Клон. Арена

Я подавил бурлящую во мне ярость и сдался, бросив меч на песок. Злился я зря, потому что Пот был прав, и в реальном сражении меня могли заколоть как свинью.

— Теперь — другое дело, — удовлетворенно сказал мой тренер. — Иди в камеру и подумай о том, как унять собственный страх. Если не сделаешь этого, все наши уроки пустого кошеля не стоят!

Пот сплюнул на землю, утер лысину и, развернувшись, вразвалочку пошел к центру арены, где тренировались другие гладиаторы. Я смотрел на его широкую спину и больше всего хотел метнуть в нее валяющийся у ног меч. Я понимал, что это желание было иррациональным, и старый вояка просто отрабатывает приказ, но ничего не мог поделать с кипящей во мне злостью.

Я был сильнее Пота — я знал это, я видел собственные возможности в тиаре, я успел освоить такие связки, какие старому вояке не снились даже в самых смелых фантазиях. И все же я, а не он стоял с пустыми руками, и ощущал тонкую струйку крови, текущую по груди.

Я наклонился, поднял меч и медленно побрел к боковому проходу, чувствуя на спине взгляды других гладиаторов — кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с любопытством, а кто-то — со скрытым злорадством. В амфитеатре ничего нельзя было скрыть. Здесь все жили как на ладони, выставленные напоказ перед зрителями, сидящими на каменных скамьях амфитеатра и перед глазами своих собратьев.

Едва я успел принять душ, как появился Иса. Он пришел раньше обычного и судя по выражению лица был не в настроении. Его сопровождал раб, который нес корзину со снедью и несколько бутылок вина.

Смотритель проворно открыл решетку, и старик шагнул в клетку, задумчиво поглаживая седую бороду. Его серые глаза были слегка прищурены, а губы решительно сжаты, и потому хищный нос казался еще более крючковатым, чем был на самом деле.

Иса прошел к каменному столу, скинул со скамьи мой свернутый плащ и устало опустился на сиденье. Раб бесшумно расставил на столешнице снедь — миску с тушеным мясом, плоские лепешки, ягоды, несколько кусков копченого сыра — поклонился и вышел за решетку.

— Я говорил с Потом, — сказал он после длительного молчания. — Старый рубака хвалит твои способности, но называет тебя жалким трусом. Тебе мешает страх, и я понимаю, почему. Ты полноценно сражаешься на мечах всего лишь неделю. Обычно мальчики учатся этому годы, еще с юных лет, и вместе с техникой постепенно обретают уверенность в себе.

Старик замолчал и взял из корзины бутылку вина. Он разлил его по бокалам и предложил выпить. Я впал в такое уныние, что, не задумываясь, выхлебал бы бочку, не говоря уже о бокале. Терпкая прохладная жидкость приятно обожгла горло — этот напиток был гораздо лучше, чем выпитый в день знакомства.

— Ты должен преодолеть свои страхи, — твердо сказал старик и сел за стол с недопитым бокалом в руке. — Если бы у меня был волшебный эликсир, я дал бы тебе его, чтобы ты ощутил полную свободу от страха. Но полная свобода от страха не должна приводить к потере осторожности. Преодолеть страх — означает не избавиться от него, а взять под контроль. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, — подтвердил я, хотя слова Исы обволакивали сознание, словно влажная пелена и по капле проникали в мозг, растворяясь там без следа.

— Садись! — повелительным тоном произнес он и указал рукой на скамью напротив.

Я повиновался и сел, положив руки на холодный камень столешницы. Иса смотрел на меня долго, не отрываясь, словно искал в моем лице ответ на какой-то одному ему известный вопрос. Под его взглядом мне стало неуютно — серые старческие глаза будто пытались прочитать меня насквозь, минуя слова и интонации. И как бы я ни старался придать лицу непроницаемое выражение, я ощущал, что Иса все равно видит больше, чем я хочу ему показать.

Он вытащил из пышных складок своего одеяния потертую и исцарапанную металлическую коробку и положил ее между нами.

Коробка была размером примерно с краюху хлеба — толстая, угловатая, закругленными краями, отливающими тусклым серым металлом. Ее поверхность покрывали царапины и вмятины — следы долгого, многократного использования. Обращенный ко мне торец был открыт, изнутри струился мягкий голубой свет.

Аббревиатура «C.R.O.P.» на крышке была выбита глубоко, и буквы потемнели от времени так, что казались почти черными. Я видел эту надпись в Школе джамперов, видел на тиаре Берта, видел десятки раз — и каждый раз эти четыре буквы будто подмигивали мне из глубины веков, обещая раскрыть какую-то страшную тайну, которая никак не желала открываться.

