Багровый лёд

Глава 4

“Пойманного на сговоре с врагом, подвергнуть четвертованию”

Девять часов пробило на башне, и Глава, как того требовал протокол, покинула праздничный пир в честь Дня Основания Альмерии. Повод был отличным для того, чтобы ей можно было официально напиться.

Покои встретили её тишиной и густым, обволакивающим ароматом сандала.

Едва тяжёлая дверь опочивальни захлопнулась за спиной Астил, ее слуги ожили. Безмолвные и тихие, словно тени в серебряных повязках, скрывающих пустые глазницы. Юные служители с клеймами Ордена на щеках были проводниками в ежевечерний ритуал перехода от несокрушимой Главы к женщине из плоти и крови. Всё, даже редкие удовольствия Астил, было подчинено железному протоколу и расписано строго по времени. Она отдалась этой части тщательно выверенного и от этого уязвимого распорядка дня.

В считанные мгновения ловкие пальцы освободили Главу от шлема, и она наконец смогла вдохнуть полной грудью. Давящая на виски боль медленно отступала, освобождая место прохладе и покою. Одна за другой, с приглушённым лязгом, отстёгивались пряжки лат. Металл, целый день впивающийся в плечи, падал к её ногам бесформенной грудой. Освободив Астил от нижних одеяний, пропахших потом, вином и пылью, слуги принялись растирать её кожу мазями. Она стояла полностью обнажённой в кругу слепых слуг. Её бледная кожа мерцала в тусклом свете масляных ламп. Длинные золотистые волосы мягко рассыпались по плечам.

Астил с удовольствием погрузилась в горячую воду ванной, наслаждаясь массирующими движениями. Служанка провела щеткой по каждой пряди от самой макушки, рождая тихую истому. По спине Главы пробежали мурашки, не подконтрольные её воле.

Чаще всего в эти моменты она чувствовала себя живой. Сегодня ей была в тягость излишняя многолюдность, всё делалось слугами слишком медленно. Астил должна была выжечь всё прошлое. Ничего не чувствовать. Служить народу и странам. Но боль на сердце, особенно острая сегодня, никуда не уходила. Память, чертова память, не стирала ни самые прекрасные ни самые ужасные моменты другой жизни.

Астил внимательно вглядывалась в лица слуг. Они ведь помнят боль, когда их предавали родители отдав Ордену. Кто-то изначально родился немощным, мы кого-то среди них лишили зрения и голоса специально. Может есть какой-то способ и они как-то смогли всё забыть и отдать себя служению. Астил тяжело вздохнула и молодая служанка застыла.

— Продолжай, — тут же спохватилась Глава. — Просто я устала.

Другая девушка тут же принесла чашу с настойкой из полыни. Глава усмехнулась. Они прекрасно чувствовали любое её настроение. И казалось что сегодня они особенно настороженно и внимательно относятся к её грусти. Глава раздраженно взяла чашу, едва не выплеснув содержимое. Слуги тут же перестали выполнять работу и пали ниц.

— Черт, — прошептала Глава.

Горький вкус настойки немного привел Астил в чувства, она швырнула чашу в угол. Спины слуг слегка задрожали.

— Я не говорила вам останавливаться, — устало произнесла Астил, — просто продолжайте…

Когда её напоенноя ароматами кожа была вытерта насухо, Астил облачили сначала тонкую рубашку и шаровары, потом парчовое платье, струящееся и невесомое. Каждый слой тщательно скрывал линию тела, но ощущался как дуновение ветра после металлических тисков доспехов. На лицо легла бархатная маска, дозволяющая пить и есть, не нарушая тайны её лица.

В десять, без единой секунды опоздания, дверь отворилась, впустив музыкантов. Трое юношей, стройных и тёмноглазых, сели в центре небольшого помоста. Стоило Астил выйти, как полилась нежная музыка.

Женщина откинулась на груду подушек на тахте. В левой руке она ощутила прохладу поданой слугами хрустальной чаши с вином, в правой — шершавость бумаги с вечерней сводкой. Это и был главный порок Главы: она не умела полноценно отдыхать.

