Воротиться нельзя влюбиться!

Присказка

– Не сдала? – язвительно спросила мама, упирая руки в бока.

– Не сдала, – раздосадованно признала я, снимая перчатки.

А ведь старалась открыть дверь так тихо, чтобы она не услышала. Но не с моим везением.

– Никто и не сомневался! – фыркнула мама, скривившись. – Выгонят – пойдёшь кассиршей горбатиться за копейки. Или на панель. Хотя на панель ещё неизвестно, возьмут тебя или нет! С твоей-то внешностью…

– Мам, хватит! Я ещё с комиссией могу попробовать пересдать! – я сердито швырнула перчатки на комод.

– Вот есть такие, что всю жизнь пробуют, а есть те, кто берёт и делает. Вот Сашенька на одни пятёрки учится. Не то, что ты! – оседлала мама любимого конька и поскакала сравнивать.

– Сашенька купила методичку за две тысячи, а я нет. Знаешь почему? Потому что у Сашеньки две тысячи есть, а у меня нет! – разозлилась я.

– И что? Можно подумать, что без методички этой сдать нельзя! У кого мозги есть, те сдали, небось!

Градус скандала и громкость повышались с каждым словом.

– Не сдали те, кто не купил методичку! Хватит ко мне цепляться!

– Ой, посмотрите на неё, какая королева! – всплеснула мать руками и добавила ещё громче: – Учиться мы не можем, а огрызаться – пожалуйста! Небось нахамила ты этой преподше, потому и не сдала. Вечно ты промолчать не можешь!

– Интересно, в кого я такая, а? Ты-то у нас известная молчунья. Сейчас вон соседи припрутся узнать, чего это мы тут опять так тихо молчим, – съязвила я.

– В кого? Известно в кого! В отца своего непутёвого и родню его бестолковую! – взвилась мать.

Я развернулась на пятках и вылетела из квартиры, громко хлопнув дверью напоследок.

Внутри кипела обида.

А на улице, как назло – праздник. Ёлки, гирлянды, огни. И до Нового года осталось всего ничего, четыре часа. Я бездумно побрела по заснеженному тротуару среди спешащих домой людей.

Надо же было так влипнуть, а?.. И ведь действительно сама виновата, не молчалось мне. Когда историчка принесла эти грешные методички по двенадцать листов в каждой и принялась продавать их по две тысячи, кто тянул меня за язык? Зачем я тогда взяла и вслух спросила:

– А кто не купит, тот не сдаст?

Историчка змеищей зашипела в ответ:

– А вы проверьте, Серебрякова!

Вот я и проверяла уже третий раз.

А ведь это зачёт, дающий допуск к основной сессии. И чем дольше я с ним тяну, тем меньше шансов сдать остальное в общем порядке. А сдавать индивидуально – пытка, даже не спишешь ничего.

Выйдя на площадь, я услышала нетрезвые весёлые голоса. Вокруг ёлочки, наряженной в неликвид с Алиэкспресса, водила хоровод основательно подошедшая к празднованию компания.

– Маленькой ёлочке холодно зимой! – нетрезво голосили девушки.

– Из лесу ёлочку взяли мы домой! – пьяно откликались парни.

Ага, так всё и было.

Бедная рыбка вымокла в пруду, взяли мы рыбку на сковороду́.

Крошечной свинке холодно во сне, согрели мы свинку в пылающем огне.

Хорошо хоть домой сегодня можно не возвращаться. Женькины родители уехали на турбазу аж до третьего января, так что праздновать решили у неё. Жаль только, что ничего из продуктов взять из дома не получилось, теперь придётся последние деньги потратить в магазине. Не с пустыми же руками идти.

– Ты чего закручинилась, девица? – меня вдруг окликнул дед в белом кафтане.

– Я не закручинилась. Это моё счастливое лицо, – буркнула я, стараясь обойти ряженого по широкой дуге.

Мало ли что он там уже успел принять на грудь.

– А прими подарок от меня, красна девица, – улыбнулся дед в усы.

Я даже глаза на него подняла. Хороший грим, брови как настоящие – белые и густые, а лицо не молодое, но и не старое, так что если он и дед, то очень бодрый.

– Спасибо, я от незнакомцев подарки не беру, – отрезала я, а потом немного устыдилась. Новый год всё-таки, мало ли, купил человек конфеты, нарядился и радует прохожих, а я тут огрызаюсь. – Спасибо большое за намерение.

