Агроном. Железо и Известь

Стены для птенцов

Капель звучала как метроном, отсчитывающий последние часы спокойствия. Зима сдавала позиции неохотно, огрызаясь ночными заморозками, но днем солнце уже жарило так, что снег превращался в ноздреватую, грязную кашу. С юга, вместе с теплым ветром, приходил запах прелой земли и тревоги. Андрей вышел на крыльцо. Деревня оживала. Мычали коровы, которых выводили в загон. Где-то звенел топор. Этот двор, еще полгода назад казавшийся ему чужим, враждебным миром, полным навоза и опасности, теперь стал точкой опоры. Его Координатой.

У повалившегося за зиму прясла кипела работа. — Ванька, держи ровнее! — командовала Милада. Она сама держала столб, пока подростки пытались его закрепить. Ванька кряхтел, Петруха бил обухом по колышку. Ждан, гордый доверием, с важным видом подавал им ржавые, драгоценные гвозди из маленькой берестяной коробочки. Василиса сидела на солнышке, скармливая коту Ваське остатки каши, и кот, разжиревший за зиму (домовой знал свое дело с мышами!), лениво принимал подношение.

Андрей прислонился к косяку. Он смотрел на эту картину не глазами менеджера, оценивающего трудозатраты. Он смотрел глазами Волка, наблюдающего за игрой щенков у норы. "Это моя стая," — подумал он. И эта мысль, еще вчера пугающая своей ответственностью, сегодня была простой и естественной, как вдох. Он больше не искал пути назад. Метро, интернет, горячий душ — всё это осталось там, за гранью реальности. Там же осталась и его Вина. Пустая квартира, где эхо шагов напоминало о том, что он сделал (и чего не сделал). Вина перед мертвым другом, перед Леной, которую он бросил в её горе.

Здесь всё было честнее. Здесь он был нужен. По-настоящему. Не как источник денег на карту, а как стена. Без него Ждан умрет. Не фигурально. Буквально. Его убьют в первой же стычке, или он сгинет от голода. Василису продадут в рабство за мешок проса. Милада... Андрей сжал челюсти. Миладу пустят по рукам, как трофейную вещь. Это был хаос V века. Здесь выживали только стаей. И у этой стаи должен быть Вожак.

Он потрогал ворот новой рубахи. Лен, сотканный и вышитый руками его женщины (теперь он называл её так без внутренней запинки), сидел плотно, как вторая кожа. Кресты-обереги жгли грудь. — Костя... — прошептал он, глядя в серое, высокое небо, где не было следов от самолетов. — Ты там... если слышишь... Не злись. Я понял. Я построю им замок. Настоящий. С башнями. С баллистами... черт, с пулеметами, если смогу их изобрести. Но никто, слышишь, никто их не тронет. В этом обещании была ярость и любовь, сплавленные в один металл.

Андрей сжал кулаки. Костяшки побелели. Шрамы от извести натянулись. — Рагнар идет? — усмехнулся он. Улыбка получилась не доброй. — Пусть идет. Ему не повезло. Он думает, что идет грабить деревню трусливых землепашцев. А он идет в капкан. Он наткнется на мужика, который защищает семью своего мертвого друга. А такой мужик — самый страшный зверь в этом лесу. У меня нет тормозов, Рагнар. Я потерял их там, на Можайке.

Он решительно спустился с крыльца. — Ванька, Петруха! Бросайте забор! — крикнул он. Парни обернулись. — Идите за мной. Тащите топоры и пилы. — Куда, дядька? — спросил Ванька. — К воротам. Мы будем укреплять периметр. Время строить забор прошло. Время строить Крепость.

Милада выпрямилась, вытирая пот со лба. Она посмотрела на него. В её взгляде была тревога, но была и вера. Она видела, как изменилось его лицо. Исчезла тоска. Появилась цель. Андрей подмигнул ей, проходя мимо. — Вари ужин, хозяйка. Мы проголодаемся. Долг был принят. Трансформация завершилась. Из агронома окончательно вылупился Воин. И этот Воин был готов встретить судьбу лицом к лицу.

Две Правды

Река не соединяла их. Она разделяла, как шрам, который никогда не заживет.

На правом, высоком берегу, продуваемом всеми ветрами, стоял «Орлиный Утес». Частокол здесь был почерневшим от времени, дома лепились к краю обрыва, как ласточкины гнезда. Жители Утеса смотрели на мир сверху вниз. Они считали себя воинами, охотниками, хозяевами горизонта. Своих соседей они называли «жабами».

