Клон. Арена
Никто не возразил. Гладиаторы молча разошлись по углам оружейной — затягивать ремни, проверять застежки и точить клинки о камень. От их сосредоточенности веяло жутковатой будничностью. Так в моем родном Сан-Франциско официанты работают перед началом банкета, расставляя тарелки, салфетки и столовые приборы. Только здесь вместо приборов были мечи, а вместо банкета — кровавая баня для сотни рабов.
Амфитеатр шумел словно океан на пляже Эль-Порто во время шторма. Я знал этот звук слишком хорошо — мы с отцом провели там немало выходных, и я часами лежал на песке, слушая, как ревет вода. Только здесь вместо моря бесновались десятки тысяч человек.
Из бокового прохода арена просматривалась почти целиком. Огромный овал, посыпанный мелким желтоватым песком, обнимали кольцом ярусы каменных скамей, поднимавшиеся вверх крутыми ступенями. Над ними, повыше, виднелись затянутые цветными полотнищами ложи — для богатых ценителей крови. Между секторами тянулись узкие галереи, в которых сновали разносчики с глиняными кувшинами и подносами лепешек.
Шестерых пантов, не уступающих размером земным пантерам, на которых они были очень похожи, выпустили из люков, равномерно расположенных вдоль внешнего периметра арены. Звери были голодны, они с остервенением и злостью бросались на несчастных рабов, в ужасе сгрудившихся в центре. Жертв кровавой охоты спасали лишь толстые цепи, которые удерживали огромных кошек и не давали им полной свободы.
Гладиаторы равнодушно наблюдали за происходящим на арене, а стоящие рядом снисходительно похлопывали меня по плечу. Кто-то даже сказал, что я еще привыкну — мол, в первый раз всех мутит, а потом нормально, главное не смотреть в глаза умирающим.
Я промолчал. Объяснять им, что в моем мире на школьную травлю смотрели как на преступление, а здесь травля называется «общественным развлечением», я не собирался. Эти ребята все равно бы меня не поняли.
Постепенно шум на трибунах начал стихать, и я вновь обратил взор на поверхность арены. Она была залита кровью и завалена ошметками тел несчастных рабов. Отчаянно рвущихся с поводков пантов затащили под землю, люки закрылись, и на арену высыпали уборщики и жонглеры с гимнастами. Пока первые собирали лопатами человеческие останки и грузили их в небольшие деревянные ящики, вторые подбрасывали горящие факелы, совершали акробатические трюки и всячески развлекали вмиг заскучавшую толпу.
Когда следы кровавого побоища были засыпаны свежим песком, на арене появился распорядитель игр. Он был облачен в черный плащ до щиколоток и при ходьбе опирался на витой посох. Длинные седые волосы и борода развевались на ветру и делали его похожим на волшебника Гендальфа из фильма «Властелин Колец». Если бы старик еще достал из-за пазухи серого ястреба и завернулся в плащ покрасивее, эффект был бы окончательным.
— Почтеннейшая публика, мы приветствуем вас на Арене! — маленькая фигурка согнулась в поклоне, и трибуны ответили овациями. — Сегодня вы увидите древнюю, как наш мир, историю о победе Императора Александра над предателями, желавшими погубить Империю. Воздадим же честь и хвалу доблестным воинам древности, спасшим наш мир от падения во тьму!
Распорядитель снова поклонился, развернулся и под бурные приветствия зрителей покинул арену. Из-под противоположных трибун арену начали заполнять участники представления. С одной стороны, чеканя шаг, на поле боя вышли гладиаторы в парадных доспехах, а с другой высыпала разношерстная толпа их противников. На фоне закованных в латы мечников, одетые в холщовые и кожаные лохмотья и лишенные боевой брони рабы смотрелись жалко, но это не мешало зрителям неистовствовать от восторга.
Я смотрел на эту картину из тени бокового прохода, и мне казалось, что я вижу финальный эпизод какой-то жуткой компьютерной игры. Гладиаторы шли ровной шеренгой, и солнце отражалось в их начищенных нагрудниках, превращая строй в живую серебряную ленту. Рабы передвигались как обреченное стадо: кто-то спотыкался, кто-то всхлипывал, кто-то истово что-то шептал — может быть, молитвы, может быть, имена родных, которых они уже никогда не увидят.
