Агроном. Железо и Известь
Они не знали, что на пороге каждого третьего дома уже стоит тень с мечом.
— Руби! — рявкнул Клаус, взмахнув топором. Первый крестьянин, выбежавший с ведром, получил лезвие в грудь. Он упал без звука, обливаясь водой и кровью. Резня началась.
Это была не битва. В битве есть две стороны. Здесь была бойня. Волки ворвались в овчарню. Разбойники действовали парами. Один бьет выбегающего, второй страхует. Мужики, спросонья, ослепленные огнем и дымом, метались по дворам. Они кричали имена жен, звали на помощь. Их резали. Холодно, экономно. Удар под ребро, шаг в сторону. Следующий.
Староста Ярополк выбил ногой дверь горящей избы. Он выскочил на крыльцо, держа в руке старый меч. Его седая борода развевалась на горячем ветру. Он увидел Рагнара. Человека в железной чешуе, который стоял посреди ада и улыбался. — Соседи! — взревел Ярополк. — Бейте гадов! Они с тыла зашли!
Староста кинулся в атаку. Он был крепок для своих лет, но он был крестьянином. Рагнар даже не вынул руки из-за пояса. Он просто чуть отклонился. Скорпион, тенью возникший за спиной Ярополка, перерезал ему сухожилие под коленом. Старик рухнул. Меч выпал из ослабевшей руки. Рагнар подошел и наступил сапогом ему на грудь.
— Не соседи, старик, — сказал он спокойно, глядя, как к горлу Ярополка приставляют нож. — Гости.
С другой стороны улицы донесся вой. Борислав, охотник, тот самый, что начал эту войну, выпрыгнул из окна своего горящего дома. Он держал рогатину. Он успел понять, что происходит. — Батя! — заорал он, видя поверженного отца. Борислав рванулся вперед, насаживая на рогатину одного из наемников (тот зазевался, грабя труп). Наемник захрипел, умирая. — Крови!!! — ревел Борислав, круша всё вокруг себя в припадке берсерка.
Но против лома нет приема, если нет приема. Батраз метнул аркан. Веревка обвила шею Борислава. Аланский наездник, знающий толк в ловле людей, дернул. Борислав упал, хрипя и хватаясь за горло. Ждан тут же прыгнул сверху, оглушив его рукоятью топора. — Этот крепкий, — оценил Ждан. — На рудниках дорого купят. Вяжи.
Огонь пожирал деревню. Крыши рушились, поднимая снопы искр в черное небо. Запах горелого мяса — свиного и человеческого — был невыносим. Крики затихали. Оставался только плач женщин и треск дерева. Остатки защитников, согнанные в кучу у единственного уцелевшего колодца, бросали вилы и падали на колени. Они были измотаны неделями голода и страха перед соседями. У них не было сил драться с профессионалами.
Рагнар прошелся вдоль строя перепуганных, плачущих людей. Огонь плясал в его глазах. Он увидел старика Ярополка, которому вязали руки. — Мы ждали их с реки... — шептал староста разбитыми губами, глядя на горящий Утес. — Мы смотрели на воду... Мы выставили посты там...
Рагнар рассмеялся. Это был лающий, отрывистый смех, похожий на кашель. Он наклонился к лицу поверженного вождя. — Вы смотрели на реку, потому что там были ваши враги по глупости. А смерть — она как воздух. Она везде. Она заходит в спину, пока ты грозишь кулаком зеркалу.
Он выпрямился и махнул рукой в сторону пылающих домов. — Заканчивайте. Мужиков, кто цел — в колодки. Баб — в круг. Детей не трогать, пока сами не сдохнут. Он повернулся к другому берегу реки, где, как он знал, жители "Бобровой Пади" уже проснулись и видели зарево. — А теперь... пусть вторые порадуются. Пусть думают, что боги покарали вас. Они откроют ворота сами.
В ночи, озаренной пламенем уничтоженного рода, Рагнар выглядел как демон, пришедший собрать жатву глупости. "Ночь длинных ножей" только начиналась.
