Альтернатива
Глава 16
Скотопрогон
Чем более странным нам кажется сон, тем более глубокий смысл он несет.
Зигмунд ФрейдНикому не снится то, что его не касается.
Герман ГессеУкраина, Харьковская область, агроферма,
июль 2022 года
Группа Ратникова зашла на агроферму тихо, с двух сторон, отрезая возможные отходы боевикам по двум дорогам. Бесшумно сняли внешнюю охрану. Заблокировали выезды. В ходе быстротечного боя на территории фермы группа из шести боевиков нацбата «Кракен» была ликвидирована. Однако трое смогли уйти по подземному туннелю, выходящему к реке, о котором наши бойцы, увы, не ведали. Выяснилось, что в советские годы лихой и предприимчивый председатель колхоза – большой оригинал – сделал для крупного рогатого скота подземный скотопрогон в несколько сот метров, отчитавшись в райком о выполненном партийном задании построить в кратчайшие сроки бомбоубежище для членов колхоза на случай ядерной войны. Так на агроферме появился туннель двойного назначения, в который вела массивная металлическая дверь – единственное, что делало скотопрогон убежищем. Именно эту дверь задраили три боевика, сумевшие бежать, оставив остальных наедине с беспощадным русским ССО.
После зачистки, когда стихли даже редкие одиночные выстрелы, Кирилл вместе с бойцами шел быстрым шагом по гулкому и жутковатому коридору агрофермы. В прежние годы по нему стадо коров выводили на забой. Откуда-то сбоку из темноты нарисовался Абрек, толкая перед собой сутулившегося и за что-то оправдывающегося человека в белом халате. Явно не нацбатовец.
– Имя?
– Богдан Нечай.
– Не чаял нас здесь увидеть, Богдан? – с серьезным лицом спросил Ратников. – Биолаборатория твоя где?
– Так яка лабораторiя, пан офiцер? Здесь колишня ферма.
– А что тебя так колбасит, Богдан? Воевал против нас?
Мужчина сжался еще сильнее и, видно, из чувства самосохранения пытался перейти с украинского на русский. Однако со страху получалось не «дюже гарно»:
– Що ви! Та не дай боже. Ни разу зброï в руках не тримав… Нам не можна. Клятва Гиппократа…
– Так ты доктор?
Мужик испуганно кивнул, не зная, радоваться тому, что он доктор, или это станет отягчающим обстоятельством.
– Але в селi ветеринаром працюю.
– Ну, тогда тебе бояться нечего, Нечай… Доктор и ветеринар – благородные профессии. Только вот говор у тебя не местный.
– Так на батькiвщину дружини приïхав i залишився[40].
– Складно.
– Можна йти, пан офицер? – жалобно спросил доктор.
– Конечно, можно, – без тени сомнения ответил Ратников. – Как только объяснишь, что ты тут на ферме делал вместе с нацбатовцами.
На этих словах к Кириллу подошел хмурый боец:
– Ратный… Здесь точно не биолаборатория.
Врач испуганно обернулся на бойца и затем умоляюще посмотрел на Кирилла…
– «Кракен» сюда за другим приезжал, – продолжил боец и повел показывать.
Ратников в сопровождении трех бойцов и доктора зашли в освещаемое люминесцентными лампами помещение. В нем стояли большие промышленные холодильники для мяса забитых животных.
Кирилл заглянул в один из них и обнаружил пакеты крови и боксы с органами. Это была фабрика черной трансплантологии.
– Это что? – резко обернулся на трансплантолога Ратный.
– Вони заставили, они погрожували, у мене семья.
– Чьи органы, спрашиваю?
– Цивiльних осiб, якi потрапили пiд обстрiл, – плаксивой скороговоркой затарахтел Нечай. – Ïх вже не можна було врятувати[41].