Обычно её взгляд скользил по строчкам, сулящим казни и ссылки, а потом поднимался на молодых и прекрасных музыкантов. Её глаза, уставшие от цифр и приговоров, искали отдушину и находили эстетическое удовольствие в созерцании их лиц. Они были для Астил навремя ожившими статуэтками.

Сейчас она старалась не отводить взгляда от отчетов. Их юнные лица, с глазами, полными жизни, вызывали странную ненависть.

Старший из них, лютнист, откашлялся. Глава не поднимая глаз махнула и комната наполнилась тихим и глубоким пением. Мужские голоса сплетались с мелодией и вызывали трепет в душе и слезы на глазах. Почему сегодня мотив песен такой особенно грустный? Она взяла новый свиток, и вновь слезы застилали весь текст перед ней.

Вино согревало изнутри, пение оплетало сознание золотой паутиной, а прикосновения слуг дарили земное удовольствие. Один массировал её плечи и застывшие в напряжении мышцы шеи. Другой бережно разминал ступни и каждый палец, снимая усталость бесчисленных часов, проведенных на ногах. Сегодня эти движения раздражали. Но никто не должен догадаться, что Глава сейчас не настроении. Астил смиренно позволяла им делать свою работу. Она просто сосуд для музыки, теплого вина и чужой ласки. Эти люди часть декораций ее личного театра, где она должна играть свою роль.

За дверью, в полутьме коридора, стояла в полной боевой готовности личная стража. Призванная охранять её покой, а сейчас они казались Астил её тюремщиками. Каждый её шаг следовал чёткому расписанию. Любое отхождение от него вызывало подозрение.

Ближе к полуночи рука Астил взметнулась в сухом, отсекающем жесте. Пение оборвалось на полуслове, последний звук лютни растаял в воздухе, оставив после себя звенящую пустоту. Музыканты, не поднимая глаз, безмолвно растворились в темноте коридора. Слуги помогли Главе подняться и проводили в опочивальню. Их руки в последний раз коснулись её, сняв парчовый халат, а затем и они отступили, растворившись в темноте комнаты для слуг и закрыв за собой дверь. Сегодня Астил позволила себе одну вольность, приказав никому не дежурить подле неё ночью. Может, оставь она кого-то рядом с собой, ничего бы не произошло. Главное для Главы, что протокол был соблюден. Ритуал «отдыха» завершён.

Астил рухнула на ложе. Тишина давила так сильно, заставляя ощущать боль и одиночество острее.

— С днем рождения, — прошептала она и сдерживаемые весь день слезы потекли ручьем.

Сознание, притупленное алкоголем, наконец, отпустило последнюю цепкую мысль.

Осталась лишь она, бархатная маска на лице и гробовая тишина, в которой ещё долго витал призрачный отзвук мелодии. Астил провалилась в темный неприятный сон, свернувшись калачиком в мягких перинах.

Радостью и смехом были наполнены её сноведения. Маленькие ручки тянущиеся к ней. Голос, что лепетал “мамочка”. Пока он не исчез в тумане, в котором она отчаянно звала его по имени.

Сознание вернулось к Астил внезапно, вырвав из объятий тяжёлого сна, чтобы швырнуть в кошмар наяву. Мир плыл и разрывался на куски... Каждая попытка поднять голову с подушки оборачивалась приступом тошноты. В глазах все двоилось и расплывалось, не позволяя собрать искаженные образы в единую картину. Астил была в ловушке собственного тела. Это было хуже любого боя. В моменты сражения тело было её союзником. Гибким, острым, смертоносным орудием. Сейчас оно стало тяжелой и непослушной тюрьмой из плоти и костей. В голове была одна простая мысль: "Вырваться. Выжить".

Глава разглядела около кровати двоящийся силуэт на фоне мерцающего света от камина. Волна тошноты подкатила к горлу. Она дернулась, но не смогла встать. При малейшем движении, запястья сводило резкой болью от грубых веревок, которыми она была привязана к спинке кровати.

