Альтернатива
Ратников спал, прижавшись лбом к холодному стеклу, и улыбался во сне счастливой улыбкой. За окном проносились потрясающие и неизвестные ему новые московские ландшафты. Но он их не видел. Ему снился поезд и мелькающие снежные пейзажи за окном натопленного купейного вагона, где едет его счастливая семья. Легкий аромат растворимого кофе, сладкий чай с угольным вкусом и лимоном, Верочкины бутерброды с колбасой и сыром. Все веселятся и дурачатся, он декламирует стихи Есенина:
Дорогая, сядем рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу…Дверь купе резко отъезжает в сторону, и зашедшая фактурная проводница сообщает неожиданно милейшим голосом:
– До завершения поездки остается одна минута.
Кирилл с дочкой смотрят на нее с недоумением:
– Как? Почему?!
Но проводница с фигурой неваляшки – полный диссонанс образа и голоса – ласково повторяет предупреждение:
– До завершения поездки остается одна минута.
И тут Кирилл проснулся.
– До завершения поездки остается одна минута. – Оказывается, это Альта извещала его о прибытии к месту назначения.
Ратников сладко зевнул и, окончательно проснувшись, попросил:
– Остановитесь здесь, пройдусь пешком.
Машина плавно затормозила, на цифровом экране отразились километраж, средняя скорость, время и стоимость поездки. Кирилл удовлетворенно кивнул и вылез на морозец из теплого салона. Идти до дома пару минут.
Улыбаясь на ходу снам и воспоминаниям, предвкушая волнительную встречу с домочадцами, Ратников направился в знакомый переулок. Но чем дольше он шел, тем большее недоумение испытывал. Прежде темный переулок был по-дневному освещен. Движение по нему стало односторонним, а пешеходная часть была расширена и украшена занесенными снегом гранитными вазонами. Под обновленной фасадной облицовкой и витринами еще угадывались знакомые кирпичные дома, но рядом уже выросли гиганты из стекла и бетона. Прежний переулок был неузнаваем.
Наконец Кирилл вошел в арку желтого сталинского дома. Оставалось полсотни метров до четырехэтажки, где он прожил свои самые счастливые годы с Верой и Катюшкой. Сколько же теперь предстояло наверстать. Да и узнают ли его с ходу жена и дочь? Шагнув из арки, Ратников оторопел. Перед ним стоял украшенный вечерним мэппингом колледж креативных индустрий. Именно такое название выводила динамическая лазерная проекция на фасаде учебного заведения. «Какой-то сюр, – подумал Кирилл. – Здесь точно находился наш дом… Это сон, морок или я схожу с ума?»
Сердце учащенно забилось, напомнив, что он еще не восстановился. Почувствовав в очередной раз слабость и тошноту, Кирилл прислонился к обледеневшему дереву и закрыл глаза. Глубоко дышать, успокоить сердечный ритм, контролировать эмоции – никакой катастрофы не произошло. Все имеет свое объяснение.
Раздался звонок. На часах высветился комментарий: «Абонент неизвестен». Оценив риски, Кирилл решил ответить и нажать сенсорную клавишу с зеленой галочкой, но, как выяснилось, искусственный интеллект по движению глаз уже оценил его положительное намерение и подключил неизвестного абонента.
В динамике часов раздался знакомый голос:
– Кирилл, рад, что ты опять в строю!
– Павел Андреевич? Вы где?..
– Всегда рядом…
Кирилл обернулся. Вепрев подходил в сопровождении вооруженных бойцов в бронежилетах. Со стороны могло показаться, что прибыла группа захвата.
Ратников с Вепревым поздоровались. Обнялись.
– Понимаю тебя, – согласился Вепрев, отвечая на незаданный вопрос. – Вопросов много. И о многом нужно поговорить.
– Да уж, – невесело усмехнулся Ратников. – За день постареть на одиннадцать лет. Вспомнить, что виноват в гибели отца. Не обнаружить дом, где жила твоя семья. Что вообще произошло?
– Давай немного пройдемся, а по пути я тебе все расскажу.
– Солидная охрана. Два минивэна сопровождения. Мне кажется, не только в моей жизни что-то изменилось.
– Да. Теперь я директор ГРУ.
– Разрешите поздравить, товарищ генерал… – запнулся Ратников, не зная, какое теперь звание носит Вепрев.
– Генерал-полковник, – пришел на помощь Павел Андреевич.