На левом берегу, в низине, укутанной вечным туманом, распласталась «Бобровая Падь». Здесь пахло тиной, рыбой и жирной, влажной землей. Урожаи здесь были богаче, девки — дебелее, а заборы — ниже. Местные звали соседей с обрыва «голодранцами» и «стервятниками».

Вражда была старой, как сами идолы на капищах. Никто уже не помнил, с чего всё началось. Может, дед нынешнего старосты украл козу? Или прадед соблазнил чужую жену на Купалу? Причина истлела, но ненависть осталась. Она стала привычкой, как умываться по утрам.

***

Борислав, сын старосты Орлиного Утеса, замер, прижавшись плечом к шершавой коре сосны. Лес был нейтральным. Так считалось. «Ничья земля» между владениями двух деревень и Великой Пустошью. Но осень в этом году выдалась голодной, и границы размылись.

Ему было двадцать лет. Широкий в плечах, с тяжелым взглядом из-под густых бровей, он считал себя лучшим охотником Утеса. И сейчас, в пятидесяти шагах, в орешнике, он видел свою добычу. Олень-рогач. Благородный, с огромной короной рогов, срывал последние бурые листья. Пар валил из ноздрей зверя. Это было не просто мясо. Это была шкура на зиму, кость для игл и рога для рукоятей. Это была жизнь для семьи на целый месяц.

Борислав медленно, не дыша, начал натягивать лук. Тетива из жилы скрипнула едва слышно — он смазал её жиром. Он уже выбрал точку. Под лопатку. В сердце.

Вжик.

Звук прилетел не с его тетивы. С другой стороны поляны, из кустов можжевельника, вылетела стрела. Оперение было грубым, из утиных перьев. Стрела вонзилась оленю в шею. Зверь взревел, взвился на дыбы, ломая кусты, и рухнул, хрипя и биясь копытами.

Борислав опустил лук. Его лицо налилось кровью. Из можжевельника выскочил парень. Моложе Борислава, года шестнадцать. Одет в серую, пахнущую рыбой рубаху, на ногах — поршни из сыромятной кожи. «Жаба» из Пади. Парень подбежал к оленю, выхватывая нож, чтобы перерезать горло и спустить кровь. Он улыбался. Это была его первая крупная добыча.

Борислав вышел из укрытия. Он шел тяжело, ломая валежник сапогами. Парень из Пади — его звали Мико — обернулся. Улыбка сползла с его лица, сменившись испугом. Он узнал сына вражеского старосты.

— Отойди от моего мяса, — тихо сказал Борислав. Мико выпрямился, сжимая окровавленный нож. Рука у него дрожала, но отступать он не собирался. В его доме болела мать, им нужно было мясо. — Твоего? — голос парня сорвался на петушиный крик. — Моя стрела торчит! Я убил! Ты еще натягивал, а я уже бил!

— Ты убил зверя, которого я вел три версты, — Борислав подошел вплотную. Он был выше на голову и тяжелее. — Ты украл мою охоту, жабье отродье. Вали в свое болото и жри пиявок. Олень мой.

Мико затравленно оглянулся. Лес молчал. Свидетелей не было. — Не отдам, — упрямо сказал он. — Закон леса: кто положил, того и добыча. Попробуй отними.

Борислав усмехнулся. В этой усмешке не было ничего человеческого. Только холодная жестокость мира, где прав тот, кто сильнее. — Попробовать?

Он ударил внезапно. Не кулаком. Древком лука — наотмашь, поперек лица. Хруст. Мико взвизгнул, схватившись за разбитый нос. Кровь брызнула на сухую траву. Он, ослепленный болью и обидой, махнул ножом вслепую. Лезвие чиркнуло по рукаву тулупа Борислава, разрезав кожу, но не задев тела.

Этого было достаточно. В глазах Борислава вспыхнула белая пелена. Это уже не спор. Это кровь. Он перехватил руку парня, выкрутил её с хрустом суставов. Нож упал в листву. — Ты на кого железо поднял, щенок?! — прорычал Борислав.

Он толкнул Мико. Парень упал, споткнувшись об тушу оленя. Борислав выхватил свой засапожный нож — широкий, тяжелый, скрамасакс местного разлива. Он не думал о последствиях. Он не думал о мире, который и так висел на волоске. Он видел перед собой врага. Потомственного врага, который посмел поднять на него руку.