– Ну уж нет, – Дед Мороз достал из кармана ручное зеркальце и почти насильно всучил мне. – Ты не думай, оно волшебное. Вот посмотришься в него, желание загадаешь, и сбудется оно непременно.

Зеркальце оказалось неожиданно тяжёлым. Не плохо отлитая пластиковая поделка с кривым отражением и облезающей краской, а толстое стекло с огранкой по краю и в добротной медной оправе, тёплой на ощупь. В кармане нагрелось, наверное.

– Спасибо, но… – неуверенно начала я.

– А ты попробуй, девица. Коли терять нечего, отчего бы не попробовать? – весело спросил Дед Мороз, подмигнул, развернулся и ушёл, практически сразу скрывшись за углом дома.

А я так и осталась стоять с зеркальцем в руке.

Ладно, не догонять же его? Кто-то на Новый год с друзьями ходит в баню, а этот гражданин дарит грустным девушкам красивые зеркала. Я повертела подарок в руках, а потом убрала в карман пуховика. Ручка, правда, торчала, но ничего страшного. Так дойду.

Только двинулась в сторону Жениного дома, как раздался телефонный звонок. Разглядев фото подруги на дисплее, я поспешила принять вызов.

– Алло! Что-нибудь конкретное надо купить? Хлеба? Шампанского? Я ещё успеваю в магазин, – прижала я телефон к уху.

– Марин, ты это… – раздалось в ответ. – Мы с Глебом помирились… В общем, ты только не обижайся, но ты не приходи, ладно? Я Оле и Наташе уже позвонила. Мы с Глебом просто это… вдвоём решили праздновать, – виновато закончила Женя.

Я замерла на полушаге.

– Что?

– Марин, ну ты только не обижайся, ладно? Извини! – виновато проблеяла Женька. – С наступающим! Всего тебе!

Ясно.

Наверное, дело в том, что у Женьки я тоже методичку за две тысячи не купила. Или совсем мозги отшибло, раз она решила с этим мерзавцем мириться? Про этого её Глеба ничего хорошего не скажу. Да никто, кроме самого Глеба, про него ничего хорошего не скажет.

Кто бортует подруг ради штанов, тот пусть не удивляется, что к моменту, когда штаны уйдут, подруг не останется. А штаны обязательно уйдут, особенно если надеты на такого гулящего засранца, как Глеб.

Я, разумеется, хотела сказать всё, что думаю о таком поступке вообще и примирении с Глебом в частности, но стоило набрать морозного воздуха в лёгкие, как динамик обиженно пиликнул, и шуршание в трубке затихло. Посмотрела на телефон, а он сел. Зря надеялась, что до вечера дотянет, аккумулятор у него стал совсем ни к чёрту, особенно на холоде.

Заметив спешащего мимо мужчину, обратилась к нему:

– Извините, время не подскажете?

– Подскажу. Непростое нынче время, – хохотнул в ответ мужик, дождался моей ответной кислой улыбки и добавил: – Без двадцати девять.

– Спасибо! – поблагодарила я. – С наступающим.

– И вас! Смотрите только, чтоб на вас не наступило! – радостно закончил он и поторопился развлекать более благодарную публику.

Ладно. Какой у нас план Б? Или В? Или хотя бы Ы?

Напрашиваться к кому-то за три с небольшим часа до боя курантов?

Да гори оно конём!

Развернувшись, я направилась обратно на площадь. Там весёлая компания обнаружила у себя лишние пальцы, то есть решила повзрывать петарды и фейерверки. Хоровод уже распался, а хороводоводы смеялись и передавали друг другу здоровенную флягу. С молоком и мёдом, наверное. Сейчас напьются и спать лягут.

Скорее всего, мама уже ушла. Ей до тёти Тани, Сашенькиной мамы, полчаса ходьбы, а она хотела быть там к девяти.

А я дома побуду. Да. Мандаринки есть, шампанское тоже. Послушаю по телевизору, что это был тяжёлый год, и тоже лягу спать. А завтра утром проснусь бодрая, свежая и сделаю зарядку. Обязательно сделаю. Я весь следующий год обязательно буду делать зарядку каждый день. Уж если решила, то решила. Не как в прошлые годы. К лету как раз похудею. А то что я вечно толстею к зиме, надо для разнообразия хоть раз к лету похудеть.

К счастью, мамы дома уже не было. Повезло. Я спокойно разделась и включила телевизор, где уже шёл парад достижений пластической хирургии, или, как его ещё почему-то называли, концерт звёзд эстрады. Звёзд, утративших популярность примерно тогда же, когда вышло из употребления слово «эстрада».

