Верни меня домой

Глава 1

Солнце село, и вокруг стало совсем темно. С противоположного края поля плывёт туман. Я иду прямо в него, не пытаясь обогнуть или пойти обратно. Он манит меня, зовёт к себе. Минута. Две. Три. И я уже едва вижу дорогу впереди. Неба и вовсе не видно — оно слилось с землёй в одну плотную белую пелену, которой не видно края.

Завывает ветер, накрапывает мелкий дождик, грязь хлюпает под босыми ступнями. То тут, то там мелькают тени, но растворяются, стоит подойти к ним поближе. То тут, то там слышатся какие-то полувздохи, полустоны и слабые завывания, будто где-то плачет женщина.

— Боже, что-то сердце не на месте. Сынок! Васенька! Василий! Если ты меня слышишь, знай, я буду ждать тебя живым или мёртвым. Я буду ждать, даже когда меня самой не будет! — говорит ласковый женский голос.

На секунду кажется, что я даже вижу её образ. Женщина в платке стоит у иконы и молится. Голос кажется мне знакомым, но я не помню, чей он, как не помню своего имени, что со мной случилось и как я оказался посреди замёрзшего поля в одной рубахе и подштанниках. Туман манит меня всё глубже, и я иду, постепенно забывая и голос, и что он говорил.

Вдруг сзади налетает ветер, кружит опавшие листья и дорожную пыль. Я перехожу на бег, чтобы ветер не сбил меня с ног, почти не гляжу под ноги и чуть не падаю с обрыва кубарем, каким-то чудом уцепившись за сухое дерево. Из-под моих ног вылетает несколько мелких и больших камешков и прыгают вниз со склона.

Смотрю им вслед и замечаю под обрывом деревню. Спускаюсь к ней, надеясь встретить людей и найти ночлег. Подхожу к первому дому, стучусь в окно, в калитку – никто не отвечает. Стучусь в следующий дом – в ответ опять тишина. Не лают собаки, не кричат вездесущие вороны, даже ветер стих. В этой тишине кажется, что за мной кто-то идёт. Останавливаюсь, оглядываюсь – никого. Только чёрные покосившиеся домики сиротливо смотрят на дорогу пустыми окнами. Я стараюсь не задерживать на них взгляд – мне начинает казаться, что оттуда на меня тоже кто-то смотрит, недобро так смотрит. Ждёт, что я буду делать дальше. Или это сами дома…ну не могут же дома смотреть на человека?!

Останавливаюсь перед маленьким домиком на окраине деревни. Осторожно толкаю калитку, и та поддаётся. Поднимаюсь на крыльцо и захожу в дом. Пусто и тихо, как и по всей деревне. Даже мышки не шебуршатся, только под ногами скрипят половицы.

В углу рядом с печкой валяются какие-то тряпки и старая телогрейка, из которой уже лезет пух. Рядом валяется тряпичная кукла без одного глаза, вымазанная в саже. Я поднимаю её, зачем-то подношу к лицу. Перед глазами вспыхивает и тут же меркнет образ маленького светловолосого ребёнка лет двух. Я осторожно кладу куклу на место, поднимаю телогрейку, под ней лежит целая охапка сырых веток. С трудом растапливаю печь и сажусь напротив, чтобы согреть озябшие руки.

Вдруг за окном слышится какой-то шорох и шёпот на незнакомом языке. Я осторожно подхожу к окну и всматриваюсь в темноту. В тени дома стоят три мужика и о чём-то спорят то затихая, то громко выкрикивая слова. Один упитанный и низкий, похож на взрослого кабана. Второй слишком худой и высокий, как сухая ветка. Третий крепкий, жилистый. Стоит, оперевшись на берёзу, и курит самокрутку, лениво смотря то на одного, то на другого товарища.

– Прямо в руки сам пришёл! У нас сегодня пир! – потёр пухлые руки упитанный мужик, чем-то похожий на взрослого кабана.

– Ага, даже как-то скууучно! – пожал плечами другой. Он, в отличие от первого, очень высокий и худой.

– Сопротивляются – скучно, не сопротивляются – тоже скучно! – фыркнул "кабан". – Работы дохрена, а ты всё скучаешь!

– Ну так скука моё кредо, вот я и скучаю, даже когда скучать некогда!