– Командир, – Абрек кивнул на другое помещение, скрывающееся за широкими полиэтиленовыми лентами, – здесь ад…
Ратников с плохими предчувствиями шагнул из холодильного цеха через полиэтиленовый занавес и очутился в помещении, приспособленном под «операционную». Пахло кровью, хлоркой, спиртом и гниющей человеческой плотью. На двух старых столах-каталках под простынями с бурыми пятнами крови лежали трупы голого молодого мужчины с изъятыми органами и искромсанной женщины в остатках зеленого платья. Рядом стояли две покосившиеся стойки для инфузионных растворов и самопальный осветительный прибор из трех люминесцентных ламп. На столике жутким набором доктора Менгеле сверкали разложенные в идеальном порядке хирургические инструменты: брюшистый, остроконечный, полостной и глазной скальпели, разноразмерные ножницы, ампутационный нож, векорасширитель, щипцы-кусачки костные, хирургическая пила Уэйза, иглы и иглодержатели. В почкообразном и прямом лотках в лужицах запекшейся крови лежали уже использованные скальпели и зажимы. В общий пластиковый бак с надписью «Отходы Б» были бесстыдно свалены медицинские и человеческие отходы. На старом металлическом стеллаже вместе со стерилизатором для инструментов стояли изотермические холодильники с хладоэлементами и пара импортных транспортных контейнеров для донорских органов. Скудно, но достаточно, чтобы разобрать человека на органы – сердце, легкие, почки, печень, глаза, кровь. Сотни тысяч долларов нелегального дохода.
Ратников взял с полки пачку помятых распечатанных листов. Это оказались запросы на органы с указанием желательного возраста и группы крови донора. Все тексты были на польском языке.
– И своих не пожалели, шайтаны, – процедил Абрек, кивнув на окровавленную форму вэсэушника, лежащую на куче вещей, сваленных в углу. – У живых органы изымают…
Кирилл повторно поднял окровавленную простыню над женщиной в зеленом платье, осторожно опустил, развернулся и резким боковым ударом в челюсть сбил трансплантолога с ног.
Тот, укрывая руками голову, заскулил:
– Я не виноват!
Ратников сдернул с плеча автомат, рванул предохранитель вниз, перезарядил затвор, но трансплантолог с размазанными красными соплями уже обхватил Кирилла за ногу и брызгающим окровавленным ртом по-бабски слезливо запричитал:
– Пан офицер!.. Еще двое доноров живы! Та я ж могу их спасти! Пощадите!.. Жена умерла, дети останутся сиротами!..
– Хяйван[42], – презрительно сплюнул Абрек, – русский язык вспомнил!
Кирилл брезгливо ударил подонка прикладом по руке, тот испуганно отцепился от ноги «пана офицера», но продолжал что-то шамкать булькающим кровью ртом. Забросив автомат на плечо, Кирилл схватил Нечая за шиворот и швырнул вперед:
– Показывай, нелюдь!
Богдан Нечай, вжав голову в плечи, поднялся и на дрожащих ногах повел всех в другое помещение с закрытой дверью, испуганно оглядываясь на Ратникова, не пристрелит ли:
– Сюда, пан офицер!.. Они здесь! Здесь!
Бойцы ввалились в плохо освещенную холодную комнату, где на двух каталках лежали под наркозом раненный в ногу подросток лет тринадцати и лет семи девочка.
– Сейчас… Минуточку, пан офицер… Я их спасу… Все зроблю, все как надо…
Нечай схватил шприц, привычно вскрыл ампулу и трясущимися руками сделал инъекцию…
Спустя пару минут Ратный вышел из здания и закурил. Вообще-то до спецоперации он не курил. Но в последние месяцы раз в день снимал стресс сигаретой. Алкоголь на фронте разведчику категорически противопоказан.
Нужно было срочно уходить с объекта.
– Ратный, выяснили, – доложил боец, обнаруживший фабрику смерти, – брешет это животное. Сын у него в Польшу от призыва сбежал. Сам живет с какой-то шмарой. А люди здесь давно пропадают. Но местные молчат – нацбатовцев боятся.