В холодильнике обнаружились два мандарина-смертника, банан, решивший, судя по цвету, репатриироваться обратно в Африку, и останки некогда знаменитого режиссёра, Эмилио Полкурицы. Останкам было уже дней пять, поэтому выглядели они так, что их подобало кремировать, но мама настаивала на том, что их нужно доесть. Сама только почему-то не ела.

Холодильник был почти пуст, потому что мы обе не планировали встречать праздник дома, зато в морозилке имелся запас домашних пельменей, так что голодной не останусь. А ещё доем торт, потому что с завтрашнего дня я точно на диете, а он будет меня провоцировать.

Мама, разумеется, будет наезжать из-за торта тоже, но какая разница? Всё равно будет, так хоть повод сладкий.

Вспомнив про телефон, достала его из пуховика, чтобы поставить на зарядку. Заодно и зеркальце вынула из кармана. При свете оно оказалось очень красивым: тонкой работы оправа из ажурного металлического кружева. Наверняка новое и явно дорогое – ни царапинки, ни трещинки, ни окалинки.

Я взглянула на своё отражение.

Зря мама говорит, что меня бы на панель не взяли. Это в стриптизёрши толстых не берут, потому что они могут палку перегнуть. Вернее, шест. А в проститутки берут всех, кровати-то куда крепче.

Да и потом, на лицо я симпатичная. Правда, на то, что ниже лица, клюют обычно представители братских народов возрастом за сорок. Но клюют же. И пэрсиком зовут регулярно. Да и толстой меня никто, кроме матери, не называет. Плотной, сбитой, альтернативно стройной – да. Толстой – нет. А с первого января я буду тренироваться и на диету сяду. И зачёт сдам.

Внимательно рассмотрев своё отражение в зеркале, я взяла и пожелала:

– Хочу жизни сказочной, желательно подальше отсюда, любви огромной и принца на белом коне, умного, богатого и красивого. А, ну и похудеть.

После этих слов зеркальце вдруг засияло магическим светом, взвилось под потолок и открыло портал в прекрасную новую жизнь…

Ага, как же.

Ничего не произошло. Вообще ничего.

Убрав зеркальце в шкаф, я налила себе горячего чая, положила на блюдечко кусок торта и стала щёлкать пультом, переключая каналы. Везде одни и те же лица! Ну сколько можно, а?

Завернулась в плед, пригрелась на диване и случайно задремала, так и не дождавшись боя курантов.

Ох, знала бы я, чем дело обернётся!

Сказ первый, о злодействе некоторых злодеек

Я – фольклорный элемент,

У меня есть документ.

Я вообще могу отседа

Улететь в любой момент! [*]

– Девка! А, девка! Просыпайся! – настаивал звонкий девичий голос.

Голова напоминала чугунок, по которому кто-то треснул лопатой. Внутри противно гудело. Во рту пересохло, а ещё ныло плечо – кажется, я его отлежала.

С трудом разлепив веки, я обнаружила себя то ли в просторном гробу, то ли в деревянной нише, одну сторону которой закрывали вышитые крестиком занавески. Шокированно огляделась, но зрение пока оставалось мутным, да и света не хватало. За занавеской раздался скрип. Неловким движением я коснулась вышитой ткани и потянула в сторону.

За занавеской оказалось зеркало, отражение смотрело на меня внимательно и улыбалось. Я аж икнула от неожиданности, потому что сама-то точно не улыбалась. Нет, это не зеркало. Просто в проёме хихикает… моя точная копия? Сестра-близняшка?

– Вы кто? – выдохнула я.

– Кощей в пальто! – ответила она и заливисто засмеялась задорным, живым смехом.

Ну хоть голоса у нас отличаются!

Я поняла, что веселящаяся копия стоит на лестнице, за её спиной – типичная русская изба, а я лежу на печи, укрытая лоскутным одеялом.

Вдруг лицо незнакомки стало меняться, будто с него начала сползать личина. Кожа покрылась морщинами и пигментными пятнами, брови срослись на переносице, а губы ссохлись, обрамляя рытвину рта. Ровные белые зубы сначала немного потемнели, а потом некоторые и вовсе исчезли, оставив торчать из дёсен десяток стёсанных пеньков. Густые русые волосы поредели, клоками поседели, а клоками – потемнели, выдавая в хозяйке некогда жгучую брюнетку. Чуть курносый нос с россыпью конопушек увеличился, опух, обзавёлся тремя волосатыми бородавками и кустами в ноздрях. Ярко-зелёные глаза поблекли, выцвели и стали неопределённо-серыми, скорее мутными, чем имеющими хоть какой-то цвет.