Разглядывая трибуны, оборванцы в панике жались друг к другу и прикрывали глаза от яркого солнечного света. Гладиаторы выстроились в шеренгу напротив. Они не размыкали строй и терпеливо ждали атаки «мятежников». Рабы, согнанные в амфитеатр с дальних границ Империи, не желали идти на верную смерть и, сгрудившись в кучу, угрюмо поглядывали на воинов. Озвученный Урсом сценарий явно нуждался в корректировке.
Я почти физически почувствовал, как меняется настроение трибун. Только что зрители были в восторге, кричали и махали платками, а уже через минуту в воздухе разлилось разочарование. Толпе не нравились оборванцы, не желающие умирать. Толпа платила за зрелище, а ее лишали этого зрелища двести немытых, перепуганных мальчишек из глухих провинций.
Трибуны сменили милость на гнев. Вместо бурных оваций чаша амфитеатра наполнилась недовольными возгласами и свистом. Рас витиевато ругался и клял идиота Урса на чем свет стоит. Когда от громкого рева толпы начали вибрировать камни, люки позади рабов открылись, и по наклонным платформам на арену вновь выбежали панты.
Какое-то время оборванцы пятились от них, выставив перед собой мечи, а затем развернулись и с отчаянными криками побежали на гладиаторов. Они врезались в защищенный щитами строй, и он подался назад. Бойцы вяло отражали неуклюжие выпады нападавших и постепенно растягивали шеренгу. Рабы обреченно ломились вперед и уже не оглядывались на бьющихся в цепях зверей.
— Мы просто актеры, понимаешь? — обратился ко мне Рас и подмигнул. — Относись к этому кровавому театру именно так, иначе свихнешься прямо посреди сражения.
— Но это — не сражение, это — избиение! — возразил я.
— Радуйся, что ты оказался на правильной стороне! — Рас положил мне на плечо тяжелую лапищу. — Скоро наш выход. Действуем согласно плана. Не высовывайся и держись рядом со мной!
Мы выбежали на арену, когда воодушевленные неожиданным успехом мятежники прижали одетых в броню воинов вплотную к каменной ограде. Нападающих было в несколько раз больше, чем обороняющихся, и это создавало ложную иллюзию перевеса в силе. Я оказался в самом центре нашего строя, в окружении трех широкоплечих воинов, и трибуны взорвались таким ревом, что у меня заложило уши.
Мы оказались на узкой полоске песка между ними и рвущимися с привязи пантами. Зрители на трибунах ревели в ожидании кровавой развязки, но мы намеренно не спешили. Как и было оговорено, я встал перед обеими группами гладиаторов и, размахивая мечом, пересказал им план атаки на мятежников. Забрало надежно скрывало мое лицо, и мне оставалось лишь надеяться, что Урс не вспомнит об этой мелочи.
Я не стоял на месте ни секунды, чтобы казалось, что зрителям казалось, что они видят выступление Императора перед верными солдатами. На самом же деле я молчал и красиво размахивал руками и поворачивал царственный профиль к разным секторам трибун, как и приказывал Рас. Дамы с подзорными трубами должны были увидеть только героическую позу и алый плюмаж.
Рас подал мне знак, я развернулся и побежал в атаку на рабов во главе объединенного отряда. Это шло вразрез с наставлениями командира, но поступить иначе мне не позволили остатки совести. Меня быстро догнали, взяли в клещи и технично задержали, пропуская вперед основную массу воинов. За схваткой я наблюдал из-за их спин, как и положено истинному монарху.
Передо мной развернулась картина, которую я, наверное, не смогу забыть до конца своих дней. Рабы поняли, что умрут несмотря на все обещания, и теперь сражались, не щадя себя и стараясь подороже продать собственную жизнь. Видимо, в этом и заключался план Урса. Для того чтобы подарить посетителям реалистичное зрелище, нужно было заставить рабов сражаться по-настоящему, а не вяло отмахиваться мечами в ожидании неизбежной смерти.
Гладиаторы играли в поддавки. Для меня это было совершенно очевидно, но зрители уже стояли на скамьях амфитеатра и болели за сражающихся как на финале Чемпионата по бейсболу. Бойцы специально пропускали удары, били нападающих кулаками, а не клинками, и мечи в ход не пускали. Они создавали кровавое шоу и добросовестно тянули время, постепенно увеличивая натиск.