– Обнулить бы его, – вслух произнес Ратников, затушив окурок и аккуратно уложив его в пачку, – но он как свидетель ценен. В штаб его, там разберемся.
Бойцы вывели из здания хромающего и щурящегося на свету подростка, затем со связанными руками трансплантолога, сплевывающего зубы на ходу. На носилках вынесли семилетнюю девочку в платьице, которая схватила Ратникова за руку.
– Дядя, спасибо! А вы спасете мою маму? Они нас вдвоем забрали… Она такая красивая, в красном платье.
Ратный присел перед девочкой и улыбнулся:
– Сколько же тебе лет?
– Семь.
– Ты мне мою Катюшку напоминаешь. Не волнуйся, обязательно найдем твою маму…
Ратников подозвал Абрека и, чтобы никто не слышал, тихо распорядился:
– Детей местным передайте, а мы выдвигаемся. Я мигом метнусь.
Кирилл побежал обратно по уже знакомому коридору фермы.
– Она в зеленом, я помню, в зеленом.
В операционной на каталке, прикрытая серой смятой простыней с бурыми разводами, лежала женщина в разрезанном скальпелем платье. Кирилл осторожно приподнял простыню. Платье на женщине было красным…
Вместе со стремительно растущим желанием сейчас же утилизировать существо, по какому-то недоразумению носящее имя Богдан, у Ратникова возникло недоброе предчувствие надвигающейся беды. Ощущение дежавю вернулось одновременно с услышанным детским криком:
– Ма-маа! Маа-мааа!
Опять сон? Ратников выбежал в едва освещенный коридор и увидел, что девочка, одетая в красное платьице с белым воротничком, в синих сандалиях, надетых на белые носочки, ищет маму. Девочка крепко прижимала к груди игрушечного медвежонка. Она была чем-то напугана и свернула в сумрачный коридор, куда группа Ратникова не заходила. В это время сквозняк распахнул дверь за спиной Кирилла настежь, и свет из холодильной комнаты упал на тонкую нить растяжки с гранатой, навстречу которой, замедляясь, двигалась нога девочки.
– Сто-о-о-й!
Ратников успел подумать: «Замедленная съемка, как в кино».
Он видит, как девочка задевает растяжку. Растяжка натягивается… Звук становится более глухим и низким. Время замедляет свой обычный ход. Кирилл рывком подается к девочке. Чека медленно, с характерным щелчком вылетает из гранаты. Кирилл сбивает девочку… Яркий свет… Взрыв… Лопающаяся с треском штукатурка отлетает от стен шрапнелью… Или это поражающие элементы?.. Ударная волна подхватывает его и бьет о стену… Звук в обратном движении схлопывается в звенящую тишину…
Глава 17. Одиннадцать лет
…наяву же лицо у человека искажается памятью, чувством и нуждой.
Андрей ПлатоновКирилл очнулся, сидя на полу, привалившимся спиной к стене. Медбрат, склонившийся над ним, уже измерил бесконтактным тоноксиметром давление и сатурацию, а теперь делал маленьким шприцем-пистолетом с дозатором укол. Рядом сочувственно сгрудились несколько ветеранов, большие эксперты по военным травмам.
– Накрыло, братан? Контузия, сука, не отпускает?
– Полегчало? Глубже дыши, боец. Сатурация у тебя низковата.
Медбрат вежливо попросил расступиться и предложил помощь:
– Вы еще очень слабы, вернемся в палату. Можете идти?
– Кажется, не могу, – выдохнул Ратников.
Медбрат понимающе кивнул:
– После длительной комы бывают рецидивы. Я за каталкой… Самостоятельно не вставайте.
Медбрат удалился скорым шагом, а Кирилл остался с его карточкой, которую незаметно стянул. Есть опыт, которому и кома не помеха. Карточка с электронным чипом становилась пропуском для передвижения по всему госпиталю.