Передо мной стояла гнусно улыбающаяся старуха, довольная донельзя.

Вот это сон! Всё так реалистично! Особенно – ощущения.

– Вылазь давай, коли хочешь уразуметь, где тут яды, а где ягоды, – голос незнакомки тоже изменился, стал противным и скрипучим.

Она спустилась с лестницы, приставленной к печи, и поманила жестом. Я слезла с полатей и огляделась.

Обстановка вокруг – совершенно незнакомая. Небольшая комната, вся уставленная стеллажами, шкафами и завешенная полками. Помимо них – только стол, колченогий табурет и половик, видавший всякое. Причём всякое исключительно грязное и дурно пахнущее.

И вот что интересно, сон и не думал становиться эфемерным или заканчиваться. Напротив, с каждой секундой он словно набирал силу, наливался реалистичностью и подробностями.

Например, пахло в комнатушке травами и какой-то тухлятиной. Босые стопы неприятно колол жёсткий соломенный половик, а по ногам тянуло холодом из-под перекособоченной двери. Я удивлённо осмотрела себя – на мне красовался традиционный русский народный сарафан, надетый поверх рубахи с широкими рукавами.

– Здравствуйте! А вы кто? И где я?

– Ты в Явомирье. Добро, как грится, пожаловать! – весело оскалилась старуха.

– Это где? – я лихорадочно попыталась припомнить, слышала ли такое название раньше, и не смогла.

– У Кощея в бороде!

Что за ерунда? И ведь всё вокруг такое реальное – я даже ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю. Ойкнув, потёрла отдающее болью место. По всему выходило, что это не сон. А что тогда? И чем объяснить сползающую с бабки личину, если не сном?

Или всё, приехали, Марина? В Новый год – с новыми психическими расстройствами и галлюцинациями?

– Уважаемая… – я сделала паузу, ожидая, что старуха подскажет, как к ней обращаться, но напрасно время потратила, пришлось продолжать: – Могли бы вы объяснить, где я и что происходит?

Но старуха ничего объяснять не собиралась, только радостно улыбалась в ответ. Я бы даже сказала, лыбилась.

– С голосом чутка не угадала, а так – ну чисто в наливное яблочко, – умилилась собеседница. – Ты энто, не серчай больно-то на меня. Я месяца через три вернусь. Али через четыре. Шама понимаешь, такие краесроки – кикиморам на смех.

– Что? Какие краесроки? О чём вообще речь?

– Ай, да разберёсси. Али не разберёсси. Твоя беда. Жрать захочешь – вон в том шкафу бери. В энтом – яды всякие, отравы да зелья вредоносные. Шама не пей, другим давай. Одёжки в шкафе. Место отхожее за домом, по тропинке найдёшь. В деревню лучше пока не ходи, – прошамкала она, – да и вообще не ходи, спросють с тебя.

– Что спросят? – нахмурилась я, чуя, что весь этот ликбез ничем хорошим для меня не кончится.

– А я чё? – невинно захлопала глазами старуха. – Я ничё! Сидела б ты в своём Навомирье, кто ж тебе виноват-то? А я, коли хочешь знать, тебя не звала. Двойника себе сотворить пыталася. А уж коли счастье-то шамо в руки плывёт, то кто ж откажется-то от него, а? А? Вот и я об том толкую, что никто. А у меня краесроки горят! Ну всё, бывай, девка, как там тебя…

– Марина, – машинально подсказала я.

– Ой, страсти-то какие! Прям бяда, а не имечко! – бабка театрально прижала сухую ладонь со скрюченными артритом пальцами к груди. – Ажно прям до потрохов пробрало. Ты уж зовись Маруськой, коли не хочешь лишних бед, а то достанется ещё и от Марены, – последнее слово старуха прошептала так тихо, словно нас могли услышать.

– А кто такая Марена? – спросила я, но в ответ говорящая загадками бабка только руками замахала.

– Ой всё! Молчи уж, малахольная! – опасливо осмотрелась старуха. – Ну, бывай, удачи тебе, как грится, здоровьечка крепкого да жениха бохатого!

Она осенила меня благословляющим жестом, с недюжинной силой рывком достала из ближнего к выходу шкафа массивную ступу и ловко в неё забралась, мелькнув скрюченной сухой ногой. Подхватила подмышку подозрительно звякнувший богато украшенный ларь, распахнула скрипучую дверь, обернулась на меня и добавила:

– Ты энто, сильно-то не серчай. Я как ворочусь, чем-нить тебя одарю. Коли доживёшь!

