллеи, серебряный свет луны, Линуэль рядом со мной… и Регулус, стоящий в тени колонны, словно призрак, притаившийся и наблюдающий за каждым моим движением. Я вспомнила его глаза – холодные, внимательные, словно вырезанные изо льда. Он не осудил. Не предупредил. Он просто смотрел. И это было страшнее любых слов.

– Но отец… – продолжила я, наклонившись чуть ближе. Голос упал до шепота, хотя в карете нас никто не мог слышать. – Не кажется ли тебе, что он что–то задумал?

Отец вздохнул. Посмотрел в окно, где ветви деревьев, тянулись к небу, словно пальцы, застывшие в молитве. В утреннем солнце они сияли, но этот свет был холодным, чужим.

– Иногда правая рука короны может быть более преданной, чем сама корона, – произнес он тихо, и в этих словах мне послышалось предостережение. – Регулус редко действует без причины. Он наблюдает, анализирует… и если что–то кажется ему важным – значит, это действительно важно.

Я снова посмотрела на отца. Его голос был тихим, но твердым, как фундамент замка, который стоит века. Слова успокаивали, но одновременно оставляли пространство для тревоги. Я понимала: кто–то – или, может быть, не человек – ведет невидимые игры. И Регулус видит больше, чем кто–либо. Возможно, больше, чем должен.

– Спасибо, отец, – сказала я тихо. – Просто я хотела услышать твое мнение.

Он слегка кивнул, мягко улыбнувшись, и я почувствовала тепло его руки, хотя она лежала на колене, не касаясь меня. Это было то самое тепло, которое я помнила с детства – когда он укрывал меня одеялом после ночных кошмаров, когда учил держать меч, когда впервые сказал, что тень не всегда враг.

– Валири, – сказал он, и имя прозвучало так, будто он вкладывал в него нечто большее, чем просто звук. – Доверяй своим ощущениям. Они никогда не обманывали тебя.

Я откинулась на подлокотник, вслушиваясь в шум ночной дороги и тихий звон серебряных браслетов на ногах. Мои мысли блуждали между тревогой и любопытством, предчувствием, что Регулус станет фигурой куда более значимой, чем я могла представить. Он был не просто свидетелем. Он был тем, кто записывает. Кто помнит. Кто, возможно, уже знает, чем закончится история, которая только началась.

Холод не покидал кожу. Он проник под платье, под ту самую ткань, которая еще хранила тепло его рук. Я прижала пальцы к виску, пытаясь унять дрожь и скрыть волнение, но отец был слишком внимателен.

– Ты бледна, – заметил он, и в голосе прозвучала мягкость, от которой защипало в глазах.

Я улыбнулась. Натянуто. Слегка устало. Так, как улыбаются, когда не хотят, чтобы видели правду.

– Просто устала.

Карета плавно свернула на дорогу, ведущую к воротам поместья. В окнах зажглись огни, факелы у ворот бросали пляшущие тени на каменные стены, и в этих темных узорах я снова почувствовала знакомый холод. Место, которое всегда было убежищем, крепостью, стеной между мной и миром. Оно встречало нас запахом сухих трав, железа оружейной и старого дерева – запахами, которые я помнила с рождения.

Отец подал мне руку. Я взяла ее, чувствуя вес его силы и заботы одновременно. В этом жесте было что–то древнее, что–то, что не нуждалось в словах: Я с тобой. Что бы ни случилось – я с тобой.

– Отдохни, – сказал он, и его голос был тверже, чем минуту назад. – Завтра день будет тяжелее, чем сегодняшний.

Я кивнула. Позволила его присутствию согреть меня, хотя в груди все еще бушевал вихрь чувств: тревога, память о взгляде принца, предчувствие грядущего, неведомого. И где–то глубоко, там, где жила магия, – странное, пугающее и пьянящее ощущение, что я стою на пороге чего–то, что изменит всё.

Тишина в коридоре была почти осязаемой – такой плотной, что, казалось, ее можно было резать. Архитектура поместья замерла, удерживая дыхание, словно старые камни чувствовали то, что еще не родилось в моей крови. Стены шептали истории, которые я пока не могла услышать, но они уже просачивались сквозь штукатурку, сквозь века, сквозь ту самую память, что отец называл благословением, а я начинала подозревать – проклятием.

Каждый шаг отдавался мягким эхом. Пол и лестницы запоминали ритм моего сердца, и этот ритм был неровным, слишком быстрым, слишком живым для той, кто только что вернулась с бала. Ветер за окнами трепал занавески, принося запах мокрой листвы и осенней ночи, и этот запах, казалось, проникал сквозь каменные стены, застилая душу холодом, который не мог согреть даже огонь в камине.