Падение Пади
Зарево над "Орлиным Утесом" было похоже на рассвет, взошедший не с той стороны света и слишком рано. Огненный столб рвал ночное небо, отражаясь в черной воде реки дрожащими, кровавыми полосами. Искры летели через воду, как светлячки, но тонули, не долетая до левого берега.
Жители "Бобровой Пади" не спали. Вдоль низкого частокола, прилипнув лицами к щелям, стояла почти вся деревня. Мужики в накинутых на плечи овчинах, бабы, закутанные в платки, дети, выглядывающие из-за материнских юбок. Их лица, освещенные отблесками далекого пожара, выражали не ужас. Не сочувствие. Не желание помочь. На них была написана чистая, незамутненная, мстительная радость.
— Горят! — сипло выкрикнул Драган, староста Пади. Он стоял на смотровой вышке, сжимая в руке кружку с брагой. — Глядите! Крыша Ярополка рухнула! Справедливость есть!
По толпе прошел гул одобрения. Кто-то свистнул. Кто-то захохотал. — Так им и надо, супостатам! — Боги услышали! Перун молнию кинул! — Нажрались, гады, нашей водой гнилой! Получили!
Никому в голову не пришло, что это могли быть чужаки. В их маленьком мире существовало только две стороны: "Мы" и "Они". Если "Они" горят, значит, победили "Мы" (или наши боги). Других вариантов уравнение ненависти не предусматривало.
— Наливай! — крикнула жена кузнеца Неждана, дородная баба, которая еще вчера плакала от страха. Сейчас её глаза горели лихорадкой. — Праздник нынче! Ворога не стало!
Бочки выкатили прямо на улицу. Осада кончилась. Блокада снята огнем. Драган, пьяный от зрелища чужой беды больше, чем от меда, махнул рукой стражникам у ворот. — Открывай! Пусть видят, что мы не боимся! Пусть смотрят с того берега, как мы гуляем на их поминках! Воздух нужен! Дышать хочу!
Тяжелые ворота со скрипом поползли в стороны. Засовы упали. Бревна, подпиравшие створки, отбросили в грязь. "Бобровая Падь" распахнула свое нутро навстречу ночи и реке. Навстречу победе, которая была призраком.
Люди высыпали на берег. Они пели срамные частушки, грозя кулаками горящему утесу. — Эй, Ярополк! — орал Драган, размахивая топором. — Тепло тебе, старый хрыч? Приходи греться!
Они пили. Они обнимались. Они были счастливы. Это была эйфория выживших, которые думали, что пережили чуму, тогда как чума просто переоделась.
***
На середине реки было тихо. Туман, который всегда стелился здесь плотным слоем, скрывал все, что было ниже уровня глаз стоящего человека. В этом тумане скользили тени. Их было пятнадцать. Они не плыли в лодках — лодки скрипят уключинами. Они шли вброд, там, где река делала перекат. Ледяная вода доходила им по грудь. Они держали оружие и щиты над головами. В зубах у многих были зажаты ножи.
Рагнар шел первым. Он слышал пьяный ор на берегу. Слышал песни. Видел распахнутые ворота, освещенные факелами. В его груди не было злорадства. Только холодное презрение профессионала. "Идиоты," — подумал он. — "Они сами накрыли на стол. Нам даже стучаться не надо."
Вода была обжигающе холодной, но адреналин согревал. Они вышли на берег в сотне шагов от празднующей толпы, скрытые кустами ивняка. — Оружие к бою, — прошептал Рагнар. — Клин. Клаус, Гунтер — острие. Батраз, Ждан — фланги. Резать всех, кто с железом. Баб глушить.
— Пошли.
***
Первым их заметил пастушонок, отбежавший к кустам по нужде. Он увидел, как из тумана вырастают гигантские, мокрые фигуры в железе. Мальчишка открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле. Страх парализовал его. Он просто стоял и смотрел, как Смерть выходит из воды. Гунтер, проходя мимо, даже не замедлил шаг. Он просто двинул парня кулаком в висок, и тот упал в траву без сознания.