И с этими словами бабка уцепила приставленную к косяку метлу, махнула ею перед моим носом, а потом взяла и вылетела вон.

Вылетела. По воздуху. В ступе. В ступе, управляемой метлой. Я даже успела заметить, что её древко сделано из неровного тонкого ствола, а прутья прикручены старой, позеленевшей проволокой.

Я в шоке и мой шок в шоке.

Оторопело посмотрела ведьме – а это, очевидно, была ведьма – вслед. Но долго так простоять не смогла: за порогом лютовала зима, ноги мгновенно озябли, и я даже сквозь шок почувствовала холод.

Захлопнув дверь, невольно заозиралась, а потом принялась осматриваться в поисках одежды и обуви. В маленьком домике явно кто-то поколдовал – шкафов было столько, что я устала открывать дверцы. И, главное, смотришь с двух шагов – вроде один шкаф. А стоит дверку открыть, в нём ещё десяток, вложенных друг в друга, как матрёшки.

Пока нашла вещевой сундук, запыхалась. Откинула массивную крышку с коваными уголками и заглянула внутрь. А там ларь. Открыла ларь, а в нём мешок. Развязала его, а внутри – три кокошника и две пары лаптей. Всё самое нужное.

– Да что за чертовщина такая?! – возмущённо пробормотала я и вернулась из шкафного пространства обратно в комнатку.

Осмотрелась.

Белёная печка, внутри которой потрескивает огонь. Тёплая и древняя. Над ней – постель на полатях, забраться на которую можно только по лестнице. Остальное пространство закрыто полками с банками сушёных трав, ягод и кореньев. На округлых стеклянных боках – этикетки. Очанка лекарственная, лапчатка белая, зимолюбка зонтичная, аир болотный, ятрышник пятнистый, боровая матка, молочай, нечуй-ветер, расковник, прострел. Это вообще что за названия? Из всего перечисленного мне известен только молочай.

У окна – большой, добротный рабочий стол. Столешница каменная, отшлифованная до блеска, а ножки – из брусьев. Над окном – куча полок с книгами в кожаных переплётах, почерневшими то ли от времени, то ли от жизни рядом с ведьмой. В ящиках поблизости – баночки, скляночки, лопаточки, ложечки, ступочки. Настоящая алхимическая лаборатория.

В общем-то, это вся обстановка. Комната квадратная. По одной стене – печка и банки с сушёными растениями. По другой – окно, стол, книги и дверь. По третьей – шкафы. По четвёртой – стеллажи. Подошла к ним поближе и чуть не заорала в голос.

Куски рогов, склянки с какой-то болотной жижей, сушёные мыши, сосуды с кровью, плавающие в банках глаза и уши… А одна из полок с застекленной дверцей занята клетками с запертыми в них живыми зверьками и птичками. Кошмар! Кунсткамера настоящая! И главное – ни звука. Видимо, чары какие-то… Стоило повернуть торчащий в дверце ключик и приоткрыть её, как комнатка наполнилась чириканьем, шуршанием и тонким жалобным писком.

– Да что ж такое-то?.. – в ужасе посмотрела я на птичку в маленькой клетке.

– Выпусти нас, красна девица! – взмолилась птаха человеческим голосом.

Было б у меня что в руках – точно выронила бы.

– Я-то выпущу, но там зима, – указала я за окно.

– Выпусти, милая, сердце в неволюшке скорбит да ноет…

– Выпусти! – поддакнули мышки из банки с перфорированной крышкой.

И посмотрели на меня жалостливыми глазками-бусинками.

– На улицу? – уточнила я.

– На волюшку ясную, – пропищали мышки.

В общем, я не выдержала и достала банку и клетку с полки. Кроме мышек, говорливой птахи и флегматичного ужика в коробке, в которую я заглянула с опаской, нашлись ещё спящие летучие мыши и две жирные жабы в террариуме. Их я трогать не стала – одни в спячке, другие зимой на воле не выживут.

– Вы только это… бегите в лес куда-нибудь, ладно? – неуверенно обратилась я к мышкам.

– Да куда ж мы в снег-то? Пощади, голубушка! – запричитали они, а я поняла, что со своей спасательной миссией влипла конкретно.

