Хранитель Баланса

Глава 24

За пределом

«Миг – как стекло: стоит лишь прикоснуться сильнее, и он треснет, рассыпав вечность на осколки»

Омен стоял на коленях посреди пустоты, которая была абсолютным отсутствием – местом, где даже концепция цвета теряла смысл. Перед ним зияла трещина в самом основании вселенной, и это была не просто бездна или разлом в пространстве. Это была рана – глубокая, кровоточащая, из которой сочилась сама суть реальности. Края её светились мертвенным сиянием, пульсировали неровно, как умирающее сердце, и каждый пульс отдавался болью в костях Омена, в его сознании, в самой душе.

Два воина Совета – Варгон и Ксерон – стояли по обе стороны от него, раскинув руки в жесте, что был одновременно защитой и нападением. Их доспехи трещали от напряжения, металл раскалился докрасна, энергия струилась из их тел видимыми потоками, сливаясь в единый щит, что едва сдерживал расползающийся хаос.

– Ещё немного, – прохрипел Варгон, и голос его звучал так, будто каждое слово давалось ценой части жизни. – Она стабилизируется. Я чувствую.

– Нет, – ответил Ксерон, и в его обычно спокойных глазах плескался страх. – Она растёт. Формируется новая петля. Если мы отпустим хоть на секунду – этот мир рухнет к чертям, будто его никогда не существовало.

Он поднял взгляд на Омена, ища в его лице хоть какую-то надежду, хоть какой-то план.

Омен стиснул зубы так сильно, что почувствовал металлический привкус крови во рту. Он вгрызался взглядом в пространство перед собой, видя то, что другие видеть не могли – нити реальности, переплетённые, дрожащие, готовые оборваться в любой момент. Потоки энергии, что он направлял в рану, обжигали изнутри, выжигали саму суть его существа, но он не позволял себе дрогнуть, не позволял рукам опуститься.

– Мы не отпустим, – произнёс он тихо, и в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. – Ни сейчас, никогда бы то ни было.

Он направил свою силу глубже – тьму и свет в сплетении, в той хрупкой гармонии, что они с таким трудом нашли – прямо в зияющую рану мира. Пространство вокруг задрожало в ответ, сначала едва заметно, как дрожь тонкого стекла, потом сильнее, превращаясь в вой умирающей планеты, и наконец стихло, оставив после себя гулкую, звенящую тишину.

Разлом начал затягиваться. Медленно, мучительно, но, верно. Края сходились, будто чьи-то невидимые пальцы действительно зашивали ткань мира гигантской иглой. Мертвенные огни по краям потухали один за другим, пульс реальности возвращался к чему-то, отдалённо напоминающему нормальный ритм.

– Мы справились, – выдохнул Варгон, падая на одно колено. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог удержать их поднятыми. – Мы действительно справились.

– Временно, – отрезал Ксерон, и усталость в его голосе была такой, какой Омен никогда прежде не слышал от младшего брата. – Эта трещина – лишь одна из многих. Их десятки. Может, сотни. Они появляются быстрее, чем мы успеваем их залатать.

Он замолчал, и в этом молчании было больше отчаяния, чем в любых словах.

– Мы не успеем.

Омен медленно опустил взгляд, чувствуя, как что-то внутри него сжимается от этих слов. Он чувствовал – с каждым мгновением, что проводил здесь, на краю умирающих миров, расстояние между ним и Землёй росло. Не физическое расстояние, оно всегда было огромным. Расстояние другого рода – духовное, энергетическое. Его сила была связана здесь, заперта в бесконечной борьбе с распадом, и его присутствие там, на Земле, ослабевало с каждым часом. Он больше не чувствовал Нэтали так ясно, как раньше. Тёплый пульс её жизни, что всегда был для него маяком, стал слабее, отдалённым, как голос, доносящийся сквозь толщу воды.

– Она зовёт тебя? – тихо спросил Ксерон, уловив что-то в выражении лица брата.

– Нет, – ответил Омен, и голос его прозвучал глухо. – И это пугает меня ещё сильнее.

Потому что молчание могло означать только одно из двух: либо она в полном порядке и просто не нуждается в нём, либо что-то произошло, что-то настолько серьёзное, что она не может позвать. И Омен с каждой клеткой своего существа предчувствовал, что правда – второе.

Земля. Ночь.