Проследив, когда медбрат скроется за поворотом, Кирилл, опираясь на стену, встал и попросил у старшего из бойцов помощи.
– Не вопрос. Чем?
– Выйти отсюда.
Ветеран усмехнулся, отвел Ратникова в раздевалку медиков, а сам на время удалился.
Кирилл осмотрелся, открыл по номеру на электронном ключе шкафчик медбрата, рассмотрел одежду:
– Щупловат паренек. Одежда не налезет.
Однако свитер налез и брюки подошли. Только теперь Ратников понял, насколько за это время похудел. Так сколько же он спал? Неужели полтора года? И тут он увидел гибкий цифровой календарь на стене с объемными картинками непрерывно меняющихся времен года. Ратников не поверил своим глазам. Подошел ближе. Все так. Декабрь 2033 года. Отчаяние охватило его. Одиннадцать лет в коме. Сколько всего произошло мимо него. Кому он нужен, старик и инвалид?
Ратников ударил с размаху кулаком в железную дверцу шкафчика и, тяжело дыша, сел на скамейку. В это время вернулся ветеран с зимней тактической обувью и теплой камуфляжной курткой:
– Чем могу. Несколько старомодно, но сейчас ретро-милитари в цене.
– А размер обуви подойдет?
– Так они безразмерные. На фиксатор нажал – они растянулись, повернул по часовой стрелке – обувь сядет по ноге.
– Все чудесатей и чудесатей.
– Вот вроде нечему завидовать, но все равно завидую тебе. Столько одномоментных открытий тебя ждет впереди, боец. Культурный шок.
– Минус одиннадцать лет жизни. Отец погиб. Не знаю, кто из бойцов жив. Дочь выросла без отца, а жена прожила столько лет вдовой. Чему тут завидовать?
Кирилл оделся, встал, постучал обувью о пол и остался доволен.
– Спасибо, брат. Где служил?
– Вторая армия, триста восемьдесят пятая гвардейская артиллерийская бригада.
– Одесская Краснознаменная?
– Точно. Авдеевка, Краматорск, Днепропетровск.
Кирилл протянул руку для рукопожатия:
– Силы специальных операций.
Ветеран крепко пожал ее:
– Почетно.
Потом снял с себя наручные часы и протянул Кириллу.
– Со всем «фаршем». И связь, и навигатор, и персональный агент, и кредитка. Это если вдруг лавэ понадобятся.
– Спасибо, – благодарно кивнул Ратников. – Злоупотреблять не буду. Верну.
Сунув карточку медбрата в карман куртки, Ратников двинулся к двери, но в задумчивости остановился:
– Как там?
Ветеран хлопнул Ратникова по плечу.
– Новый дивный мир, бро! Все, о чем мечтали, только круче. Но есть нюансы.
Ратников вышел в коридор и быстрым шагом пошел по указателям на выход. Перед ним автоматически и последовательно открывались все двери. На лифте он спустился на первый этаж госпиталя и наконец шагнул на улицу. Дневной свет ослепил его, городской воздух наполнил легкие, снежные хлопья облепили лицо.
Кирилл Ратников стоял и улыбался жизни. Перед ним расстилался новый дивный мир по имени Москва…
Часть II
Противостояние. начало
Если пилот верит в бессмертие, то жизнь пассажиров в опасности.
Гилберт ЧестертонГлава 18
Новый дивный мир
Это – конец этого мира, мира неправды и уродства, и начало нового мира, мира правды и красоты.
Николай БердяевСверху облакам и птицам земной мир представляется иным, чем он кажется нам с грешной земли. Другой масштаб, иная скорость, далекая красота. Большое видится на расстоянье, а малое? Виден ли с заоблачных высот одинокий человек? Потерявшаяся во множестве единица?