Замерла в ступоре, ошарашенная внезапным жизненным поворотом. Видимо, придётся теперь жить среди жаб и мышей. Не то чтобы это прям сильно отличается от учёбы в нашем институте, там историческая (или, как её ещё оригинально называют, истерическая) кафедра – по сути, террариум и есть, и обитают в нём отнюдь не ужики. Но всё же…

Кстати, об ужиках. Оказалось, змееныш как-то выбрался из приоткрытой коробки, оплёл моё запястье и пригрелся. Я как заметила – хотела заорать, но было уже поздно панику поднимать… Вот бывают обыкновенные ужи, а этот, видимо, компанейский.

В общем, я решила, что сходить с ума нужно с достоинством – открыла банку с мышами и решила с ними побеседовать. А чем ещё заниматься первого января? Белочку-то не выдали.

Осторожно высадила трёх грызунов на стол, а птаху достала из клетки и усадила на дверцу шкафа.

– Спасибо, благодетельница наша! – трогательно запищали мышки.

– Спасительница! – чирикнула птичка и нахохлилась.

– Меня Мар…уся зовут, – представилась я. – И я была бы очень признательна, если б вы мне рассказали, где мы и что происходит.

Пока что версию стремительного развития у меня шизофрении я рассматривала как рабочую, но не единственную.

– Три дня назад принялась Яга ворожить… – прощебетала птаха. – Да только ничего мы не разобрали, что она себе под нос бормотала-то. А потом – бах! – и ты явилась прям средь комнаты. Удивилася Яга, знамо, сильнёхонько. В сарафан тебя обрядила, на печку отволокла да заколдовала. Три дня и три ночи ты спала…

– И никакой добрый молодец надо мной не надругался? – на всякий случай уточнила я.

– Какой же он добрый, ежели над спящей надругался бы? – резонно заметила пернатая собеседница.

– Ну там, целовать спящую не полез?

– Так ты ж не царевна! Да и спрятала тебя Яга, никто и не видал, – заверили мышки.

Ладно. Я прислушалась к ощущениям: вроде ничего нигде не болело и не тянуло, смутило только одно. Заглянула под подол – и правда. Трусов на мне не было.

Просто потрясающе! В новый год – без старых долгов, а в новую реальность – без старых трусов!

– И что теперь делать? – вслух подумала я.

– Для начала поесть, – подсказали мышки.

– Зерна поклевать, – чирикнула птичка.

Ужик на руке ничего не сказал, но я как-то почувствовала, что он тоже не против потрапезничать. А что ему предложить? Не мышку же…

Вообще, обед – дело хорошее. Выходит, я три дня не ела? То-то самочувствие не очень. Неужели сегодня четвёртое января? Нет, ну что ж такое? Никак у меня не получается с первого января начать зарядку делать по утрам. Неужто снова год придётся ждать до следующей попытки?

Залезла в провизионный шкаф, как я его про себя назвала, и там меня ждало настоящее изобилие. Икра красная, икра чёрная, икра заморская, мелкая. Лягушачья? Сыры, сочные ломти ветчины, горшок с наваристыми щами, чугунок со сладкой кашей, калачи, пряники, вареники… Всего и не перечислишь. По одной стороне скромно несла караул батарея из различных наливок: и смородиновая, и вишнёвая, и рябиновая. При виде такого изобилия невольно растеряешься. Вот и я сначала замерла в неуверенности, но потом решила не интересничать и начать с чёрной икры. Исключительно потому, что витаминов в ней много.

Отрезала себе ломоть хлеба, намазала маслом, наложила сверху икры и вгрызлась в получившийся бутерброд. Вкуснотища!

Пока жевала, мышкам и птичке на блюдечко насыпала зерна, а ужик икоркой не побрезговал. Не слишком ли для него солёное? Нашла кусочек сырой рыбы и дала. Съел. Вот и прекрасно.

Утолив голод, решила утолить и желание ходить обутой, а то половик колол ноги, а дощатый пол не вызывал доверия. Наверняка меня на нём уже поджидает какая-то особо неприятная заноза.

– Так, вы пока давайте рассказывайте, как у вас тут дела обстоят… – попросила я недавних пленников. – И зачем Яга вас в клетках держала.

– Как зачем? Зелья варить. С меня – перья и клюв, а их – целиком… – прощебетала птичка, садясь мне на плечо.

– Кстати, вот что. Я понимаю, что у птиц и грызунов физиология отличается от человеческой, но настоятельно рекомендую нужду справлять на улице, – сурово посмотрела я на своих подопечных. – Что б никаких мне сюрпризов на спине или на столе. Понятно?