Я вошла в комнату.

Тьма обвила меня – плотная, вязкая, живая. Она проникала в каждую щель, в каждый уголок сознания, как будто сама ночь пришла в мой покой не как гостья, а как хозяйка, которая всегда здесь жила, просто я не замечала. Я приняла ванну, смывая с себя усталость и тревогу дня. Горячая вода касалась кожи, растворяла напряжение в мышцах, но не могла смыть то, что въелось глубже – в память, в кровь, в ту самую магию, что проснулась сегодня.

Я сидела на краю кровати. Волосы еще были влажными, кожа – горячей после ванны, но внутри меня жил холод, который не имел ничего общего с температурой. Взгляд невольно устремился в зеркало. Оно отражало мою сущность: серые глаза, такие знакомые, такие «мои».

Голова в зеркале наклонилась вбок.

Я не двигалась. Я смотрела на свое отражение, и оно смотрело на меня, и в этом взгляде было что–то неправильное. Что–то, что не принадлежало мне. Рука сама поднялась к лицу, проводя по щеке, и я почувствовала, как отражение задержало движение. Чуть дольше. На долю секунды, которую невозможно измерить, но которую невозможно не заметить.

Сердце забилось сильнее. Дыхание сбилось.

И вдруг отражение улыбнулось.

– Какого чёрта! – выкрикнула я, отпрянув.

Тело сжалось, дрожь пробежала по позвоночнику, будто ток прошел через каждый нерв, через каждую клетку, через ту самую магию, что дремала во мне годами и теперь проснулась окончательно.

Шепот раздался внутри головы. Тихий. Близкий. Такой близкий, что я не могла понять – он идет извне или рождается в самой глубине моего сознания.

– Ты – я.

Я замерла.

– Мы с тобой давно связаны. Прими меня и впусти.

На руках вспыхнула магия. Но теперь она не текла мягкой дымкой, как утром, когда я впервые почувствовала ее после возвращения из дворца. Теперь она извивалась. Живая. Голодная. Она обвивала запястья, ползла по коже, и в этом движении было что–то собственническое, что–то древнее, что не спрашивает разрешения. Она шептала на языке, который я едва понимала – обрывки слов, звуки, которые не мог произнести человеческий рот. Но которые моя кровь узнавала.

Страх и любопытство смешались в одном напряженном узоре эмоций. Я хотела отбросить эту энергию, хотела закричать, хотела проснуться – потому что это не могло быть реальностью. Не могло.

– Нет… это сон… я снова сплю… – выдохнула я, но голос дрожал, выдавая то, что я уже знала: я не сплю. Я никогда не спала. Я просто ждала.

– Нет, дитя.

Голос пришел из тьмы, но звучал так, будто сам воздух дрожал под его силой. Будто сама ночь обрела голос, чтобы говорить со мной.

– Это память в твоей крови.

Зеркало исказилось.

Я не нашла слов, чтобы описать это – стекло стало волной, поверхность пошла кругами, как вода, в которую бросили камень. Комната исчезла. Стены, пол, потолок – все растворилось в серебристой дымке, и вместо привычного пространства я увидела его.

Белый зал с мраморными колоннами. Их поверхность блестела холодным сиянием, отражая свет тысяч свечей. Огромный стол из тёмного дерева, усыпанный канделябрами, и в каждом канделябре – пламя, которое не колыхалось, не дышало, а горело вечным, неподвижным огнем, отражаясь тысячей искр в полированном металле.

Во главе стола стоял он.

Силуэт мужчины. Знакомый. Незнакомый. Лишенный лица – там, где должны были быть черты, клубилась живая Тень, переливающаяся в пустоте, как северное сияние, запертое в человеческую форму. Он излучал холод, которым хотелось дышать, и холод, которого боялись. Его присутствие одновременно манило и отталкивало, заставляя сердце биться чаще, а дрожь – идти по всему телу, от макушки до пят.

Я стояла перед ним. Маленькая. Слабая. И в то же время – я чувствовала – родная.

– Ты… кто ты? – Голос дрожал, но я пыталась сохранить уверенность. Пыталась вспомнить, чему учил отец, чему учили в академии. Но все эти уроки были бесполезны перед тем, что стояло передо мной.

– Тот, кого ты уже слышала.

Его голос был низким, ровным, холодным. Но в этой холодности была странная близость, словно он шептал не снаружи, а внутри моей души, в тех уголках, куда я сама не заглядывала.

– Ты мое порождение, Валири.

Слова упали в тишину, и я почувствовала, как они прорастают в сознании, пускают корни, сплетаются с тем, что я всегда считала собой.