Через некоторое время гладиаторы начали сражаться, не щадя противников, и уже через десять или пятнадцать минут все было кончено. Глядя на разгулявшееся пиршество смерти, я кусал губы от бессилия и клял этот мир на чем только свет стоит.
Из всех рабов в живых остался лишь один — исполнитель роли их вождя. Его поймали в сеть и подтащили ко мне на середину арены. Отчаянно извивающегося парня слегка оглушили, освободили из плена и бросили к моим ногам. Когда с него сорвали шлем, я увидел перед собой стоящего на коленях мальчишку, которого разрядили в пух и прах так же, как и меня. Вот только роль ему назначили другую.
Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Парню было не больше шестнадцати. Тонкое лицо, высокие скулы, чуть раскосые зеленые глаза, светлая, едва пробивающаяся щетина на подбородке. Доспехи на нем были такие же золоченые, как мои, только украшения попроще: вместо плюмажа на шлеме — простой алый султан, а вместо инкрустированного нагрудника — гладкий.
Я обхватил гарду ладонью и замер от ужаса. Мое сердце пустилось в галоп, тело покрылось испариной — я не был готов собственноручно казнить невиновного человека. Взгляд парня был наполнен отчаянием и мольбой, я смотрел в его зеленые глаза, а в голове звучали пророческие слова Исы: «Выбор есть всегда: либо убьешь ты, либо убьют тебя!». Обнаженный клинок моего меча казался мне безжалостным острием косы самой смерти.
От невеселых размышлений отвлекла окутавшая Арену тишина. Рас слегка толкнул меня плечом и кивком головы указал на императорскую ложу. Наместник провинции стоял у ее края, вытянув правую руку вперед. Он намеренно медлил, усиливая интригу. С трибун послышались крики: «Убей!». Сначала они звучали одиночными возгласами, но постепенно слились в непрекращающийся рев. Наконец, наместник поднял большой палец вверх, и зрители восторженно взвыли.
Я перевел взгляд с императорской ложи обратно на парня. какое я видел у нашего лабрадора Бакса в тот день, когда отец вез его в ветклинику усыплять. Тогда я плакал на заднем сиденье и обнимал собаку за шею, а Бакс смотрел на меня вот такими же глазами. И вот сегодня, в проклятом Волде, в позолоченных доспехах поддельного императора, я снова видел эти глаза. Снова — и снова я ничего не мог объяснить тому, кто на меня смотрел.
Я вздохнул с облегчением, решив, что избежал необходимости казнить пленника, и посмотрел на него. Парень, кажется, даже не понял, произошло. Видимо, в той дыре, откуда его пригнали, не учили распознавать древние знаки высочайшей милости. Выражение мольбы на скуластом лице сменилось гримасой ненависти, он выхватил кинжал из наголенника и с криком бросился на меня.
Глава 9 - Цена страха
За неделю я изучил все трещины на каменном потолке над своим ложем. Я смог бы воспроизвести их замысловатый узор с закрытыми глазами, но мыслями оставался на арене. Каждое утро я просыпался в холодном поту — мне снился один и тот же сон.
Мальчишка, играющий роль вождя мятежников, бросается на меня с кинжалом в руке, я автоматически принимаю стойку, заученную во время спаррингов с собственным двойником в тиаре, и сношу голову парня быстрым ударом меча. Она, словно тяжелый мяч, падает под ноги, а тело по инерции движется вперед и врезается в меня, заливая доспехи фонтанами крови.
Иногда сон обрывался раньше — на мгновении, когда клинок входил в шею. Иногда тянулся дольше — и тогда я успевал увидеть, как из обрубка артерии бьет тугая струя, доспехи окрашиваются в багровый цвет и песок под ногами становится черным и липким. Всегда, без единого исключения, в финале я видел зеленые глаза мальчишки и просыпался от собственного хриплого крика, словно меня вытолкнуло на поверхность из-под воды.
Сон в точности повторял все то, что произошло на арене в конце представления. Тогда, после убийства мальчишки, я впал в прострацию и в недоумении смотрел на беснующиеся от восторга трибуны и одобрительно кивнувшего наместника.
В тот момент я не понимал, что произошло. Я смотрел на отрубленную голову, прыгающую по песку, как футбольный мяч, и не верил собственным глазам. Мне казалось, что это другой человек, какой-то актер, надевший мою личину и сыгравший за меня страшную сцену. Несколько недель тренировок с двойником в тиаре превратили меня в идеально настроенный механизм: рука вскинула клинок, корпус развернулся, шаг ноги, разворот — и голова мальчишки уже катилась к моим сандалиям, оставляя за собой темную дорожку.