Глава пыталась что-то закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный писк. Из-за ткани во рту не хватало воздуха. Астил закрыла глаза, но это не помогло. Мир продолжал кружиться в черной, тошнотворной карусели. И, словно сквозь толщу мутной воды, до неё донесся голос.

— Мы пришли исправить небольшую оплошность.

Голос был тихим, почти ласковым, но каждое слово, отравленной иглой впивалось в сознание, сея внутри панику.

Кто это говорит? Тембр слишком грубый для девушки, и слишком высокий для мужчины. Всё перед глазами плыло, не давая ей сориентироваться в пространстве. Как бы она не пыталась сфокусировать взгляд, лицо было невозможно рассмотреть.

Весь мир качался и кружился. Единственной четкой точкой в этом хаосе был животный импульс, нужно во чтобы ты не стало закричать. Издать какой-то шум, чтобы всполошить стражу.

Чьи-то пальцы крепко прижали правую руку Главы к матрасу, надёжно зафиксировав её. Астил не успев понять, что произошло резко взвыла от боли. Её крик застрял в глотке, подавленный кляпом и чьей-то ладонью.

Послышалось противное шипение её собственной кожи. В нос ударил тошнотворный запах горелого мяса, смешанный с едким запахом раскаленного железа. Боль пронзила её от кисти до локтя, заставив выгнуться всё тело дугой. Это на миг вытащило Астил из странного головокружения в реальность. Всё её тело свело судорогой, а в цепких руках, удерживающих её, она ощущала себя ничтожной мошкой.

Взгляд, затуманенный слезами, сфокусировался на склонившейся над ней фигурой. Плечи незнакомца мелко подрагивали от смеха или нервного тика, но Астил до конца не могла понять. На не званном госте была маска, почти точная копия маски Главы Ордена, только начищенная до ослепительного блеска. В отполированной поверхности, как в кривом зеркале, отразилось лицо Астил, искаженное болью и немым ужасом. Воспалённое сознание Главы дорисовало в прорезях маски огненно красные глаза, которые на самом деле были лишь отблесками раскаленного клейма.

— Это тебе привет от Хана, — хриплый смех, похожий на старческий, несколько дней отдавался в ушах Главы, — Эрхам всё помнит.

Она смотрела на красные огоньки, с ужасом понимая, что таилось за этими словами.

Сквозь пелену боли она поймала движение в углу. Незнакомец швырнул клеймо в огонь и, распахнув окно, скрылся в темноте ночи. Перед тем как потерять сознание Глава отчётливо подумала: “Третий этаж… его тело найдут утром.”

Когда помощник привёл её в чувства, камин ярко пылал. Она щурилась от света.

—Кто зажег камин? — в полудреме прохрипела она, — Где помощник?

— Это я. Вы в моей спальне, — сухо ответил Эйн.

Он устало смотрел на Астил, обтирая её лоб влажным и прохладным полотенцем. Глава пыталась сфокусировать взгляд.

— Ты не мой помощник.

Она попыталась встать и тут же острая боль пронзила её руку и сознание резко вышло из полудремы.

Астил хмуро и внимательно всмотрелась в красивого молодого мужчину, смотрящего на неё с тревогой. Глава уже три года как не видела Эйна не в доспехах. Она внимательно разглядывала черты его лица, которые чаще всего скрывала либо металлическая, либо тканевая маска. Куда-то ушла детская округлость его щек. Черты стали резче, острее и… мужественнее. Светлые волосы как и двенадцать лет назад были цвета прелой соломы.

Даже три года назад он оказался ей совсем подростком. Его лицо всё ещё было угловатым, но по-детски невинным. Как странно было видеть в этом красавце, своего верного помощника.

— Осторожнее, — обеспокоенно прошептал помощник, когда она попыталась сесть.

— Эйн? — Словно только поняв, что перед не Дарвел произнесла Астил, — Где я?