– Тише вы! Он прислушивается! – гаркнул третий. Его товарищи тут же замолчали и виновато опустили головы.

Главный бросил самокрутку на землю и не спеша побрёл в сторону окна, за которым стою я.

Я понимаю, что они говорят про меня, и по спине пробегают холодные мурашки. Вижу, как он приближается, понимаю, что надо бы отойти от окна и задёрнуть занавеску, закрыть дверь в дом, но я будто оцепенел – не могу сдвинуться, не могу пошевелить рукой. И даже прикрыть глаза не могу! Тем временем человек уже вплотную подошёл к окну. Мы стоим напротив – он снаружи, а я внутри, рассматриваем друг друга.

В его облике есть что-то странное, нечеловеческое: заострённый подбородок, красные глаза-щёлочки и улыбка почти до самых ушей. Я попытался отшатнуться – тщетно. Он улыбнулся ещё шире. Мне кажется, я даже увидел…клыки? У человека – клыки?! Неожиданно для самого себя я начал читать про себя молитву – как помню, своими словами. Его глаза-щёлочки стали ещё уже, улыбка испарилась.

Рогатый отступил назад на несколько шагов и свистнул своим товарищам. Они двинулись к окну, но не успели сделать и нескольких шагов, как улица озарилась ярким светом.

Я посмотрел в ту сторону и увидел, как по улице в сторону дома идёт высокий худой старик с лампадкой в руке. Она могла бы поместиться в ладонь, но при этом заливает ярким светом всё вокруг. Даже мне пришлось на секунду прикрыть глаза. Тем троим свет явно не нравится. Двое съёжились и с ужасом смотрят на лампадку. Третий с вызовом рассматривает старика.

– Ну привет, дружище, скучал без нас? – ухмыльнулся высокий и вышел из тени, когда старик подошёл вплотную к ним.

– По вам соскучишься, каждый день в логово кого-то тащите, не надоело?

– Не дождёшься! – хмыкнул высокий. – Кстати сегодня ты опять опоздал!

– Врёшь. Сегодня вы никого не утащите. Уходите отсюда, пока целы!

– Ты мне угрожаешь, СТАРИЧОК?!

– Что ты, я просто предупреждаю, угрожать больше по вашей части!

– Ну да! – оскалился главный и начал медленно наступать на Старика. – Я тоже предупреждаю – так просто добычу не отдам!

– Хозяин-барин, – равнодушно пожал плечами Старик, не двигаясь с места.

Главный зарычал и превратился в огромного чёрного пса с красными глазами. Встал в боевую стойку и с лаем бросился на старика.

“Загрызёт”! – с ужасом подумал я, но по-прежнему не мог ни отойти от окна, ни закрыть глаза.

Старик вынул из-под рубахи крест и вытянул руку вперёд. Лампадка засветилась ещё ярче, Пёс взвизгнул, упал на землю и начал кататься по ней, высунув язык. Двое других попытались было выскочить из тени, но свет от лампады и креста не дал им этого сделать.

– Ну как, нравится? – грозно спросил старик. – Кто ещё осмелится напасть?!

Пёс заскулил, двое усиленно помотали головами. Мол, не тронем, и ты нас не трогай.

– То-то же! – усмехнулся старик и убрал крест за рубаху

Пёс перестал кататься по земле, обратился обратно в человека и с трудом встал на ноги, оперевшись на руки товарищей.

– Только попадись в мои лапы! – полупрорычал полупроговорил человек с рогами

– Мне опять крест достать?

– Да пошёл ты к Чёрту!

– Сам иди откуда пришёл! – помахал ему рукой Старик.

Трое ушли обратно в туман. Старик пристально посмотрел на меня и ударил клюкой по земле три раза.

Поток яркого света ослепил мои глаза, в ушах стал нарастать гул. Я не хочу видеть этот свет, не хочу слышать гул, поэтому зажмуриваю глаза и накрываю уши руками. Не помогает. Гул становится сильнее, сменяется неясным бормотанием множества голосов, я начинаю различать отдельные слова, фразы и мысли. Из полоски света вылетают маленькие и большие искры, появляются тени и перед глазами начинают мелькать картинки. На всех наблюдаю за собой и происходящим со стороны.