Уже в камере Иса объяснил мне, что поднятый вверх большой палец означает вовсе не жизнь, а смерть. Причем, способ умерщвления врага я могу выбрать сам. Палец, оттопыренный вбок, приказывает мне милосердно заколоть проигравшего в шею. Помилование же дарит лишь вытянутый вперед кулак, символизирующий меч, спрятанный в ножны.
До утреннего гонга оставалось еще несколько минут, и я с ужасом ожидал нового дня как две капли воды похожего на предыдущий. Скоро старый служитель принесет завтрак, затем явится Пот и поведет меня на арену. Будет бесконечный спарринг, а после, когда я буду выжат, как лимон, явится Иса, чтобы пообедать и поговорить со мной о высоком.
Судя по всему, старик нашел во мне благодарного слушателя и теперь каждый день ездил мне по ушам все дольше и дольше. Общение с ним обогащало меня знаниями об Империи, о ее истории и культуре, но эта информация была похожа на выхолощенные и пресные лекции нашего учителя в колледже. Я не бродил по улицам древних городов, не видел лиц их жителей, не вдыхал запахи и не общался со сверстниками, и потому рассказы старика выглядели как сборник фантастических историй о выдуманном мире.
В этих историях всегда фигурировал Император под одним и тем же — моим именем, его посланники в расшитых золотом одеждах, мятежники, сетлы и мятежники против власти Волда, и, конечно же, неизменные джамперы, спасающие мир от хаоса. Иса рассказывал, как древние мастера возводили города и Стену, как пробуждались драки и хулды, как сетлы впервые пришли из-за горизонта.
По ночам, слыша заливистый смех и сладострастные стоны, доносящиеся из камер других гладиаторов, я зажимал руками уши и пытался подавить желание присоединиться к веселым разнузданным оргиям. У меня не получалось абстрагироваться от действительности, потому что каждый день парни в оружейной делились подробностями ночных забав и вгоняли меня в краску, словно ученицу младших классов на уроке биологии.
Единственной отрадой были тренировки в тиаре. Они позволяли спрятаться от страшной, наполненной смертями реальности и окунуться в сказочный, хотя и похожий на галлюцинацию мир, в котором я сражался с самим собой. Кровь, боль и смерть в этих боях были почти настоящими и дарили настолько яркие ощущения, что они казались более реальными, чем спарринги на арене.
Мой двойник был терпелив, последователен и беспощаден. Он раз за разом ставил меня в идеальную стойку, раз за разом проводил мою руку через разучиваемые комбинации, и каждый промах оплачивался болью — настоящей, обжигающей, заставляющей хрипеть и захлебываться слюной.
Каждый урок давался все легче, движения становились все увереннее, и иногда я ловил себя на мысли, что мне нравится этот виртуальный, окрашенный в синеву мир — нравится больше, чем каменная клетка с зарешеченным окном и публикой, глазеющей на меня сквозь прутья.
Я обзавелся персональными доспехами и кличкой. Парни называли меня Сат, что означало «симпатяга». На фоне аборигенов с их уродливыми лицами я действительно выглядел красавчиком, несмотря на жуткий шрам, пересекающий мое лицо.
Кличка прилепилась ко мне намертво уже на второй день, после очередного боя, когда я с разбитой губой сидел на скамье в оружейной и пытался отдышаться. Рас подошел, прислонился плечом к деревянному столбу и, ухмыляясь, сообщил:
— Парни решили, что ты — Сат. И не отвертишься, поверь моему опыту. Кличка прирастает к гладиатору крепче, чем шрамы.
Я не стал отвертываться. Мое настоящее имя — Алекс Грин — здесь не значило ничего. Здесь я был и Лексом, и Сатом, и «джампером со спящей Сферой», и «золотом Исы». Имена менялись, и каждое из них отдаляло меня от мальчишки, который еще полгода назад играл в видеоигры на потертой кушетке в гостиной родительского дома.
Гладиаторы были дружными ребятами. Их отношения не были идеальными, но откровенная вражда или интриги отсутствовали напрочь. Иса объяснил мне, что все они высококлассные бойцы и выступают на арене либо против обычных рабов, либо против гладиаторов из иных провинций и потому поддерживают друг друга. У них есть хозяева, которые также, как Иса, зарабатывают деньги на своих вложениях в живой товар.