Они вошли в толпу как нож в масло. Люди, пившие за победу, сначала не поняли. Они подумали, что это кто-то из своих перепил и начал буянить. Но когда голова веселого гармониста, игравшего на дудке, вдруг отлетела в сторону, а струя крови ударила в костер, музыка оборвалась.
Визг. Этот звук был страшнее любого пожара. Визг сотен глоток, осознавших ужас. — Чужие!!!
Мужики похватались за топоры, но было поздно. Разбойники не давали шанса собраться. Они работали "тройками". Германцы врубались в толпу с двухручными мечами, расчищая пространство. За ними шли легкие бойцы, добивая и оглушая. Это была не битва. Это был забой скота на скотобойне.
Староста Драган выронил кружку. Он стоял, глядя на Рагнара, который шел к нему, перешагивая через тела. Драган был сильным мужиком. Он мог завалить быка. Но он никогда не видел человека, чьи глаза были такими пустыми и страшными. — Кто вы... — прошептал он. — Мы же... мы же победили...
Рагнар не ответил. Он ударил щитом. Удар римского скутума в лицо ломает нос и выбивает дух. Драган рухнул на колени. Рагнар пнул его в грудь, опрокидывая навзничь. — Победители, — сплюнул он. — Победители смотрят по сторонам, а не в кружку.
Кузнец Неждан, единственный, кто не был пьян, попытался организовать оборону. — К кузне! — заорал он, хватая огромный молот. — Мужики, спина к спине! Вокруг него сбились человек десять. Они ощетинились вилами и ножами. Это был единственный островок сопротивления.
Рагнар оценил ситуацию. Штурмовать кузнеца с молотом — потерять бойца. Нерационально. — Батраз! — крикнул он. Алан с татуировкой змеи кивнул. Он не полез в ближний бой. Он достал аркан. И пока Гунтер отвлекал кузнеца ложными выпадами, Батраз метнул петлю. Веревка обвила ногу Неждана. Рывок. Кузнец рухнул, молот выпал из рук. Остальных, лишенных лидера, добили за минуту.
К рассвету в "Бобровой Пади" стало тихо. Дома не подожгли — Рагнар запретил. ("Нам тут зимовать"). Но улицы были красными. Выживших согнали в загон для скота. Взгляд у пленников был безумным. Они все еще не могли поверить. Час назад они пили за гибель врагов. Они смеялись над чужим пожаром. А теперь они сами сидели в грязи, связанные, избитые, лишенные всего.
Рагнар подошел к плетню, за которым сидел Драган. Староста был избит до неузнаваемости, но жив. — Ну что, сосед, — усмехнулся Рагнар, вытирая меч о полу его кафтана. — Видел зарево? Красиво горело? Драган поднял на него заплывший глаз. — За что? — прохрипел он. — Мы же вам ничего не сделали... — Вот именно, — Рагнар наклонился к самому его уху. — Вы ничего не сделали. Вы просто радовались чужой беде. А беда не любит, когда над ней смеются. Она приходит в гости.
Он выпрямился. — Подъем! Всех, кто может ходить, вязать в цепочку. Старика (Драгана) — к столбу. Пусть повисит, подумает о превратностях судьбы. Он посмотрел на туманную реку, где на другом берегу догорали угольки "Орлиного Утеса". — Хорошая работа, — сказал он своим волкам. — Две стаи перегрызли друг другу глотки, а мясо досталось нам. Урок анатомии закончен. Готовьте ошейники. У нас много товара.
Пепел и Ошейники
Утро на пепелище не приносит облегчения. Оно лишь показывает масштаб катастрофы в серых, безжалостных тонах.
Рассвет над "Бобровой Падью" встал тусклый, затянутый дымной пеленой. Дома, которые еще вчера были теплыми очагами, теперь представляли собой черные скелеты печных труб и груды тлеющих бревен. В воздухе висела тишина, прерываемая лишь редкими всхлипами. Громко плакать никто не смел — за громкий звук тут же следовал удар древком копья.