– Ты мое пламя.

Я хотела отступить, но ноги не слушались.

– Ты мой свет и тьма одновременно.

Зеркало издало протяжный скрип – такой, какой издает лед, когда трескается под ногами. И разлетелось на части.

Осколки посыпались на пол, сверкая в лунном свете, рассыпанном по комнате. Я опустилась на колени, не чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Дрожь пробегала по телу, дыхание захлебывалось, сердце билось как бешеное – так, что я слышала его удары в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Осколки сверкали. В каждом – мое отражение. Но не одно. Бесчисленные, искаженные версии меня. В одной я улыбалась, и улыбка была чужой. В другой лицо было покрыто шрамами и синяками, но глаза горели огнем, которого я не знала. Третья – искаженная, будто сама смерть вплела в нее свои узоры, и эта версия смотрела на меня с такой древней тоской, что у меня перехватило дыхание.

Каждое отражение дышало собственной жизнью. Каждое казалось готовым шептать мне свои секреты. И в то же мгновение я чувствовала, как что–то в глубине моей крови откликнулось. Не страх. Не ужас. Узнавание.

Клубы астрального разлома обвивали руки, поднимаясь к плечам и грудной клетке. Они пульсировали, сверкая пурпурным светом – тем самым, что я видела в черном саду на лепестках роз. Но теперь этот свет был не снаружи. Он был во мне. Энергия не просто окружала меня – она была живой, как змеи, извивающиеся по коже и скользящие по венам, подчиняясь моему сердцу и эмоциям. Я чувствовала каждый ее узел, каждый изгиб, каждое движение. Она была продолжением меня. Или я – продолжением ее.

Прилив силы был острым, почти физическим. Он пугал. Но он же и притягивал. Как пропасть притягивает тех, кто стоит на краю. Как тьма притягивает тех, кто рожден в ней.

И тогда дверь распахнулась.

Холод неожиданности ударил в спину, но я даже не обернулась. Я уже знала, кто это.

– Сестра! Что случилось?! Я слышал крик…

Голос брата дрожал. Он вбежал в комнату, и я видела его отражение в осколках – широко раскрытые глаза, ужас, исказивший черты. Валириан. Мой брат. Моя кровь.

Я подняла глаза, и на долю мгновения мне показалось, что смотрю в другое лицо.

Тот же Валириан, но с измененными чертами. Глаза, в которых мелькнула золотая искра – что–то невиданное, почти божественное, что–то, что не должно было быть в глазах обычного человека. Мгновение прошло, и снова передо мной стоял мой брат. Живой. Обычный. Испуганный.

– Это просто кошмар, – выдохнула я, и мой голос был слабым, чужим, будто я говорила не сама. – Приснился плохой сон.

– Ты что, ходила во сне и разбила зеркало? – Валириан шагнул ближе, но остановился, не решаясь подойти вплотную.

В его взгляде я ощутила тревогу, смешанную с чем–то, что я не могла понять. Страх? Нет. Что–то другое. Что–то, что он прятал так же тщательно, как я прятала свои сны.

– Видимо… – Мой голос был слабым, как будто сам воздух из комнаты вытягивал силы. – Оно словно ожило.

Он вздохнул. Глубоко, тяжело. Его глаза скользнули по разбросанным осколкам, по моим рукам, по той самой магии, что все еще клубилась вокруг меня, хотя я пыталась ее спрятать. Он видел. Я знала, что он видел. Но он ничего не сказал.

– Ложись спать, тебе нужен отдых, – голос его был мягче, чем я ожидала. – Все остальное оставь мне. Я уберу.

– Нет, иди. Я в порядке.

Он вышел. Дверь закрылась за ним, и в этом звуке было что–то окончательное, что–то, что я не могла объяснить.

Я осталась одна. На коленях посреди комнаты.

В темноте клубы астрального разлома не угасали – они лишь переливались мягким, холодным светом, обвивая меня, как змеи, которые нашли свою хозяйку. Я наблюдала, как они пульсируют в унисон с сердцем.

И я знала: эта энергия не просто сила. Она – часть меня. Часть моей судьбы. Часть моего рода и той темной линии, что ведет сквозь века, через кровь, через память, через тех, кто был до меня.

Слова отца эхом прокатились в голове. Я вспомнила их не как воспоминание – как предзнаменование:

«Я слушал лес и море. Ветер и огонь. Всё говорит о скорейших переменах. Слишком много теней вокруг наследника.

Я поняла: перемены уже здесь. Не завтра. Не на балу, который закончился час назад. Здесь. В этой комнате. В этих осколках. В моем сердце и в пульсирующей энергии, которая обвивала мои руки, как венок из тьмы.