Раздался тягучий удар гонга и амфитеатр начал просыпаться — начался еще один день сурка. Мимо решетки прошаркал смотритель и сунул сквозь прутья поднос с завтраком. Наскоро проглотив столь необходимые организму калории, я поздоровался с Потом и двинулся вслед за ним в оружейную.
После первого спарринга он приказал самостоятельно надевать доспехи и являться на арену, но почему-то каждое утро нарушал собственное распоряжение и сопровождал меня во время всех перемещений по бесконечным темным коридорам.
Я зашел в оружейную, ответил на вялые приветствия бойцов и надел доспехи. Теперь эта скучная процедура отнимала гораздо меньше времени, чем неделю назад. Все мои движения были доведены до автоматизма, и я внимательно прислушивался к обрывкам чужих разговоров. Обычно обсуждали ночные оргии, но между отчетами о личных сексуальных рекордах проскакивали новости, которые приносили клиенты.
Самой важной была информация о том, что Волд серьезно готовился к войне. Никто не понимал лишь одного: как Империя собирается воевать с разрозненными, хотя и многочисленными отрядами сетлов. Цель военных приготовлений была очевидна только для меня — я уже два раза сталкивался с самым страшным врагом человека в этом мире.
— В столице, говорят, оружейные кузницы работают и днем, и ночью, — лениво обронил здоровенный гладиатор с бычьей шеей, застегивая ремень нагрудника. — Один из моих клиентов вчера болтал, что весь его обоз с ножами реквизировали еще на Вратах.
— Может, кто-то из наместников опять подбивает народ на мятеж, — предположил другой воин, разминая запястье. — Так бывало уже сотню раз. Императоры в столице тоже не ангелы — стянут все золото себе под трон, а потом удивляются, чего это на окраинах ножи точат.
— Дурак ты, — отозвался Рас, не глядя на собеседника, — против ушлых наместников легионы не собирают. Тут что-то покрупнее затевается.
— Откуда знаешь? — недоверчиво хмыкнул здоровяк.
— У одной из моих посетительниц муж работает в столице, — пожал плечами Рас. — Говорит, мобилизуют резервистов из трех провинций сразу. Это, парни, не на удельного князька, это на кого-то посерьезнее.
Я молча затягивал ремешок на наплечнике и слушал. Мне не нужно было гадать, против кого собирают легионы. Если Империя начала готовиться к войне с ними — значит, что-то в равновесии этого мира пошатнулось, и я, похоже, имел к этому самое непосредственное отношение.
— Ты будешь сидеть как леп перед ангом, или когда-нибудь оторвешь жопу от лавки? — спросил Пот и сплюнул на пол. — Я тебе не нянька!
— Уже готов, — нехотя процедил я и встал, опершись на меч. — Устал как собака…
— Как кто? — недоуменно переспросил тренер.
— Неважно, идем на арену!
— Брось эту учебную железку и выбери боевой клинок!
— Еще не готов, — промямлил я, чувствуя, как по спине стекают струйки вмиг выступившего холодного пота.
Одно дело биться на боевых мечах в тиаре, где каждая рана затягивается за несколько секунд, а смерть заканчивается мгновенным возрождением, и совсем другое — в реальности.
— Не волнуйся, я чту приказы Исы и постараюсь не задеть самое ценное, что у тебя есть: смазливую рожу и посиневшие яйца, — заявил Пот и громко рассмеялся собственной шутке.
Я выбрал тренировочный меч без насечек, с гладкой рукоятью — и взвесил его в руке. Лезвие оказалось чуть тяжелее, чем я привык, но в целом оружие легло в ладонь как родное. Память тела, выработанная в тиаре, сразу подобрала нужный хват, и я почти расслабился. Почти. Потому что мысль о том, что эта сталь, при малейшей ошибке Пота, войдет в мое мясо и кость, не желала отступать.
Мы вышли из раздевалки и зашагали к арене. Я крепко сжимал рукоять боевого меча и чувствовал ироничный взгляд Пота, направленный мне в спину. Он всегда двигался сзади и чуть справа от меня, будто опытный телохранитель, но я видел в этом лишь сарказм и тонкое издевательство над моим статусом раба.