Люди сидели в грязи, на том самом месте, где еще вечером плясали под гармонь. Теперь это был загон. Периметр охраняли псы Рагнара — злые, невыспавшиеся, с мечами наголо.
Рагнар шел вдоль рядов пленных. В его руках был тонкий ивовый прут, которым он постукивал по голенищу сапога. Он чувствовал себя купцом на богатой ярмарке. Он останавливался, поднимал чье-то лицо за подбородок прутом, вглядывался. — Зубы гнилые, но спина широкая. В каменоломню пойдет... — бормотал он. — Эту — грекам, для кухни. У нее руки прямые. А вот эта... — он задержался у молодой девки, разорвав ворот её рубахи. — Эта в шатер пойдет. Мясом торговать лицом надо.
Женщины жались друг к другу, прикрывая детей полами рваной одежды. Мужчины, те немногие, кто выжил (кузнец Неждан, пара охотников), сидели связанные, с разбитыми лицами, и смотрели в землю. В их глазах была пустота. Сломленность. Они видели, как убивали их сыновей, и ничего не смогли сделать.
Рагнар дошел до края толпы. Там сбились в кучу старики. Староста Ярополк с "Орлиного Утеса" (притащенный с того берега) и избитый Драган из "Пади" сидели рядом. Враги, чья ненависть спалила два рода, теперь грели друг другу бока. У обоих бороды были в запекшейся крови.
Рагнар брезгливо сморщился. — Балласт, — бросил он коротко. — Эти не дойдут. А если дойдут — никто не купит. Старое мясо жесткое, работать не может, а жрать просит.
Он повернулся к Гунтеру. — Лишние рты — в расход. Старики замерли. Одна бабка запричитала, хватаясь за ногу внучки. — Не троньте! Я еще крепкая! Я прясть могу! Рагнар ударил её сапогом в плечо, отшвыривая в грязь. — Веревки поберегите, — скомандовал он деловито. — Они и так по дороге сдохнут, зачем товарный вид портить? К реке их.
Наемники, скалясь, начали выдергивать стариков из толпы. Тех, кто не мог идти, тащили волоком. Дети начали кричать, пытаясь удержать бабушек и дедов, но удары плашмя мечом быстро загнали их обратно.
Процессия смертников двинулась к воде. Туман еще стоял над рекой, холодной и быстрой. — Раздевайтесь, — приказал Ждан, предатель из местных. Ему нужна была одежда. Овчины, сапоги, пояса. Старики дрожащими руками снимали последнее. Ярополк посмотрел на Драгана. Впервые за сорок лет они посмотрели друг другу в глаза без ненависти. Там был только ужас. — Прости, сосед, — прошамкал Драган беззубым ртом. — Бог простит, — ответил Ярополк.
Их не стали рубить. Зачем тупить мечи? Их просто столкнули с крутого яра. В ледяную воду. Всплески. Глухие удары тел о воду. И течение подхватило их, унося прочь, как осенние листья. Никто не выплыл. Связанные возрастом и бессилием, они пошли на дно, освобождая место в пищевой цепи для сильных.
Рагнар даже не обернулся на звук всплесков. Он подошел к оставшейся группе — молодым, крепким, перепуганным. В его руке была связка веревок с петлями-удавками. — А теперь — одеваться, — сказал он, улыбаясь той улыбкой, от которой стыла кровь. — Только вместо бус у вас будут веревки. Греки любят славянский товар. Вы теперь не люди Утеса и не люди Пади. Вы — звенящее золото в моем кошеле. И если кто-то из вас упадет по дороге — я перережу ему глотки, чтобы не тащить.
Он кинул веревку кузнецу Неждану. — Вяжи остальных. Сам. Чтобы крепко было. Иначе я твоей жене пальцы по одному ломать буду. Неждан, сжав зубы так, что они скрипнули, взял веревку. Воля была сломлена. Жизнь превратилась в товар.
Рабство в лесу
Лагерь разбойников расположился на пепелище «Бобровой Пади». Часть изб уцелела, их подлатали на скорую руку — рабский труд дешев. Но самих рабов в дома не пускали. Их место было в выкопанных землянках-ямах, накрытых лапником. Это был ад, созданный руками человека.