Борислав прыгнул. Коленом придавил грудь мальчишки. — Не надо... — прохрипел Мико, глядя в безумные глаза нависшего над ним охотника. Удар был коротким и жестоким. Под ребра. Вверх. В сердце. Так добивают зверя.

Мико дернулся и затих. Его глаза, удивленно распахнутые, смотрели в серое осеннее небо. Из уголка рта потекла струйка крови, смешиваясь с кровью из разбитого носа.

Борислав встал. Тяжело дыша, вытер нож о штанину. Тишина вернулась в лес. Только олень в последний раз дрыгнул ногой. Теперь на поляне лежало два трупа.

— Мой, — сказал Борислав в пустоту.

Он не чувствовал раскаяния. Только мрачное, тяжелое удовлетворение. Он победил. Он наклонился, выдернул стрелу Мико из шеи оленя и сломал её о колено. Бросил обломки на труп парня. Затем взвалил тушу оленя на плечи — тяжело, до треска в позвоночнике, но своя ноша не тянет.

О том, что он оставил на поляне не просто тело, а запал для пороховой бочки, которая уничтожит обе деревни, он не думал. Он думал о том, как отец похлопает его по плечу за добычу.

***

Вечер в "Орлином Утесе" был тихим. Дым очагов поднимался столбами в безветренное небо. Староста Ярополк сидел у огня, глядя, как сын разделывает тушу. — Добрая добыча, — буркнул он. — Стрела чья была? Рана-то широкая, от наконечника листовидного. А у тебя шилобойные.

Борислав, вырезавший печень, замер на секунду. — Моя стрела, батя. Я добил ножом. Он помолчал и добавил, глядя на окровавленные руки: — Там в лесу жабренок крутился. Из Пади. Хотел украсть. Ярополк поднял тяжелый взгляд. — И где он теперь? — В лесу остался. Спать лег. Надолго.

Старик медленно отложил точильный камень. Он не закричал. Не схватился за голову. Он знал, что этот день настанет. — Дурак ты, Борька, — глухо сказал он. — Ох, и дурак. Мясо мы съедим за неделю. А кровь нам расхлебывать до весны. Они найдут его. Завтра же найдут.

— Пусть ищут, — огрызнулся сын. — Мы на Утесе. У нас стены. Пускай сунутся снизу — камнями закидаем. Давно пора им показать, кто хозяин на реке.

Ярополк подошел к окну, затянутому бычьим пузырем. Сквозь мутную пленку он видел огни за рекой. Там, в "Бобровой Пади", тоже жили люди. Жили и ненавидели. — Стены... — прошептал староста. — Стены хороши, когда враг один. А когда вражда глаза застилает, спину некому прикрыть.

Где-то далеко в ночном лесу завыл волк. А может, и не волк. Древний механизм кровной мести, запущенный ударом ножа, начал раскручивать свои шестеренки. Утром на левом берегу завоют бабы. А вечером заполыхает огонь. И в этом огне никто не заметит теней, скользящих по опушке леса. Теней людей, у которых не было дома, но были мечи и дикий, волчий голод.

Круг Мести

Первая стрела с горящей паклей прилетела в Бобровую Падь не в разгар ночи, а в самых серых предрассветных сумерках, когда сон самый глубокий. Она беззвучно описала дугу и воткнулась в соломенную крышу крайнего овина, набитого не обмолоченным льном. Огонь занялся неохотно, словно тоже хотел спать, но льняное масло — пища жадная. Через минуту пламя загудело.

Проснулись от криков петухов и треска горящего дерева. Жители Пади высыпали на улицу в одном исподнем. Бабы голосили, хватаясь за ведра. Мужики с вилами бестолково метались, пытаясь сбить огонь, который уже перекинулся на амбар. — Утес! — закричал кто-то, указывая на туманную реку. — Это Утес поджег! Убийцы!

Староста Пади, кряжистый мужик по имени Драган, стоял посреди хаоса, сжимая в руке телогрейку сына Мико, которую нашли в лесу — окровавленную и порезанную. — Воды! Лейте воду, ироды! — ревел он. — Не дайте зерну сгореть!