– А что с нашим домом?
– Снесли ваш дом по программе реновации, и семью твою не обидели. Улучшили жилищные условия. Дали квартиру на Ленинском проспекте, рядом с парком Горького. Москва – отзывчивый город. Особенно после звонка мэру.
– Так мы теперь соседи?
– Ну да. Дома рядышком. И мне проще было помогать.
– Спасибо.
– Знал бы ты, как я рад.
– Отца… нашли?
– Нет. До сентября искали. По разным каналам. Но потом поступил приказ покинуть территорию, и мы ушли.
Вепрев достал красную коробочку и протянул Кириллу. Внутри оказались орден Мужества и удостоверение к госнаграде. С фамилией отца и указанием о награждении орденом посмертно.
– Женькин «Мужик»[44]. Третий. Тебя вот в сейфе дожидался. Аня не взяла.
– Отказывается верить в смерть отца?
– Да. И кто ее за это осудит?
Кирилл достал серебряный крест:
– Отец заслужил, чтобы в торжественной обстановке, при всех…
– Согласен. Тебя ведь тоже орден заждался. Аня и твой отказалась брать. Все твердила: «Очнется – сам получит». Провидицей оказалась.
Вепрев и Ратников вышли из переулка и теперь неторопливо двигались по улице. Они едва ли задумывались, насколько странно со стороны в мирное полночное время смотрелась процессия из двух мужчин в штатском в сопровождении пары вооруженных спецназовцев, идущих впереди, пары бойцов сзади, послушно движущейся на почтительном расстоянии новой бронированной Aurus Komendant и черного минивэна Aurus Arsenal для бойцов охраны.
Между тем со стороны эту странную процессию наблюдали майор Татаринов и лейтенант Маматов, сидевшие в машине ГИБДД. Дежурный коптер при виде процессии внезапно замигал красным огоньком и улетел на крытый вертипорт, вмонтированный в крышу полицейской машины.
Лейтенант первым заметил бегство коптера с дежурства и выдвинул гипотезу подобного малодушного поведения:
– Товарищ майор, чего это дрон сдрейфил? Этих, что ли, испугался? – Он кивнул на процессию.
– Ну-ка, Маматов, установи личности вступивших в контакт с неопознанным нами субъектом.
Увлеченный перспективой идентификации русского Борна через его запеленгованные контакты, лейтенант направил сканер попеременно на каждого из идущих и получил пять звуковых сигналов отказа с одной и той же лаконичной строчкой: «Доступ к информации запрещен».
Обескураженный Маматов, опустив сканер, разочарованно вздохнул:
– Кажется, у меня только что упала самооценка. Доступ запрещен!
– Завышенная самооценка – источник многих разочарований. Занижай самооценку, формируй зону роста, – по-отечески наставил старший по званию. – И, кстати, отрицательный результат в нашем с тобой случае, Маматов, наилучший из возможных, – с философским смирением подвел итог эксперименту майор Татаринов.
– Да, товарищ майор. Если бы не ваша интуиция отпустить этого неопознанного субъекта, попали бы мы, как вы образно сформулировали, в полное переделкино.
– Интуиция, Маматов, никогда не подводит того, кто ко всему готов.
– Мудро, товарищ майор. Стив Джобс?
– Иммануил Кант.
Лейтенант открыл блокнот и со словами: «Надо бы почитать гения» записал фамилию философа.
– Кстати, как и ты, Маматов, Кант по рождению иностранец, но успевший побыть подданным Российской империи.
Лейтенант с нежностью подчеркнул фамилию мыслителя.
* * *Пока сотрудники дорожно-патрульной службы переживали и рефлексировали, Вепрев с Ратниковым сели в машину и покатили по ночной Москве.
– Я только не понял, Украина в границах какого года? – спросил Ратников.
– В основном в границах Российской Федерации.
– И Киев?
– Как и прежде – мать городов русских.
– Значит, все-таки взяли Киев?
– Сначала спецоперация обеспечила вхождение четырех новых регионов в конституционных границах и с буферными зонами, а затем – спустя некоторое время – украинский народ на референдуме принял решение вернуться в родную гавань.
– А нарика с Банковой судили?
– Сбежал. Британцы помогли.
– Черти. И что, жив?
– Почему жив? Повесился… как Березовский. В Лондоне.
– На передозе?
– На веревке. Британцы на пару часов свою охрану сняли, так личка из бандеровцев его и удавила.