Земляной пол был ледяным. Теснота такая, что спать можно было только сидя или бок о бок, согревая друг друга теплом истощенных тел. Вонь немытых тел, болезни и страха пропитала каждый комок земли. Их кормили раз в день. Баланда из зерна (украденного у них же), иногда — кости, которые обглодали псы.
Работали от рассвета до заката. Таскали бревна для частокола — Рагнар строил "Волчью Яму", укрепленную базу. Копали ров. Женщины стирали окровавленную одежду убийц своих мужей, готовили еду, терпели насилие. Если кто-то падал от бессилия, надсмотрщик Скорпион бил бичом. Если падал второй раз — его просто не кормили.
Но самым страшным был не голод. Самым страшным была Веревка. Чтобы сэкономить кандалы (железо дорогое), их связывали «цепями». Пять-шесть человек за шеи или за руки. Ирония судьбы сыграла злую шутку: на одной веревке теперь сидели те, кто еще неделю назад готов был перегрызть друг другу горло.
В углу ямы, дрожа от пронизывающего сквозняка, сидел Светлан — молодой парень из "Утеса". Ему повезло: его не убили, потому что он был жилистым и быстрым. Рагнар приметил его как "бегуна" или носильщика. Спиной к нему, связанная той же пеньковой веревкой, сидела Влада — девка из "Пади". Неделю назад Светлан кинул камнем в её брата, когда тот ловил рыбу на "их" берегу. Влада тогда кричала проклятия и желала всему "Утесу" сдохнуть.
Теперь они делили один глоток воды на двоих.
— Холодно... — прошептала Влада. Зубы у нее стучали. На ней была только одна рваная рубаха. Светлан завозился. Ему было не легче, но на нем сохранился огрызок овчины. Он молча сдвинулся, натягивая край вонючей, но теплой шкуры ей на плечи. Влада вздрогнула, но не отодвинулась. Раньше она бы плюнула в него. Сейчас она прижалась спиной к его спине, пытаясь украсть немного тепла.
— Моего брата они... — тихо сказала она. — У ворот положили. Сразу. — Моего отца сожгли в избе, — отозвался Светлан. Его голос был сухим, выгоревшим. Слезы кончились три дня назад.
Они помолчали. Сверху доносился пьяный хохот бандитов. Там ели жареное мясо. Здесь ели тоску.
— Помнишь... — Влада говорила едва слышно, чтобы не разбудить Скорпиона, который дремал у выхода. — Помнишь, как ваш Ярополк орал, что мы воду травим? — Помню. А вы кричали, что мы ваших свиней воруем. — А мы не воровали... Они сами в лес ушли. Волки их съели. — Знаю. Я их кости нашел потом.
Светлан поднял голову к узкой щели, где виднелся кусочек серого неба. — Дураки мы, Влада. Какие же мы дураки. — Почему? — Мы смотрели друг на друга через реку и точили ножи. Дед мой говорил: "Враг за рекой". Отец говорил: "Враг за рекой". И я так думал. Он сжал кулаки, и веревка натерла запястья до крови. — Мы строили заборы друг от друга. Частокол ставили, рвы рыли. А надо было не от реки забор ставить. Надо было стену вокруг всего леса ставить. Вместе.
Влада шмыгнула носом. — Если бы мы тогда... когда они только появились... Если бы наши мужики встали с вашими... Их же всего полтора десятка, Светлан! А у нас было сто мужей! Мы бы их шапками закидали! — Да. Растоптали бы. Если бы спиной к спине встали. А мы спиной друг к другу повернулись, чтобы ножом ударить. Вот они нас и взяли. По одиночке. Как щенков слепых.
Сверху в яму полетела обглоданная кость. — Жрите, свиньи! — гаркнул Ждан, хохоча. — И не болтать! А то языки отрежу!