Амбар отстоять не удалось. Запах горелого хлеба смешался с туманом. Это был самый страшный запах для крестьянина — запах голода. Когда дым рассеялся, Драган собрал совет прямо на пепелище. Лица мужиков были черными от копоти и ненависти. — Они убили моего сына, — глухо сказал Драган. — А теперь хотят нас голодом выморить. Они начали войну не по правилам. Овин жечь — последнее дело. — Так что делать, староста? — спросил кузнец Неждан, огромный и угрюмый. — Идти штурмом? У них частокол высокий, побьют нас камнями. — Нет, — Драган сузил глаза. — Огонь за огонь. Но мы ударим больнее. Мы ударим в брюхо.

***

Следующая ночь была безлунной. Трое из Пади, лучшие пловцы, переплыли ледяную осеннюю реку, держа узелки над головой. Они не пошли жечь. Это было бы слишком заметно на высоком утесе. Они поползли к единственному колодцу, который поил "Орлиный Утес" — глубокому ключу у подножия холма, к которому женщины спускались каждое утро.

В узелках была не ядовитая трава. Трава выветривается. Там было кое-что похуже. Тухлая собачатина, выдержанная в навозной жиже. Биологическое оружие древности. С мерзким всплеском пакеты упали в черную воду. — Пейте, соколы, — прошептал диверсант, сплевывая в колодец напоследок.

Утро в Утесе началось не с пожара, а с рвоты. Первыми заболели дети. Животы скрутило судорогой, жар, понос. К обеду слегли старики. Вода, которую считали даром земли, стала ядом. Староста Ярополк смотрел на мутную жижу в ведре. Он понимал, что произошло. — Трупы кинули, — констатировал он. — Колодец теперь чистить неделю. А воду брать — из реки, под стрелами этих болотных крыс.

Так начался "Круг Мести". Охота была забыта. Рыбалка была забыта. Вместо того чтобы делать запасы на зиму, сушить грибы и солить мясо, мужчины обеих деревень играли в войну. Это была не битва армий. Это была грязная, подлая грызня.

В лесу расставили капканы. Но не на зверя, а на человека. Грибники и бабы, пошедшие за хворостом, возвращались с пробитыми ногами или не возвращались вовсе. На опушках сидели «дозоры» — по два-три мужика с топорами, дрожащие от холода и страха. Они шарахались от каждого шороха, готовые зарубить хоть зайца, хоть соседа.

— Батя, давай на них навалимся всей силой! — горячился Борислав (тот самый, что убил Мико). — Перебьем и дело с концом! — Дурак, — отвечал Ярополк, глядя на пустой стол. — У нас половина мужиков дрыщет от гнилой воды. А другая половина боится нос высунуть. Кто воевать будет? Бабы?

Поля стояли неубранными. Зерно, перезревшее, осыпалось на землю. Репа гнила в бороздах под осенними дождями. Никто не решался выйти в поле — открытое пространство простреливалось из луков с обоих берегов. По ночам слышался плач голодных детей. В Пади ели остатки сгоревшего зерна, смешанные с золой. В Утесе пили кипяченую дождевую воду и варили кору.

— Надо мириться, — робко предложила жена Драгана, баюкая больного внука. — Мириться? — взревел Драган. — С детоубийцами? Я лучше землю грызть буду, но не поклонюсь!

Это было безумие. Коллективное самоубийство, растянутое во времени. Они ослабли. Взгляд у мужчин стал тусклым, затравленным. Собаки, которых нечем было кормить, разбежались или были съедены. Деревни, которые веками стояли крепко, как дубы, превратились в гнилые пни. Изнутри их точил червь ненависти. Снаружи их добивал голод.

Они перестали выставлять дальние дозоры. «Кто к нам придет? Кому мы нужны, нищие и больные?» — думали они. Весь их мир сжался до узкой полоски реки, где сидел Враг. Они не смотрели на лес. А Лес смотрел на них.

На холме, в километре от Утеса, в густом ельнике, сидел человек. На нем была кольчуга, ржавая, но крепкая. На плечах — плащ из шкуры медведя. Его звали Рагнар. Он жевал вяленое мясо (не собачатину, а добрую говядину, отнятую у торгового обоза) и наблюдал за суетой внизу. Он видел дым. Слышал крики. Видел, как крестьяне ползают по грязи, боясь поднять голову.