– Вот ведь антисемиты.
– Мрак. Мир Дикого Запада.
– Да чего мы все о политике, – махнул рукой Ратников и впервые улыбнулся. – Как мои-то?
– Дочка твоя, Катюшка, растет умницей и красавицей. Огонь, а не девчонка. На полном обеспечении государства окончила Московский кадетский корпус. Самостоятельно поступила в МГУ.
– МГУ – это хорошо. А почему Вера в кадетский корпус Катюшу отдала?
Лицо Вепрева в этот момент приобрело странное выражение тоски и боли.
– Тяжело ей было без тебя, Кирилл…
– Понимаю, – вздохнул Ратников. – Но я ей дозвониться не могу, номер недоступен. Поменяла, наверное, за эти годы. Может, позвоним, пока домой едем? Или не портить сюрприз?
Лицо Вепрева окаменело, он отвернулся и долго смотрел в окно на мелькающие футуристические московские виды.
Предчувствуя что-то недоброе, Кирилл все же прервал затянувшееся молчание:
– Павел Андреевич…
Генерал повернулся к Ратникову с по-прежнему каменным лицом, и только глаза его выражали человеческое страдание.
– Мы – солдаты. Должны быть сильными. Верочка тебя не дождалась.
– Что? – Ратникова прошиб пот. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза, чтобы скрыть слабость от навернувшихся слез.
– Онкология, – продолжил генерал. – Стресс и переживания болезнь усугубили. Она тебя очень любила. И очень ждала. Долгих восемь лет.
– Когда?
– Три года назад, двадцать третьего июля, ее не стало.
Ратников открыл глаза и сквозь сцепленные зубы, чтобы удержать боль в себе, произнес:
– Едем на кладбище.
– Понимаю, – кивнул Вепрев. – Но ты еще слаб. Только из комы. Сознание теряешь. Леонид Михайлович в панике. – В голосе генерала прозвучала едва уловимая ирония. – Ты же у нас уникальный случай. Научный эксперимент.
– Я же воскрес не для того, чтобы умереть от стресса. Думаю, у Него, – Кирилл поднял глаза к небу, – на меня другие планы.
Генерал пару секунд помолчал и одобрил решение:
– Уважаю. Характером вылитый Женька. – Затем обратился к водителю: – Ты знаешь куда.
Около полуночи густую тьму близ Никольского храма в Троекурово порвали в клочья свет фар, бегающие огни бесшумных мигалок и проблесковых маячков. Из освещенных салонов кавалькады машин, ощетинившейся дверями, вышли в ночь темные фигурки шести человек. У храма их уже ждал приходской священник. Обнявшись с Вепревым, он пригласил ночных гостей в храм, манивший мерцанием лампад и восковых свечей. Батюшка Александр отслужил об упокоении рабы Божией Веры короткий молебен, во время которого Кирилл с Павлом Андреевичем стояли с потрескивающими свечами, каждый думая о своем. Кириллу вспомнились последняя встреча с Верой, свадьба, рождение Кати, а потом почему-то кажущийся уже давним сегодняшний разговор со стариком. Какой же мучительно длинный выдался день. День потерь.
Зимой Троекуровское кладбище не так впечатляет, как летом, когда ухоженность могил и обилие зелени оставляют в человеке не только ощущение покоя и умиротворенности, но и грешную мысль, что, пожалуй, он и сам был бы не прочь однажды упокоиться в этом тихом, уютном месте. Но у зимы для кладбища свои преимущества. Ратников с Вепревым шли по десятой аллее с купленными еще в городе цветами и без головных уборов. Вокруг – кресты да обелиски, покрытые горками искрящегося снега, холмики чьих-то остановившихся судеб. И ритуальная кладбищенская тишина, нарушаемая только хрустом снега под ногами живых.
Охрана деликатно отстала, когда Ратников с Вепревым подошли к занесенной могиле Верочки в конце аллеи. Кирилл бережно положил алые розы на снег и оттер рукавом мерзлую гладь гранита, чтобы увидеть имя и портрет любимой. Уткнулся лбом в памятник и прошептал:
– Прости меня… Я должен был тебя защитить. Должен был вернуться раньше…
– Не вини себя, – раздался голос генерала. – Нет здесь твоей вины. Это же я вас с Женькой на фронт отправил офицерский долг исполнять. Верочка ни одного слова осуждения за все эти годы не сказала. Ни в твой адрес… ни в мой… Настоящая жена и дочь офицера.