Снег не шел, он валил, как из жерла снегогенератора на горнолыжном курорте. Разнокалиберные хлопья косым роем неслись вниз, чтобы обелить и осугробить столицу. И какое им дело до одиноко стоящего счастливого русского человека, не видевшего снега одиннадцать лет? А между тем этот человек вернулся в мир, чтобы удивиться ему и удивить его. Правда, второго он про себя еще не знал.
Кирилл Ратников пару минут неподвижно стоял на улице с закрытыми глазами, подставив лицо под хлесткий снежный поток. Разлепив глаза, он сквозь белую пургу посмотрел на мир, как ребенок, почти ничего о нем не знающий. Как вольтеровский Простодушный. И новый дивный мир готов был ему открыться.
Деловой центр Москва-Сити на Пресненской набережной перерос в Большой Сити, который дошагал небоскребами до Крылатских холмов и уперся витринными цоколями и медиафасадами в Рублевское шоссе. Видимо, до сих пор квадратные метры – ключевой индикатор эффективности московского стройкомплекса, подумал Кирилл и в то же мгновение инстинктивно пригнулся, дернув рукой в поиске автомата. Это мимо пронесся желтый дрон – доставщик еды. «Похоже, долго мне привыкать к мирной жизни», – резюмировал беглец и двинулся к дороге, где мелькали машины.
Пару раз Кирилл попытался остановить желтое такси, но машины проезжали мимо. Что ж, пешим ходом больше увидишь. Он включил навигатор, сориентировался по знакомым башням и названиям улиц и двинулся домой через парк. Пешком идти было около часа.
Кирилл шел все увереннее, с неожиданной для себя нежностью припоминая подзабытый хруст снега и вкус обжигающего холодом декабрьского воздуха. В парке работал громадный, с иллюминацией, каток, и Кирилл невольно замедлил шаг. Искусственный интеллект выводил на многочисленные виртуальные экраны, висящие в воздухе, образы счастливых розовощеких детей и их родителей, влюбленных молодых пар и пожилых любителей фигурного катания. Все это вместе с кадрами элегантных прыжков и забавных падений образовывало такой чарующий визуальный ряд, от которого сложно было оторваться.
Несуществующая рука цифрового режиссера вывела на экран девочку в красной курточке и белых фигурках. Девочку, удивительно похожую на ту, чей образ преследовал его во сне. Кирилла качнуло, в глазах потемнело, слабость вновь навалилась на него. На морально-волевых он добрел до ближайшей аллеи и рухнул на заснеженную скамейку. Здесь было тише и безлюдней. Кирилл несколько минут смотрел на небо, сладостно и глубоко впуская в легкие освежающий морозный воздух.
– Что, служивый, жизнь прекрасна?
Кирилл только сейчас заметил, что он на скамейке не один. Рядом сидел опиравшийся на палку старичок в старомодном полушубке, потертых рукавицах и меховой шапке. Усы и белая борода его заиндевели, делая их обладателя похожим то ли на Берендея, то ли на городского блаженного.
Кирилл поинтересовался:
– А почему служивый?
– Да за версту видать. Так по-детски радоваться воздуху и небу человек может лишь в трех случаях. Когда познал смерть, боль утраты или стоит у порога вечности…
– Тогда я три в одном.
– Э-э-э, друг сердешный, тебе прямая дорога в храм. Там много таких. С опаленной душой…
– Мне бы сейчас с семьей разобраться. А то отца я уже потерял…
– Мил человек, Господь Сам тебя приведет в нужный час. Ты отдышись. Остановись. Оглянись на Божий мир, а я тебе сказку расскажу.
– Как в детстве?
– Так мы все дети Божии, на сказках возрастаем, на притчах учимся.
Глава 19
Легенда о Великой пятнице
Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты меня оставил?