Вот женщина в белом платке стоит у ворот, обнимает меня за пояс и плачет навзрыд. Рядом стоит девушка. Одной рукой вытирает набегающие слёзы, другой держит пацана лет трёх. Сигналит большая машина, где уже сидят несколько других мужчин. Женщина начинает реветь в голос. Девушка поспешно ставит малыша на землю, подходит к нам. Целует меня в щёку, аккуратно берёт женщину под локоть и уводит в сторону. Это моя семья. Мама Аксинья Кирилловна, жена Маша и сын Гришка.

Вот я лежу в окопе, держу наготове оружие. Кто-то кричит: "Вперёёёд, в атаку!", и я бегу в штыковую вместе с моими товарищами. Свистят пули, то тут, то там в воздух взметаются чёрные столбы. Земля стонет, ревёт и, кажется, готова подняться в бой вместе с нами. Взрыв, и всё моё тело будто обжигает кипятком. Земля под ногами качается, приближается, я плашмя падаю в мёрзлую слякоть.

Вот моя дорога в ад на земле. После трёх дней голодного, холодного и изматывающего пути, колонна военнопленных подошла к лагерю. Сначала засветились прожектора фрицевских вышек, потом из темноты выступил высокий забор с колючей проволокой. "Шнеле, шнеле" — прикрикивают конвоиры, чтобы пленники шли быстрее. Тех, кто упал и не может больше идти, добивают пулями и штыками. Оборванные, грязные, больные и голодные солдаты идут, опустив головы вниз. Такие тяжелораненные, как я, едут в телеге. Я смотрю в небо --- там ни звёздочки, свинцовые тучи заволокли всё небо. Крупные хлопья первого снега падают и на моё лицо. Холодно, но я не могу убрать тающий снег с лица и шеи, потому что руки меня не слушаются.

Вот моё последнее пристанище — лазарет в пересыльном лагере. Фрицы могли бы добить нас ещё там — на поле боя, но не стали. Они знают, что советский солдат лучше пустит пулю себе в лоб, чем сдастся в плен. Слышал, здесь условия не лучше, чем в бараках. Кормят той же баландой, лекарств нормальных нет. Сколько продержусь ещё --- не знаю. Тело ломит. Всюду витает стойкий запах смерти — крови, пота и плесени на отсыревших стенах. Отовсюду веет холодом то ли из-за моей температуры, то ли из-за больших щелей в крыше. Надо мной склоняется доктор, щупает пульс, смотрит в глаза невыспавшимися красными глазами и глухо спрашивает по-русски:

— Как тебя зовут, боец?

— В-Василий. Агафонов, — отвечаю, собирая остатки сил

— Хорошо, – отвечает врач. — Хорошо, — и чиркает что-то в записной книжке.

Сознание уплывает и больше не возвращается. Уже со стороны вижу, как меня и ещё сотню погибших узников фрицы скидывают во рвы позади бараков. Присыпают нас землёй, не делая никаких пометок о захоронении, и уходят.

Гул в ушах стихает, свет перестаёт резать глаза. Я не спешу их открывать, потому что боюсь того, что увижу перед собой. Вот чей голос я слышал, когда брёл в тумане! Вот чей образ всплыл в памяти, даже когда я был в беспамятстве! Мама. Кто же ещё мог так обо мне беспокоиться. Только вот глаза открывать теперь боюсь. От всей души надеюсь, что война, фашистский плен и собственная смерть были очень странным и страшным сном. Надеюсь, что вот-вот я проснусь в своём доме, рядом со своей семьёй.

Открыв глаза понимаю, что странный сон продолжается — дом, улица и деревня исчезли. Рядом стоит старик и пристально на меня смотрит, будто чего-то ждёт. Его лампадка по-прежнему освещает нас и будто сдерживает клубящийся туман по сторонам. Я не понимаю, как это возможно. Я не верю в происходящее, поэтому зажмуриваюсь и щипаю себя за руку.

— Ну полно, полно, Вась! Будя! — хлопает по плечу чья-то рука. — Это не сон.

Я открываю глаза. Старик подошёл ко мне и сочувственно смотрит. Зачем мне чьи-то сочувствия?

— Кто вы? —- говорю ему.