Светлан схватил кость. На ней были остатки жил и хрящей. Он, повинуясь животному инстинкту, хотел вгрызться в нее сам. Но остановился. Он отломил хрящ и протянул Владе через плечо. — На. Жуй. — Ты сам ешь... — Ешь, дура! Тебе рожать еще. Может быть. Если выживем.
Она взяла хрящ. — Знаешь, — прошептала она, жуя жесткое мясо. — Если мы когда-нибудь выберемся... Если боги дадут шанс... Я больше никогда не назову "Утес" врагами. Никогда. — Нет больше Утеса, — глухо сказал Светлан. — И Пади нет. Есть только пепел и мы.
Он посмотрел на свои руки, черные от грязи. Впервые за эти дни в его голове, затуманенной болью, родилась не мысль о еде, а мысль о мести. И не о слепой мести соседу, а о настоящей, холодной мести тем, кто сейчас пировал наверху. — Надо бежать, Влада. Не сейчас. Потом. Но надо. Тут недалеко, говорят, есть деревня в лесу. Та, где дым белый идет. Странная деревня. Разбойники хотят и туда пойти. — Туда нельзя... — испугалась девушка. — Там колдун живет. — Лучше колдун, чем Рагнар. Если мы предупредим его... может, он даст нам нож. А если у меня будет нож... я буду знать, в чью спину его втыкать. Не в соседа. В волка.
Веревка натянулась, связывая их крепче, чем любые клятвы. Рабство в лесу учило их той мудрости, которую не смогли вбить в головы отцы: в единстве — жизнь, в розни — смерть. Поздно. Но, возможно, не для всех.
Волчья Яма
Ноябрь сковал землю серым, звонким панцирем. Первый снег выпал ночью, но не прикрыл уродство пепелища, а лишь подчеркнул его черноту. Белые хлопья на обгоревших бревнах выглядели как седина на трупе.
«Бобровая Падь» исчезла. На её месте выросла «Волчья Яма». Это уже не было местом, где живут люди. Это был укрепленный лагерь, построенный по всем правилам осадной науки, которой Рагнар научился на границах Империи. Частокол стал двойным. Ров, выкопанный рабским трудом, был утыкан на дне острыми кольями — «волчьими клыками». Избы, которые не сгорели, разобрали и переложили, превратив в низкие, приземистые казармы без окон, но с бойницами.
Жизнь здесь превратилась в монотонный, серый ад. Утро начиналось с пинка и крика: «На работы!». Мужчины — те, что еще держались на ногах, — рубили лес и таскали мерзлую глину для обваловки стен. Их руки, превратившиеся в когти, кровоточили от заноз и мороза. Инструменты были плохими, но Рагнар не жалел рабов: «Сломался человек — замени. Сломался топор — накажи кузнеца».
Кузнец Неждан, чьи пальцы неправильно срослись после пыток, ковал кандалы для своих же соседей. Он работал молча, с пугающей отрешенностью. Каждое звено цепи, которое он заклепывал, убивало часть его души. Он ковал свою тюрьму.
Еда стала навязчивой идеей. Галлюцинацией. В лагере разбойников с припасами тоже было не густо. Они рассчитывали на богатую добычу в деревнях, но много зерна сгорело при пожаре «Утеса», а скот «Пади» частично разбежался в лес. — Псам много не давать, — распорядился Рагнар в первый день снегопада. — Пузо набитое делает раба ленивым. Голод делает его послушным.
Дневная пайка сократилась до миски мутной баланды — отвара из гнилой репы и горсти отрубей. Иногда в котле плавала шкура крысы или жилы от павшей лошади. Слабые начали умирать. Первыми ушли женщины, которые отдавали свои крохи детям. Потом начали падать мужики прямо на работах. Труп не хоронили. Его просто оттаскивали в овраг, где волки (настоящие, лесные) завершали дело. Это был естественный отбор, доведенный до абсурда.
Но Рагнару было мало физического истощения. Ему нужно было сломать стержень. Ему нужны были не люди, а послушные животные, которые по команде «фас» грызли бы кого угодно.