– Как она… ушла?
– Болела тяжело. Переносила мужественно. Ушла тихо. Просто заснула… Господь дал тебе сил быть светлой даже в горе и болезни, – голос Павла Андреевича впервые дрогнул, – милая моя доченька…
Глава 25
Теперь вместе навсегда
Любовь – это тихая грусть, в которой тем не менее светит солнце надежды.
Антон ЧеховРатников переночевал у Вепрева на даче, а утром та же колонна машин подъехала к основному корпусу госпиталя. Ратникову предстояло завершить реабилитацию.
Едва он вышел из минивэна, как увидел маму, сидящую на заснеженной скамейке в теплой старомодной шубе.
– Мама!
Анна Сергеевна тяжело поднялась, и Кирилл увидел, насколько же она постарела.
– Сынок! Родненький! Я чувствовала! Сердце материнское болело всю неделю. А мне – магнитные бури, магнитные бури. И Пашка, – Анна Сергеевна сурово посмотрела на подошедшего Вепрева, – изувер, всю неделю молчал.
– Аня, – начал оправдываться генерал, – ну ты же знаешь, не мог. Как стало можно, позвонил.
– Только сегодня утром позвонил, деспот! Боевой товарищ называется.
Вепрев отвернулся и поджал губы. Но Анна Сергеевна уже переключилась на сына:
– Сынок. Как похудел.
– Главное, живой.
– Главное, да.
– А где Катюшка?
Мать спохватилась:
– Так она умчалась к тебе наверх. Этот вот, – она опять гневно посмотрела на Вепрева, – сказал, приезжайте в госпиталь. Мы ж не знали, что ты сбежал отсюда… Внучка ускакала, а у меня сердце защемило, не могу войти и все. А тут ты.
– Мам, я у Верочки… был. – Горло перехватило комом и резануло в глазах.
Мать обняла сына, и слезы брызнули из ее глаз: то ли от долго сдерживаемой боли, то ли от переживаемого обретения сына и жалости к нему, только воскресшему и уже вдовцу:
– Не сберегли мы ее. Виноваты… Прости нас, сынок…
– Мам, да ты чего?! Ты-то при чем?..
– Папа! Папочка! – раздался задористый крик на весь госпитальный парк.
Сын с матерью расцепились и быстро вытерли навернувшиеся слезы, пока дочка в расстегнутом пуховике бежала к отцу. Катя бросилась Ратникову на шею, и он почувствовал, как же потяжелел ребенок, которого последний раз видел одиннадцать лет назад.
– Катюшка! Господи, ты уже почти невеста!
Лицо девушки было прекрасным и мокрым от слез. Кирилл любовался ею, как будто впервые увидел. Так ведь действительно впервые. В девичьем лице проступили женские черты, что-то неуловимое появилось от Веры, чего не было заметно в семилетнем ребенке.
– Пап, как же я тебя ждала. Бабушка ждала. Мама верила… – И Катя уткнулась в грудь отца.
– Спасибо вам, милые мои девушки, – с нежностью шепнул Ратников, обнимая Катюшку и маму, которая, улыбаясь сквозь слезы, игриво толкнула его в плечо, дескать, какая я тебе девушка. – Теперь вместе навсегда.
– Навсегда, – повторила Катя обещание отца, как клятву. Как обет.
Глава 26
Теплая сингулярность
Прогресс технологии одаряет нас все более совершенными средствами для движения вспять.
Олдос ХакслиРоссия, Москва, Центр управления ГРУ, на двадцатый день после пробуждения
Ратников подъехал к четырехэтажному желтому особняку в стиле сталинского ампира, возведенному на шестигектарной парковой территории. С момента строительства этого здания в 1939 году здесь размещались объекты исключительно строго охраняемые и секретные. Впрочем, это не препятствовало информированности широкого круга академических ученых и военных об истинном предназначении учреждения. Легенда, прочитанная Ратниковым на небольшой табличке у въездных ворот, сообщала, что в настоящее время здесь располагается 2-й филиал Института экспериментальной физики Российской академии наук. Легенда была такой же скучной, какой иногда бывает правда.