Город, укутанный в одеяло дождя и тумана, спал, но Нэтали – нет. Сон не приходил уже вторые сутки, и она перестала его ждать. Усталость стала частью её существования, как дыхание, как биение сердца – постоянной, ноющей, но уже почти привычной. Она сидела у окна в своей квартире, обняв колени, глядя на улицы внизу, где мокрый асфальт отражал огни фар проезжающих машин, превращая их в размытые оранжевые пятна.

Она ощущала странную пустоту в груди – не физическую боль, а именно пустоту, как будто кто-то вынул оттуда что-то важное и забыл положить обратно. Мир был слишком тих. Даже ветер, что бил в окна, казался уставшим, выдохшимся, как старик, идущий последние метры до дома после долгого пути.

Нэтали поднялась резко, не в силах больше выносить эту неподвижность. Накинула куртку, схватила ключи от байка, сунула их в карман. Просто прокатиться, решила она. Проветриться. Забыться хотя бы на час, на полчаса, на десять минут – сколько получится.

Дорога увела её за город, туда, где свет фонарей постепенно гас, растворяясь в темноте, и оставались только звёзды над головой – холодные, далёкие, равнодушные к человеческим страданиям. Шлем плотно облегал голову, заглушая мир снаружи, мотор урчал под ногами ровно и успокаивающе, и мир, наконец, начал жить в спокойном ритме. На секунду ей показалось, что всё как раньше. Что можно просто ехать, просто быть собой – обычной девушкой на мотоцикле, которая мчится по ночной дороге, потому что не может уснуть.

Она не заметила машину сразу. Всё произошло так быстро, что сознание не успело обработать последовательность событий. Свет фар – слишком яркий, слепящий, бьющий прямо в глаза. Резкий, пронзительный визг тормозов. Удар – не болезненный пока, просто толчок, выбивающий дыхание. И мир перевернулся…

Время растянулось, как это бывает в моменты крайней опасности, когда каждая микросекунда ощущается как вечность. Тело Нэтали оторвалось от сиденья байка, невесомо взмыло в воздух. Байк пронёсся боком мимо, искры сыпались из-под колёс, оставляя за собой дымный след. Она летела – медленно, как во сне, как в кошмаре, где пытаешься убежать, но ноги не слушаются. Воздух свистел в ушах, сердце билось где-то в горле, и единственная мысль, что успела промелькнуть в голове: «Омен. Прости».

И в этот миг всё остановилось. Буквально.

Фары машины зависли в воздухе, превратившись в застывшие конусы света. Капли дождя повисли между небом и землёй, как крошечные хрустальные сферы, в каждой из которых отражался мир. Даже пламя искр замерло, превратившись в причудливые огненные скульптуры. Будто кто-то нажал на паузу в самой реальности.

Нэтали парила в воздухе, и это было самое странное ощущение в её жизни. Её волосы развевались вокруг головы, но не двигались – застыли в том положении, в каком их застал момент остановки. Глаза были широко открыты, зрачки расширены от страха и адреналина. Она не чувствовала боли, не чувствовала веса собственного тела, не чувствовала вообще ничего, кроме странной, всепоглощающей тишины.

И перед ней, прямо в воздухе, из пустоты, начал проявляться силуэт.

Сначала это была просто тень, потом тень обрела контуры, потом контуры стали чёткими. Женская фигура, высокая, стройная, но какая-то неправильная – пропорции были почти человеческими, но не совсем, как будто кто-то лепил человека по памяти, немного ошибаясь в деталях. Она была прозрачной, но при этом ощутимой, как холод зимним утром. Кожа её цвета бездны – такого, который видишь, когда закрываешь глаза и смотришь в темноту под веками. В глазах мерцали звёзды – настоящие звёзды, далёкие галактики, вселенные, рождающиеся и умирающие. Вокруг неё расстилалось безмолвие, такое абсолютное, что Нэтали почувствовала, как оно давит на барабанные перепонки.

– Ты… – прошептала Нэтали, и странно было то, что она не слышала собственного голоса, но знала, что произнесла слово.

– Да, – ответ отозвался не в ушах, а прямо в сознании, как будто кто-то вложил мысль прямо в её разум. – Я. Нуль. Первозданная Пустота. Та, что была до всего и будет после всего.

– Зачем ты здесь? – еле выдохнула Нэтали, и страх был таким сильным, что она почти физически ощущала его вкус на языке.

– Потому что он далеко, – просто ответила Нуль, и в её голосе не было ни злобы, ни угрозы, только констатация факта. – А я рядом. И я хочу понять.