Глава внимательно осмотрела комнату. Первое, что привлекала внимание, это обстановка. Мебель не совпадала по стилю, эпохе или даже породе дерева, и всё же удивительным образом сочеталась между собой, словно была подобрана человеком с безупречным вкусом, а не собрана из разрозненных трофеев.

— Так вот куда делась мебель из дома князя Эрци, — заметила она без насмешки, почти рассеянно.

Резной стул с высокой спинкой стоял у письменного стола. Его ножки закручивались в плавные, почти растительные линии — работа мастеров южных земель, где любую мебель делали так, будто она предназначена для залов приёма, а не для канцелярий. Сиденье было перетянуто тёмной неброской тканью, когда-то дорогой, теперь просто хорошей.

У стены стоял комод необычной формы. Вытянутый, с асимметричными ящиками. Ручки из металла давно потемнели от времени. Вещь странная, непривычная, но притягательная. Такие заказывают под конкретный дом, под конкретного человека.

Ни гербов, ни символов прежних владельцев здесь не было. Всё, что могло напоминать о прошлом, было либо снято, либо аккуратно заменено. Комната выглядела не как хранилище чужих вещей, а как собрание предметов, которым дали вторую жизнь.

Несколько ламп с матовыми плафонами давали тёплое освещение, сглаживающее суровые линии каменных стен.

Никакого беспорядка, никакой небрежности. Роскошь не разрасталась, не требовала внимания. Она была под контролем — как и всё в жизни Эйна.

Это было пространство человека, который знает цену красивым вещам, но не позволяет им управлять собой. Или не позволяет увидеть, насколько они ему дороги.

— Орден не запрещает иметь вкус, — в голосе Эйна слышалась усталая ирония. — Эти вещи всё равно были бы уничтожены или проданы по частям. Я сохранил им жизнь.

Астил задержала на нём взгляд чуть дольше обычного.

— Как и тем людям?

Эйн застыл, услышав в её словах укор.

— Я… — он часто захлопал ресницами. — Уже понес своё наказание.

— Да уж Онак тебя хорошо проучил тогда, — хмыкнула Астил.

Эйн откашлялся и резко поднялся.

Астил опустила взгляд на свою забинтованную правую руку. От нее исходил запах какой-то мази.

— Они должны были проникнуть во дворец около девяти вечера, — пробормотала Глава, озвучив свои мысли касаемо нападения.

— Я проверил все книги учета. — Вмешался в её рассуждения Эйн, указав на стол заваленный книгами, — Никто не выходил и не входил в это время.

— Они, — словно не услышав его, продолжила Астил, — незаметно обошли усиленную охрану, проникли во дворец, бесшумно устранили моих стражей... Лучшие из лучших воинов Ордена… допустили врага в мою спальню. Как?..

— Это кто-то из наших…

— Замолчи! — прикрикнула Глава. — Среди нас нет предателей.

— Но не признавать очевидности глупо! — Эйн повернулся к ней.

— У вина был странный привкус, — продолжила Глава, — аромат в курильнице слишком насыщенный был... Кто-то подкупил слуг.

Она уставилась куда-то перед собой выискивая в памяти детали всего вечера.

— Он бросил клеймо в огонь. Я почти уверена, что он залил камин водой из вазы и скрылся через окно.

— Глава, когда я вас нашел камин горел, — голос Эйна вывел её из раздумий. — И окно было заперто изнутри… ваша спальня находится на третьем этаже… там бы точно лежало чьё-то тело.

Эйн не опускал взгляд полный ледяного ужаса. Астил оказалась в необъяснимой западне, цель которой была неизвестна.

— Там был кто-то ещё…

— Глава… прошу вас придите в себя! — Эйн подошел к кровати и встал на колени. — Кто-то подвергает вас серьёзной опасности. Мы понятия не имеем кто эти люди и как близко они подобрались.

Она перевела задумчивый взгляд на Эйна.

— Скажи лекарю, что нужна самая эффективная мазь от ожогов… и ещё. — она была полностью погружена в свои мысли, — Сделай так, чтобы даже слухов об произошедшем не возникало.