В фойе с монументальным мозаичным панно работы мастерской знаменитого Владимира Фролова, с массивной бронзовой люстрой и парадной мраморной лестницей воскресшего встречал глава военной разведки генерал-полковник Вепрев. Павел Андреевич лично пригласил Ратникова на ознакомительную экскурсию в это секретное учреждение, из чего следовало, что на Кирилла у генерала какие-то планы:
– Службе тебя не хватало, Кирилл. Да и мне. Я потерял дочь Женьку, ты был в коме. Тяжело.
– Надо жить, товарищ генерал. Мне – Катьку на ноги ставить.
– Воспитание дочки – дело благородное. Но лучшая жизнь для офицера – ратный труд. Не вешай нос. Работа воина найдет.
– О чем вы, Павел Андреевич? Я уже пенсионер.
– Возраст подвигу не помеха.
– Но я не только постарел, но и устарел. Необратимо отстал от жизни. Мир стал другим.
– Отставить падать духом. Да, мир изменился кардинально. Но ты точно этому миру пригодишься.
– Аргументы?
– В армии главный аргумент – приказ командира. Прикажут – догонишь и перегонишь.
– Товарищ генерал…
– Товарищ офицер! Ты здесь не в церкви. Уныние военнослужащего не только смертный грех, но и преступная капитуляция перед вероятным противником.
Вепрев помолчал и сменил гнев на милость:
– Ты нужен этому миру, потому что это мир, о котором мы мечтали. Понимаешь? Нужен, и точка. В свое время все узнаешь. Годы мирной жизни многих расслабили. А нам нужны такие, как ты. Выбор, который сделала Россия при Путине, оказался единственно верным. Мы вернули себе статус супердержавы, а мир вернулся к новой биполярности. Только теперь по другим границам. И технологический уровень противостояния стал иной.
Словно в подтверждение этой мысли биометрическое устройство предоставило доступ в лифт только после сканирования лица, сетчатки глаза и антропометрии генерала. Конечно, не культурный шок – такое Ратников видел в голливудских фильмах. Но кто бы подумал? Внешне-то лифт выглядел винтажно, в стиле советского ар-деко, однако внутри оказался современным и скоростным.
Спустившись на глубину 120 метров, они очутились в громадном реконструированном подземном бункере, сохранившем в старой части еще советскую стальную обшивку сводов. Подземные коммуникации на площади в шесть гектаров находились на разной глубине залегания и соединялись сложной системой шлюзов и коридоров. Миновав несколько помещений, генерал и Ратников прошли в новую, так называемую чистую зону бункера – хорошо освещенный гигантский зал площадью с футбольное поле. В центре зала в прозрачном изолированном саркофаге, окруженном голографическими интерфейсами, висели в воздухе какие-то громадные процессоры. Как пояснил Кириллу генерал, здесь размещались блоки миллионнокубитного квантового суперкомпьютера, плавающего в магнитных полях. Это было сердце, а точнее, часть мозга сверхсекретного распределенного центра. Местонахождение центра и количество других элементов было строжайшей государственной тайной.
– Противостояние идет не только между странами, политиками и армиями, – продолжил Вепрев собственную мысль о возвращении к биполярности. – Идет сшибка систем искусственного интеллекта. И сейчас ты внутри одного из элементов нашей отечественной системы.
Он подвел Ратникова к человеку лет тридцати пяти, кажется, единственному здесь не военнослужащему:
– Рональд Табак, директор нашего Центра, одного из элементов соуправления суперинтеллектом ALT.
– Рональд? – не смог скрыть своего удивления Ратников.
– Его отец долгие годы работал под прикрытием профессором Массачусетского технологического института. Во избежание лишних вопросов Рональд с шестилетнего возраста проживает в России. Многократный победитель мировых олимпиад по программированию, профессор Центрального технологического университета, а в анамнезе – хакер со стажем и статусом объявленного недружественными странами в международный розыск. Рон поможет провести экскурсию.
Рональд не только своим именем, но и манерой поведения выделялся в этом засекреченном учреждении. Бородатый, с буйной шевелюрой молодой человек держался непринужденно, независимо и был, что говорится, «парнем на стиле». Белая бейсболка и модные кастомизированные кроссы, оверсайзовая рубашка в клетку поверх лонгслива из лимитированной коллекции осень – зима от известного отечественного дизайнера Гоши Рувимского. Белый текстиль на груди содержал текст: «Не хочу сказать, что я гений», вписанный в орнаментальный алый круг славянской вязью, а на спине, на черном фоне, следовало продолжение фразы белыми китайскими иероглифами: «Но что-то парадоксальное во мне есть».