– Понять что?

– Почему ты выбираешь боль.

Фигура протянула руку, и из её пальцев потёк туман – густой, переливающийся, внутри которого мелькали образы: войны, что потрясали миры, рождение звёзд из первобытного хаоса, падение богов, забытых даже самим временем. Всё это проплывало в тумане, как кадры из фильма, снятого на заре вселенной.

Нэтали тянулась рукой, пытаясь коснуться тумана, но пальцы проходили сквозь него, не встречая сопротивления.

– Если ты хочешь, – продолжала Нуль, и в её словах было что-то почти нежное, – я могу остановить всё. Прямо сейчас. Здесь.

– Всё? – переспросила Нэтали, и сердце ёкнуло.

– Боль. Потерю. Одиночество. Страх перед будущим, что может не наступить. Одно твоё слово – и время перестанет идти именно для тебя. Ты замрёшь в этом мгновении, там, где ещё можно дышать, где ещё есть надежда. Навсегда.

Тишина повисла между ними, плотная и тяжёлая. Капли дождя всё ещё висели в воздухе, как ноты незавершённой мелодии. Нэтали закрыла глаза, и в темноте под веками она увидела его лицо – Омена, с его тёплыми глазами, с его редкой улыбкой, с его руками, что всегда находили её в темноте.

– А он? – прошептала она, открывая глаза и встречая взгляд Нуль. – Что будет с ним?

– Он забудет, – ответила Нуль без колебаний. – Постепенно, как забывают сны. Так будет легче для него. Так будет правильнее.

Нэтали смотрела на неё долгим взглядом, и что-то внутри неё, там, где раньше была пустота, вдруг наполнилось яростью – не разрушительной, а созидательной, той яростью, что заставляет людей продолжать жить даже когда кажется, что сил больше нет.

– Нет, – произнесла она, и голос её прозвучал твёрже, увереннее, чем она сама ожидала. – Я не выбираю забвение. Я выбираю боль, если это значит, что я буду чувствовать. Я выбираю потерю, если это значит, что мне есть что терять. Я выбираю его, даже если он далеко.

Нуль замерла, и на её лице появилось выражение, которое можно было назвать удивлением. Потом она улыбнулась, и эта улыбка была одновременно древней, как сама вселенная, и удивительно человеческой.

– Интересно, – прошептала она. – Очень интересно. Может быть, в этом и есть ответ.

Она подняла руку и щёлкнула пальцами. Мир взорвался звуком, светом, движением. Время рванулось вперёд с удвоенной скоростью, как пружина, сжатая слишком сильно. Машина с оглушительным визгом пронеслась в метре от того места, где падала Нэтали, обдав её горячим воздухом и запахом горелой резины. Байк взлетел в воздух, перевернулся в замедленном полёте и ударился об металлическое ограждение с грохотом, от которого зазвенело в ушах.

Нэтали рухнула на мокрый асфальт. Сильный удар в грудь выбил весь воздух из лёгких. Голова ударилась о что-то твёрдое, и перед глазами вспыхнули искры. Боль пришла не сразу – сначала было только оглушение, шок, непонимание. А потом боль накрыла волной – острой, пронзительной, от которой захотелось закричать, но не было сил даже на крик.

Темнота надвигалась с краёв зрения, сужая мир до маленького пятна света. Последнее, что она увидела – звёзды над головой, холодные и равнодушные. Последнее, о чём подумала – его имя. И тьма поглотила её полностью.

Мир за пределом. Край умирающих вселенных.

Омен резко поднял голову, и движение было таким внезапным, таким резким, что Варгон и Ксерон вздрогнули. Его тело дрогнуло всё разом, как от удара током, и потоки энергии, что он так тщательно контролировал, сорвались, разлетелись в стороны яркими всполохами.

– Что случилось? – крикнул Варгон, пытаясь перехватить контроль над разломом, что снова начал расползаться.

– Она… – прошептал Омен, и голос его был таким, каким Варгон никогда его не слышал – сломленным, испуганным. – Её сердце… оно остановилось.

Он чувствовал это с абсолютной ясностью. Связь, что всегда была между ними – тонкая нить тепла, жизни, любви – оборвалась. Не потускнела. Не ослабла. Оборвалась.

Всё, что разделяет жизнь и смерть – это один вдох. Один удар сердца. Одно мгновение.

И иногда даже богу нужно успеть в это мгновение.

Но Омен был слишком далеко.