Евангелие от Матфея, гл. 27, ст. 46Жил человек. Ни добрый, ни злой – обыденный. В меру любил, в меру грешил. В меру пивал, в меру унывал. В меру дрался, Бога не боялся. Работал, спешил жить полной грудью. Все в нем было вполне пристойно – доходы, расходы, работа, семья. Но веры в сердце не имел. Зато любил на эту тему поспорить. Спорщиком был.
– А что ваша церковь? Где там правда? В попах, что ли, на «мерсах» разъезжающих? В патриархе, фэсэошниками охраняемом? Себя все рабами называют. Нет в рабстве правды.
Смеялся над богомольцами, цитировал Вольтера, не терпел возражений. Едкий ум имел.
Ему говорили:
– Так это ж кощунство! Не страшно тебе? А вдруг Он все-таки есть?
А гордец в ответ:
– Так Бог, если Он есть, наказывает тех, кто в Него верит. А кто в Него не верит, тому какой Он указ?
Так и жил повседневной суетой и завтрашним днем. Планировал, добивался, боролся, преодолевал. А ради чего – не знал.
В тот год апрель был теплый. На церковном календаре – Страстная седмица. Великий пяток. Пятница Страстной недели. Метеорологи пророчили солнечную погоду и 21 градус по Цельсию. Хороший день, и планов громадье. После короткого рабочего дня человек предполагал театр посетить с женщиной, а потом поужинать с ней в ресторане. Все как у людей. Кем она ему приходилась, сказ наш умалчивает. Да и не в том суть. Идет человек в веселом настроении, планы строит, солнцу радуется. Все по расписанию. Вдруг небо посуровело, насупилось тучами и опрокинулось ливнем на древний город. А человек в дорогом костюме и без зонта. Досада его обуяла. А вокруг – одни казенные учреждения, не зайти, не укрыться. Разве что храм стоит средневековый. Маленький, белокаменный. На высоком подклете. На пряслах белокаменные узоры да изразцы. А в храм лестница каменная ведет с крытой галереей – укрыться от дождя можно.
«Ну, – думает человек, – хоть для этого церковь пригодится».
Взбежал он по лестнице. Укрылся. А ливень только силу набирает. Прохладно стало, а в мокром костюме совсем человек озяб. Не заболеть бы. Да и уныло как-то. Солнце скрылось. Серость одна вокруг. А натура-то у человека деятельная, движения и развлечения требует. Опять же любопытство скуке не попутчик. Вот и решил человек в храм зайти, откуда чтение да пение доносилось. Посмотреть.
Зашел. А там темнота. Верующие со свечами стоят. Священник книгу читает. Таинственно. Постою, думает, посмотрю, погреюсь. А встал он супротив иконы Нерукотворного Спасителя с горящей перед Ликом лампадой. Смотрит человек на икону, а Спаситель – на него. Глаза как живые. И не понять, то ли строгие, то ли сочувствующие. Неуютно как-то стало человеку. Ну Его, подумал. Отойду-ка чуток в сторонку. Отошел. А любопытство с ним осталось. Терпел-терпел, да и не удержался, взглянул на икону, а Спаситель опять на него смотрит. Что за напасть? В другую сторону отошел, думает: укроюсь – не увидит. Глядь, а Спаситель и тут ему прямо в глаза смотрит, только теперь строго так – дескать, чего бегаешь? Все равно не убежишь. Отвел человек глаза от иконы. И какая-то тоска сжала сердце, какая – понять не может. Думает, отвлекусь малость да огляжусь. Смотрит назад – над входом в трапезную роспись семнадцатого века. Любопытно. Присмотрелся – фрески со Страшным судом. Вот одесную Христа праведники – святители, мученики, преподобные, мужи и жены праведные, юродивые. И ангелы их на руцех в райские облацы возносят. Ошуюю, слева, – змей с надписями грехов увлекает за собой грешников во ад, а там их бесы жарят и вертелами пронзают. Не понравилась эта картина мира человеку, только беспокойство в сердце его усилило. Оборотился он обратно – посмотреть, что в храме происходит. А там уже Плащаницу духовенство да иподьяконы подымают и крестным ходом из храма выносят. Чин Погребения Плащаницы следует. Незнакомая покорность и смирение обуяли человека. Вышел он за всеми молящимися и крестным ходом под моросящим дождиком вокруг храма прошелся, чтобы вновь в храм вернуться. Мелькнула было мысль про театр, да отмахнулся человек – время есть еще, успею. А Плащаницу тем часом к алтарю поднесли.