— Вы уверены, что всё произошло так как вы рассказываете?

— По-твоему мне всё привиделось? — её голос прозвучал хрипло.

— Возможно кто-то просто хочет, чтобы вы в это поверили, — осторожно поправил он.

Глава дернула раненной рукой и сжалась от боли. Эйн резко вскочил, и быстрым шагом подошел к столу. Его руки слегка дрожали, когда он взял чашу.

— Этот отвар обезболит. — Он присел и, внимательно смотря на свое отражение в жидкости, которую осторожно начал подносить Главе.

Руки Дарвела начали трястись сильнее. Отвар чуть ли не переливался через край.

— Когда я нашел вас утром я… очень испугался.

— Который час, — Астил нахмурилась, смотря на темень за окном.

— Часы пробили восемь вечера, — он поднял на Главу взгляд полный беспокойства. — Слугам сказал, что вы уехали на задание. Пришлось убрать тела и убраться в комнате.

— Что? — Астил мутило от злости, — Ты замел все следы? Эйн!

Она поморщилась от боли и головокружения.

Эйн зажмурился. Он глубоко вздохнул и поставил отвар на пол. Повернувшись к Астил он положил ладони на хрупкие плечи Главы.

— Я всё запомнил. Я… найду их, клянусь, я уничтожу всех кто причинил вам боль.

— Дело не в боли! — она скинула его руки, — на кону моя жизнь! Ты хоть понимаешь что это всё значит?

Эйн медленно покачал головой, его хватка немного ослабла.

— Хан подобрался ко мне… — её глаза стали стеклянными от страха, — я убила всех кого подозревала… десяток помощников, начальников гвардий, всех служб и слуг… все кто казались мне подозрительными! Но я так и не вычислила его…

В комнате повисло тягостное молчание.

— Зачем вы уменьшили охрану?

— Потому что десяток стражников стоит на первых этажах! Черт откуда я знала, что… — она сбросила руки Эйна со своих плечей.

— Пожалуйста не волнуйтесь мы вычислим предателя, — Эйн нахмурился.

— Не смей никого подключать к этому расследованию! Не смей узнавать ничего! Я не собираюсь играть в эти дурацкие игры! Я не собираюсь идти на поводу! Если хоть кто-то узнает что сегодня произошло…

— Я выясню всё сам.

— Если мой помощник неожиданно куда-то пропадёт это тоже заметят. Я разберусь с этим вопросом без тебя.

— Глава… но…

Злость в её глазах заставила Эйна опустить взгляд. Подняв чашу, он протянул Главе.

— Вам будет не так больно.

— Не хочу! Оно горькое и мне не так уж…

Астил попыталась отстранить питье, но Эйн настойчиво поднес к губам снадобье.

— Вам станет легче! Хватит строить из себя непобедимую и бессмертную!

— Ты ещё и орешь на меня? — она приоткрыла глаза и усмехнулась.

Здоровой рукой она тыкнула его кулаком в плечо. Её смех перешел в кашель.

— Совсем расплясался… — пробурчала она.

Эйн осторожно помог ей сесть в кровати, подбив подушки за её спиной. Подняв чашу, он помог ей выпить содержимое.

Она пила, не сводя с обеспокоенного Эйна глаз, словно пила не горький отвар, а его душу. Он несколько раз встречался с Астил взглядом и ещё больше начинал краснеть. В комнате повисло странное напряжение.

Эйн убрал на пол опустевшую чашу.

— Надеюсь там был яд, — усмехнулась Астил.

Эйн застыл и резко обернулся к Астил.

— Нет… Я лично его проверил когда его принесли. Он немного дурманит голову… по ощущениям как будто выпил очень много вина. Если я…

Астил вздохнула и махнула левой рукой.

— Это была просто шутка.

Эйн покраснел и поднял на неё янтарного цвета глаза полные волнения.

— Я боюсь… боюсь за вас… и я не знаю как помочь.

Повисло напряженное молчание, нарушаемое потрескиванием камина.

— Раздевайся.