— Засунь в нее руку, — приказал Иса и прижал коробку к столу широкой ладонью. — Ладонью вниз по самое запястье! Мы выжжем твой страх на корню!

Я повиновался и положил ладонь на шершавую теплую поверхность, и пришла боль. То, что я испытывал в свитке во время ранений и виртуальных смертей, оказалось лишь жалким подобием настоящих страданий. Мою руку резали на части. Острые ножи внутри коробки с приглушенным звоном шинковали пальцы, словно морковь, а я, закатив глаза, выл как безумный, безуспешно пытаясь освободиться.

С каждым взмахом лезвий боль становилась все острее, а желание освободить руку из капкана — единственным, что удерживало меня в сознании. Все закончилось, когда свет в моих глазах начал меркнуть, а звуки — тонуть в вязкой удушающей пелене.

— Вытаскивай! — приказал Иса.

Я выдернул руку, ожидая увидеть изуродованную, истекающую кровью культю, но она было совершенно целая. Только пальцы свело судорогой от напряжения.

Я несколько мгновений тупо смотрел на свою кисть, не веря тому, что вижу. Пальцы были на месте — все пять, белые от напряжения, чуть подрагивающие, но абсолютно целые. Ни единой царапины, ни единой капли крови. Только на коже, чуть выше запястья, темнел тонкий полукруглый след — оттиск от края щели, в которую я просунул руку. Все остальное — острые лезвия, шинковка пальцев и потоки крови — все это случилось только в моей голове.

— Ты боишься вновь засунуть ладонь в коробку? — хрипло спросил Иса и усмехнулся. — Сейчас ты не сможешь ответить, просто подумай, какова природа твоего страха: боязнь боли или боязнь потери конечности?

Я смотрел на коробку и физически ощущал, как все внутри меня сжимается в комок. Каждая клеточка тела вопила: «Не делай этого! Не смей! Не приближайся к этой штуке!». Кисть, недавно перенесшая чудовищную пытку, дрожала мелкой, частой дрожью, и я не мог унять эту дрожь никакими усилиями воли.

И в то же время другая часть меня — холодная, спокойная, насмешливая — отчетливо понимала, что Иса прав. Что страх — это не следствие реальной опасности, а лишь моя реакция на нее, иногда обоснованная, иногда — нет. Что пальцы целы. Что коробка — это иллюзия, фокус, древний трюк джамперов. И что я могу засунуть руку в нее снова. Могу выдержать. Могу не сдохнуть от этой боли.

— Так чего ты боишься? — прокричал Иса.

Рука сама потянулась внутрь пыточной машины, и боль вернулась. Она терзала меня, как хищник, пожирающий плоть, и я кричал до хрипоты, выл, скулил и шипел до тех пор, пока лезвия не остановились. Я выхватил руку и не увидел обрубков пальцев, из которых маленькими фонтанчиками вытекала кровь.

— Ты на верном пути! — кивнул Иса и лезвия заработали вновь.

Боль не нарастала постепенно — она ударила всей мощью сразу, лавиной, чудовищной волной, которая смела все, что было во мне человеческого. Я перестал быть Алексом Грином, Лексом, Сатом. Я стал криком. Чистым, не имеющим формы криком, рвущимся из горла и заполняющим собой всю камеру.

Самым краем сознания я понимал, что прохожие у решетки оборачиваются, что смотритель в коридоре опускает голову и делает вид, что ничего не слышит, что Иса сидит передо мной с каменным лицом и наблюдает за моими мучениями, но эти мысли существовали отдельно, словно чужие, и не имели ко мне никакого отношения. Я был болью, и больше ничем.

Я не знаю, как долго продолжались мои мучения, потому что окончательно потерял связь с реальностью. Я свыкся с терзающей меня болью и перестал бояться класть руку внутрь пыточной машины древних джамперов.

— Боль страшнее потери руки, страшнее любых страданий, страшнее смерти, — хрипло сказал Иса, глядя на меня с сочувствием и гордостью одновременно. — Ты смог переступить через себя. Ты сделал это несколько раз, а значит, победишь страх и на арене!

Я сквозь слезы смотрел в глаза старику и вспоминал Джейме Ланнистера. В голове пульсировал девиз: «Ланнистеры всегда платят свои долги». В этот момент я решил, что убью Ису, чего бы мне это ни стоило.