Потом вышел на амвон с проповедью старенький священник Никодим и простыми словами стал разговаривать с паствой:
– Сын Божий по любви и милосердию к падшему нашему обыденному человечеству сошел с небес, воплотился, возрастал, призвал апостолов Своих из простых рыбаков и мытарей, проповедовал, воскрешал мертвых, исцелял больных, творил чудеса, совершал свои служения, обличал и изгонял торгующих из храма, был предан одним из апостолов, арестован, бит, осмеян, распят и умер позорной смертью на кресте. Ради кого, братья и сестры, были все эти служения и исцеления, страдания и поношения? Да ради нас – слабых, блудных Его детей. Ради каждого из здесь стоящих и молящихся. Чтобы души наши привести к Богу. А мы порой не находим и минутки на беседу с Ним, ведь у нас работа, карьера, планы, друзья, покупки, неотложные дела. Наш бег молитвы не приемлет. До Бога ли нам? Мы заняты. До смирения ли нам? Мы горды. Нас ведь и молитва-то отвлекает, и смирение-то унижает. А вот Бог нас, таких срамных, все-таки любит. Любит и долготерпит. И шанс дает детишкам Божиим. Он ведь даже на кресте, испуская дух, являет нам образ молитвы, смирения и веры в промысел Отца Небесного: «Отче, в руце Твои предаю дух Мой». Такой Жертвы достойны ли мы с вами, братия? Подумайте. Господь умер. И померкло солнце, и завеса в храме раздралась посредине. И мы почувствовали свою богооставленность. Кому теперь довериться? На кого теперь уповать? Кого просить о помощи? Но мы с вами в лучшей доле, чем жившие при Христе. Потому что они пребывали в ужасе! Христос умер! Они ведь не знали о том, что теперь знаем мы. Что после Великой пятницы будет Великая суббота, а за нею – Воскресение Христово. Тогда мир об этом еще не ведал. В Воскресение верило меньшинство. Большинство не знало. Вот так, милые мои. Вот так. Однако суббота будет только завтра, а сегодня мир скорбит. Сегодня мы – одиноки.
Проповедь завершилась. Люди Божии, утирая слезы покаяния, двинулись приложиться к Плащанице. Человек тоже сделал шаг, но тут же очнулся и смахнул предательски накатившую слезу. Жар окатил его душу. Ему стало неимоверно стыдно за свою слабость, свою капитуляцию – такое слово пришло на ум его.
Человек выскочил из храма с чувством презрения к самому себе. Что это было? Ты ж не за тем заходил? Заморочили голову, околдовали. Какая-то чертовщина! Вот уж точно – опиум для народа. Дождя давно уже не было. А вот сумрак поглотил город. Человек посмотрел на часы и с ужасом понял, что опоздал на спектакль, не встретился с женщиной. Посмотрел на пропущенные звонки. Прочитал сообщения от женщины с обидными словами. Расстроился. Грязно выругался. Весь день был насмарку! Все планы пошли лесом! И зачем только зашел в эту юдоль смерти?! Лучше бы вымок. Все равно Бог умер!
Во гневе и ожесточении сердечном человек проклял и священника, и приютивший его храм, и собственную слабость, и Великий пяток, в который все его человеческие планы пошли прахом. Проклял и со злобой в сердце и унынием в душе поплелся домой. Где-то далеко гремел гром и сверкали молнии.