– Только, сынок, давай подоступней, – попросил Вепрев.
– Понятно. Для чайников, – кивнул Рональд. – Тогда так. К две тысячи тридцать второму году человечество достигло этапа теплой сингулярности. По сути, это точка перехода от генеративного искусственного интеллекта GAI к суперинтеллекту, который по своим интеллектуальным и генеративным возможностям превосходит любого человека и любую прошаренную команду гениев.
– А почему теплой?
– Потому что этот процесс пока остается управляемым и комфортным для человечества. Во всяком случае, так считает само человечество. Но есть нюансы. Первый: не все так считают, полагая, что мы уже в Матрице, которая управляет нами. Второй: часть футурологов прогнозируют скорый переход к этапу холодной сингулярности.
– Даже по названию некомфортно.
– Никто не обещал зоны комфорта. Напротив. Это этап, когда суперинтеллект становится хозяином мира. Человек машине не нужен, а само человечество, соблазненное машинным превосходством, движется в сторону синтеза человека и машины. Появляется цивилизация биороботов одновременно с возможностью обеспечить вечную жизнь мозга путем загрузки в суперкомпьютер человеческого интеллекта и памяти.
– Но это же трансгуманизм.
– Именно. Есть три наиболее прокачанных суперинтеллекта – Super AI. Российский сверхразум получил название «Альта», американский – «Дель», китайский – «Конфуций». Впрочем, кто-то называет его Control.
– Почему Конфуций, мне ясно, но почему Control?
– Разработчиком суперразума «Конфуций» является корпорация Confucius Treе Oldest, Inc. Древнейшее древо Конфуция. Комбинация первых букв компании дает нам искомое – Contrоl (CONfucius Tree OLdest). В китайской версии названия компании зашиты два ключевых принципа конфуцианства. Жэнь – принцип, означающий человеколюбие, человечность и сострадание. Символизирует этот принцип дерево. И Чжи – конфуцианское понятие, означающее знание, здравый смысл, мудрость и благоразумие. Эти же конфуцианские принципы положены в суть и характер китайской модели суперразума.
– Полагаю, визуализированный образ китайского суперинтеллекта – седовласый, с длинной бородой старец Конфуций?
– Да уж. Здесь китайцы не оригинальны. Вообще у них когнитивный трип от конфуцианства.
– На основе прошлого познаем будущее, на основе явного познаем скрытое, так говорил Мо-цзы[45], – включился Вепрев. – Так ведь, Альта?
– Так, Павел Андреевич, – ответил мгновенно материализовавшийся и уже знакомый Ратникову голографический образ девушки. – Как справедливо и другое. Мо-цзы критиковал конфуцианство, считая мерилом нравственности результат поведения человека или государства. Позже ученые дадут этой вполне простой моральной философии трудно выговариваемое название «консеквенциализм».
– Ученость иных людей состоит исключительно в том, чтобы простое излагать сложно, – согласился Вепрев и выразительно посмотрел на Рональда.
Табак проигнорировал колкость начальства и продолжил с того, на чем остановился:
– Но любой образ можно кастомизировать под вкусы пользователя. В разумных пределах.
– С китайцами понятно, а откуда есть пошла Альта русская? – поинтересовался Ратников.
Глава 27
Ученый, Инженер и Архитектор
Для Европы Россия – одна из загадок Сфинкса…
Федор Достоевский– Не ищи определенности. Здесь ее не будет, – первым отреагировал Вепрев. – Зато русского человека эта неопределенность интригует больше, чем спор моистов с конфуцианцами.
– Альта? – обратился Ратников к первоисточнику и неожиданно для себя услышал обстоятельный рассказ:
– Три креатора, стоявшие у истоков моего создания, осознанно не предоставили единой версии избранного ими имени. Все три – назовем их Ученый, Инженер и Архитектор – известные ныне визионеры. Каждый из них предложил собственную версию. Первую по времени версию изложил в своем интервью Ученый – гениальный потомственный математик, директор Института искусственного интеллекта Иван О., ставший знаменитым благодаря прорывным вычислительным технологиям решения многомерных задач и занимавшийся машинным обучением и перспективными исследованиями AI, или по-русски ИИ. Бытует стереотип, что настоящий гений гениален во всем. Это не так. Но иногда гений многомерен. Ученый, помимо математики и искусственного интеллекта, всегда был увлечен историей. Вот его версия. Историческая.