— Глупые овцы, — усмехнулся Рагнар, вытирая жир с губ. — Они сами себя постригли. Нам осталось только шкуру снять. К нему подошел другой разбойник, с кривым носом и сарматской татуировкой на щеке. — Командир, там тихо. Они с голоду пухнут. Брать будем? — Будем, — кивнул Рагнар. — Но не сейчас. Пусть еще пару дней кровь пустят. Пусть устанут так, что топор поднять не смогут. Волки не торопятся. Волки ждут, когда лось упадет на колени.

Он откусил еще кусок мяса. Внизу, в долине, люди продолжали убивать друг друга из-за забытых обид, не замечая, что нож мясника уже занесен над их шеями.

Глаза из леса

Лес умел хранить секреты, но запах десяти немытых мужских тел скрыть было трудно. К счастью для этих десятерых, ветер дул с реки, унося их дух в чащу, где обитали только медведи да лешие.

Рагнар сидел на поваленном стволе векового дуба, который буря вывернула с корнем еще при прадедах нынешних вождей. С этой точки, скрытой лапником елей, открывался идеальный вид на муравьиную возню в долине.

Он был не стар, но его лицо напоминало старую кожаную подошву — всё в трещинах морщин и белых штрихах шрамов. Один глаз чуть косил — память о ударе кистенем под Виндобоной. Рагнар не был ни римлянином, ни германцем, ни сарматом. Он был псом войны. Он родился где-то в Скандинавии, юность провел, гребя на ладье данов, зрелость — в наемных когортах Рима, охраняя границы, которые сам же презирал. Когда Рим перестал платить серебром и начал платить обещаниями, Рагнар забрал свою плату сам — вырезав палатку интенданта — и ушел в леса.

— Долго они еще будут плясать? — проворчал голос за его спиной.

Это был Батраз. Осетин-алан, с выбритым черепом и татуировкой змеи на шее. Он точил кинжал, монотонно проводя камнем по стали: шшик-шшик-шшик. Звук действовал на нервы, но Рагнар терпел. Батраз был лучшим разведчиком в этой дыре.

— Пусть пляшут, — Рагнар сплюнул жесткую жилку вяленого мяса. — Чем больше они машут топорами сейчас, тем меньше сил у них будет поднять руки, когда мы придем.

Он обернулся к лагерю. «Лагерем» это можно было назвать с натяжкой. Просто яма в овраге, где пятнадцать мужчин грелись друг об друга и о небольшой бездымный костер. Сброд. Пена, которую война выплеснула на берег.

Вот Гунтер и Клаус. Два брата-германца из племени Херусков. Огромные, рыжие, тупые как валуны, но послушные. Они дезертировали из вспомогательного легиона, прихватив с собой лорики хамата (кольчуги) и привычку рубить все, что ниже их ростом. Вот Ждан. Местный, славянин. Убил своего отца по пьяни, сбежал в лес и прибился к стае. Он знает тропы. Он знает язык. Он ненавидит своих бывших соплеменников сильнее, чем чужаков. Вот Скорпион. Никто не знал его имени. Бывший гладиатор из Дакии? Или беглый раб с галер? Он был покрыт шрамами от кнута, молчал и умел убивать голыми руками.

Всего пятнадцать. Против двух деревень, где было под сотню мужиков. Математика самоубийц? Нет. Математика волков.

— Гляди, — Рагнар указал грязным ногтем вниз. — Видишь, у того сарая? Двое из Утеса караулят. Спят на ходу. Топоры валяются в траве. А вон, за рекой, бабы воду из лужи черпают, потому что к реке боятся подойти.

Батраз ухмыльнулся, пробуя лезвие пальцем. — Овцы. — Хуже. Овцы сбиваются в кучу, когда видят волка. А эти... Они кусают друг друга за задницы, пока мы точим ножи.

Для Рагнара крестьяне внизу не были людьми. Это был «ресурс». Как грибы в лесу. Они вырастили зерно, выкормили свиней, наткали полотна. Но они не заслужили владеть этим, потому что забыли главный закон: железо важнее хлеба. У Рагнара не было бога. Тор? Марс? Перун? Чушь для дураков. Его богом была Дисциплина. Его пятнадцать головорезов не пили, пока он не разрешит. Они спали вповалку, но вскакивали от щелчка пальцев с оружием в руках. Они умели держать строй — римскую «стену щитов» — даже в буреломе. Крестьяне с вилами против профессионалов, прошедших мясорубку Империи? Это будет не бой. Это будет забой скота.