В тот вечер мороз придавил особенно сильно. У костра, разведенного в центре загона, собралась вся банда. Они ели жареную оленину — Батраз принес добычу. Запах жареного мяса плыл над «Ямой», сводя с ума рабов, сидящих в ледяных землянках.
Рагнар подошел к краю ямы, где сидели пленники. Светлан и Влада жались друг к другу под старой рогожей. — Вылезайте! — скомандовал он. — Время ужина!
Рабов выгнали на утоптанный снег. Сотня пар глаз, полных отчаяния, смотрела на котел с баландой. Но котлов было мало. Рагнар взял черпак. Он зачерпнул гущу со дна. — Сегодня повар перестарался, — сказал он громко, усмехаясь. — Мясо кончилось. Зерна мало. На всех не хватит. Если я разделю это варево на всех поровну, вы все равно сдохнете, только медленнее. Какой в этом смысл?
Он вылил черпак на снег. Пар взвился вверх. Грязная жижа мгновенно начала остывать. Люди вскрикнули, глядя на пролитую еду, как на убитого ребенка. — Законы мира просты, — Рагнар прохаживался перед строем, играя рукоятью меча. — Сильный ест. Слабый удобряет землю. Я не хочу тащить балласт в зиму.
Он остановился перед высоким, но истощенным парнем из «Пади» по имени Горлан. Раньше это был первый силач на деревне, сейчас — кожа да кости, шатающийся на ветру. Рядом с Горланом стоял Тишка, подросток лет тринадцати, совсем прозрачный, с огромными глазами на худом лице. Он еле стоял, опираясь на плечо Горлана.
— Вот, к примеру, — Рагнар указал прутом на них. — Ты, здоровяк. Тебе нужно много еды, чтобы таскать бревна. А этот щенок... он только дышит. Он не работает. Он жрет твою долю. Горлан молчал, глядя в землю. Рагнар поставил перед ними миску. В ней лежал кусок мяса. Настоящего, красного, истекающего жиром мяса с его стола. Один этот кусок мог спасти жизнь.
— Бери, — ласково сказал Рагнар. Горлан потянулся дрожащей рукой. — Э нет, — Рагнар наступил на его руку сапогом. — Не так просто. Мясо для сильного. Докажи, что ты достоин жить. Он кивнул на Тишку. — Убей щенка. И ешь.
Повисла звенящая тишина. Слышно было только треск костра и свист ветра. Тишка отшатнулся, в ужасе глядя на Горлана. — Дядька Горлан... — пискнул он. — Мы же... вы же меня на плечах носили... на ярмарке...
Горлан поднял голову. В его глазах боролись два зверя. Человек, который помнил, как жил по совести, и Голод, который грыз желудок так, что хотелось выть. Рагнар убрал ногу. — Выбирай, мужик. Или ты сдохнешь завтра от истощения, и тебя сожрут волки. Или ты уберешь лишний рот и проживешь еще день сытым. Минута.
Клаус и Гунтер, стоявшие сзади, загоготали: — Давай, медведь! Жри! Покажи ему!
Горлан посмотрел на мясо. Запах жира ударил в ноздри, отключив кору головного мозга. Слюна заполнила рот вязкой пеной. Голод был страшнее Рагнара. Страшнее смерти. Страшнее совести. — Прости, Тишка... — прохрипел он. Голос его был похож на скрежет камней.
Он шагнул к мальчишке. Влада, наблюдавшая это из первого ряда, дернулась вперед. — Не смей! Горлан! Ты же человек! Светлан схватил её за плечи, удерживая. Ждан, стоявший рядом с дубиной, только и ждал повода ударить. — Молчи, — прошипел Светлан ей в ухо. — Молчи, иначе ляжем рядом.
Горлан схбил мальчика за горло. Не кулаком, не с размаха. Просто сжал огромные, мозолистые пальцы на тонкой шее. Тишка захрипел, царапая руки убийцы слабыми ноготками. Он бил ногами по снегу, глаза его вылезали из орбит. Горлан отвернулся. По его щекам текли грязные слезы, оставляя светлые дорожки на саже. — Прости... Прости... Есть хочу... Больно...