Каменный коридор был наполнен утренней прохладой. По стенам тянулись копоть и потеки сырости, в углах темнели мелкие лужицы, в которых отражались тусклые огоньки факелов. Где-то в глубине амфитеатра ревели звери, гулкие отзвуки их рыков долетали до меня, искаженные эхом, и перед глазами снова вставали картины кровавых представлений.
На арене было жарко — яркое солнце больно било в глаза, а от поверхности поднималось вязкое колеблющееся марево. В спаррингах Пот всегда ставил меня против света и говорил, что я должен привыкать сражаться в худших условиях, чем соперник.
Как следует проучив меня в первом бою, старый солдат достаточно потешил свое эго и сосредоточился на моем обучении. Он показывал мне основные движения и приемы, которые полностью совпадали с изученными мной в свитке, и каждый день дрессировал меня до тех пор, пока не доводил их применение до автоматизма.
— Сат, не спи, начинаем! — ухмыльнувшись, сказал он и принял боевую стойку. — Постарайся не напороться на собственный меч!
Внутри меня всколыхнулась злость, и я атаковал первым. Пот грациозно ушел в сторону, и острие моего меча пронзило воздух. Я продолжил движение вперед и нырнул под занесенный надо мной клинок. Тяжелое лезвие просвистело слева от моего плеча, и я отбил его в развороте. Отбросив руку Пота, я снова встал перед ним с мечом, направленным в грудь.
Мои движения были лишь последовательностью комбинаций, которые выбрал мозг. Бои в тиаре проходили на огромных скоростях, и после них время, отпущенное на просчет действий в реальных сражениях, казалось бесконечным. Теоретически я уже был сильнее Пота, но меня подводило отсутствие опыта и страх. Обычный страх смерти, который заставлял совершать ошибки и досадные промахи.
Каждый раз, когда лезвие Пота со свистом проходило в нескольких сантиметрах от моей кожи, в животе ухало холодное чувство, а ладони делались мокрыми от пота. В тиаре я бы не терял уверенности — все равно бы через секунду воскрес, а здесь, на песке настоящей арены, каждое движение клинка означало возможный конец. Смерть без возможности перезагрузки, без второго шанса, без пробуждения в каменной камере в режиме респауна.
Пот снова атаковал, на этот раз быстрее. Клинок мелькнул у самых моих глаз, задел забрало шлема и обрубил кожаную тесемку, которая удерживала его на плечах. Спину прошиб холодный пот — острое лезвие вскользь коснулось моей шеи. Вот он, тот самый промах! Я отбил меч вправо, прижал его к земле и попытался выбить ногой.
Еще одна ошибка! Прием, который позволяет сломать руку противника, не сработал — Пот отбросил меч, поймал мою ногу и дернул на себя. Я со всего маха грохнулся на спину и застонал от боли, хотя она была лишь слабым подобием той, что обычно накатывала в свитке.
Песок ударил в лопатки тысячей мелких иголок. На мгновение я увидел над собой только белое слепящее небо и темный силуэт Пота, склонившегося надо мной с занесенным мечом. В голове молнией пронеслась мысль: «Все, конец, отвоевался». Но Пот не ударил. Он отступил на шаг и ждал, пока я поднимусь, со знакомой ленивой усмешкой на широком лице.
Обратное сальто в доспехах сделать почти нереально, но только не для меня. Волд подарил мне тело, возможностям которого могли бы позавидовать лучшие гимнасты Земли. Уже через несколько секунд я стоял с мечом наперевес и со страхом переводил взгляд со смешливых глаз Пота на острый клинок в его руках и обратно. Он был спокоен, как запряженный бафф. И атаковал также спокойно.
Я ушел от его выпада, пригнулся и даже ударил мечом по спине, но он подставился только для того, чтобы, развернувшись, отрезать еще одну кожаную тесемку. Продуманная комбинация удалась, и шлем слетел с моей головы, больно задев нос. В горло уперлось острие клинка Пота, а по ушам ударил его раскатистый смех.
— Ты боишься, Сат! — он щербато улыбнулся и вскинул бровь. — Когда ты видишь перед собой боевой меч, у тебя башка отключается от страха, а яйца превращаются в горошины!
Я попытался ответить, но острие клинка оцарапало кожу, и по шее потекла кровь.
— Ты забыл о главном правиле! — Пот картинно зацокал языком и разочарованно покачал головой. — В бою нужно молчать! И он для тебя еще не закончился! Разве я тебе сдался? Или ты признал поражение? Так в чем тогда дело?