— Клаус! — негромко позвал Рагнар. Один из германцев поднял лохматую голову. — Проверь тетивы. Влажно сегодня. Если у кого жила лопнет в бою — сам кишки выпущу на замену. — Яволь, командир, — буркнул верзила, проверяя натяжение тяжелого лука.

Ждан, сидевший у огня и обжаривающий крысу (с едой было туго, это мотивировало лучше любых речей), поднял глаза: — А бабы? — Бабы будут, — кивнул Рагнар. — Но потом. Сначала дело.

Он снова посмотрел вниз. В деревне "Орлиный Утес" кого-то хоронили. Женский плач долетал даже сюда, на вершину холма. Смерть уже ходила там, внизу, готовя для них стол. Эти люди ослабили друг друга. Отравили воду. Сожгли защиту. Они сами открыли ворота, просто еще не поняли этого.

— Ждем ночи, — решил Рагнар. — Ночи темные, новолуние. Ждан поведет к Утесу с тыла, там, где частокол прогнил. Гунтер, Клаус — на вас ворота. Подпираем колами, чтобы не выбежали сразу. — А Падь? — спросил Батраз. — А Падь подождет до утра. Пусть смотрят, как горят соседи. Может, еще и помогут нам тушить... своей кровью.

Рагнар вынул из ножен меч. Это был римский гладиус, короткий, функциональный, лишенный украшений. Сталь была темной, матовой, чтобы не блестела на луне. — Готовьтесь, псы. Завтра мы будем есть свинину и спать на перинах. А они будут кормить червей.

Глаза из леса закрылись на секунду, чтобы отдохнуть перед резней. В лесу стало тихо. Только внизу, у реки, две деревни продолжали свой безумный, самоубийственный танец вражды, не зная, что музыка уже кончилась.

Ночь длинных ножей

Самой страшной была тишина. Не та, что стоит в пустой церкви, а тяжелая, ватная тишина спящего в напряжении поселка. «Орлиный Утес» спал вполглаза. Дозоры мерзли у реки, вглядываясь в туманную полосу воды, ожидая, что подлые «жабы» снова поплывут с ядом или факелами. Они смотрели вниз. Никто не смотрел назад, в лес.

Рагнар поднял кулак. Жест был виден в бледном свете звезд лишь на мгновение, но отряд замер. Они стояли у самого частокола с тыльной стороны. Там, где бревна подгнили и покосились, где хозяева поленились заменить труху, занятые склоками. Ждан, предатель из местных, указал на узкую щель. — Здесь свиньи пролезают, — шепнул он. — И мы пролезем.

Первым пошел Скорпион. Беззвучный, как змея. В его руке тускло блеснул кривой кинжал. За стеной послышался шорох, похожий на вздох ветра. Часовой — сонный парень в тулупе — даже не понял, что умер. Удар в основание черепа, мгновенный паралич, рука, зажимающая рот. Тело мягко осело в грязь.

Рагнар проскользнул следом. Деревня открылась перед ними, как незащищенное брюхо. Избы стояли тесно. Соломенные крыши свисали низко, сухие, как порох. Люди экономили дрова, обкладывая завалинки сеном. Идеальное топливище.

— Четыре угла, — прошептал Рагнар. — Ганс, Клаус — левая сторона. Ждан, Батраз — правая. Факелы не зажигать, пока не займете позиции. Увидите искру — бейте.

Разбойники, профессиональные убийцы, для которых ночная резня была рутиной, растеклись по темным улицам. Они не лязгали оружием. Они двигались, прижимаясь к стенам сараев, обходя пятна света. Им не нужно было драться. Им нужно было создать Ад.

Прошло пять минут. Рагнар стоял у дома Старосты Ярополка. Он достал кресало. Сухая пакля, пропитанная жиром, вспыхнула мгновенно. Рагнар швырнул огненный ком прямо под крышу. Пламя лизнуло солому, радостно затрещало и рванулось вверх. В ту же секунду вспыхнули огоньки с трех других сторон деревни.

— ПОДЪЕМ!!! — заорал Рагнар голосом, от которого лошади приседают на задние ноги. — ГОРИМ!!!

Крик разбил сон. Деревня взорвалась паникой. Люди выбегали на улицу в чем мать родила. Они видели огонь. Их первый инстинкт — спасать, тащить ведра, выводить скот. Они не брали топоры. Они хватали детей и баулы с добром. Они думали, это пожар. Случайность. Или диверсия соседей.