— Я твой проводник в Межвременье — в место для погибших воинов, которых не похоронили как положено.

— Как же так? — обессиленно шепчу — Как же так?!

— Ты был на войне. Ты погиб. Так бывает. Я понимаю, это сложно принять...

— Сложно?! А как же мама? Машенька? И мой Гришка?! — почти кричу я —- Они же совсем одни...

— В мир живых вернуться не получится, сам понимаешь. Нужно смириться. Не переживай, с твоей семьёй всё будет хорошо. Скоро тебе позволят с ними проститься.

Вдруг вдалеке послышался то ли визг, то ли гул, как из печной трубы во время сильного ветра, но ветра совсем нет.

— Что это? — спрашиваю дядь Василия.

— Беспамятные — жертвы лукавых. Они забыли свои имена, забыли тех, кто был им дорог, потому что туман забрал их память. Они тоже стали его частью. Воют, потому что понимают, что навсегда потеряли важное, но не могут понять что именно. Поэтому место это называется безвременьем.

— А как вы...а как я вспомнил? Я же тоже ходил в тумане, даже имя своё забыл...

— Лукавые навели на тебя морок, чтобы заманить тебя в туман. И создали иллюзию того, чего бы тебе хотелось больше всего — твой дом. Я смог тебя найти и рассеять морок, потому что кто-то из Живых очень сильно ждёт тебя домой живым или мёртвым. Молится.

— Мама! — улыбаюсь я. — Это моя мама!

— Вуууууу! —- вдруг послышалось совсем близко. —— Вууууууууу! —-кажется, там даже промелькнул человеческий силуэт.

Я вздрогнул от неожиданности. Старик с беспокойством покосился в туман, тяжело вздохнул и сказал

— Идём, тебе нельзя здесь долго оставаться. Беспамятные безобидны, но могут привлечь внимание Нечистых. В первый раз они не ожидали, что я появлюсь. В следующий раз они могут притащить сюда друзей на подмогу, и я с ними уже не справлюсь.

Глава 2

Снова бесконечное и широкое, ровное поле. Ни деревца, ни овражка, ни пригорка, с которого я спустился к деревне, ни самой деревни. Из-за наступившей ночи туман кажется ещё гуще, чем был. Впереди идёт Проводник, подняв лампадку над головой. Туман такой густой, что если бы не она, то я бы, наверное, снова заплутал — отбился бы от проводника.

Мы идём сквозь туман. Вой стих, и вокруг установилась тишина. Проводник ничего не рассказывает. Я ничего не спрашиваю, хотя мне может быть и хочется. Увижу ли я своих погибших однополчан? Умершую полтора года назад дочку? И, самое главное, как мне проститься с теми, кто остался в живых? Я бы многое ещё хотел спросить, но кажется, что если нарушить эту тишину, нас могут услышать. И сомнительно, что ты уйдёшь от этой нежелательной встречи. И сомнительно, что ты останешься невредим после этой встречи. Этого никто мне не объяснял. Я просто...так чувствую.

Наконец впереди светлеет. Сначала я думаю, что это утренняя зорька, но когда мы подошли ближе, туман немного рассеялся, и впереди показалась широкая река, которой не видно края. По ней плывут сотни, нет, тысячи больших и маленьких свечей. Они сталкиваются, отталкиваются, крутятся вокруг себя и создают ровный, мягкий свет, рассеивающий туман.

— Это река Надежды, — негромко объясняет проводник. — Живые чают, что их пропавшие на войне мужья, сыны и братья вернутся домой живыми или мёртвыми, ставят за них свечи, обращаются к Небесам. За все века в ней накопилось столько силы, подкрепляемой верой, что река стала барьером, отделяющим Безвременье от Межвременья. Этот барьер не даёт туману проползти на другой берег. Реку Надежды не переплыть и тем более не перейти вброд — у неё слишком сильное течение, хотя с виду она кажется спокойной. А если всё-же попытаешься залезть в воду, тут же промёрзнешь от макушки до пяток.

На берегу стоит деревянный мостик. К одному из его колышков толстой верёвкой привязана деревянная лодка.

— Вууу! — вдруг слышится совсем рядом.

Мы с Проводником вздрагиваем и оглядываемся. В тумане позади нас, прямо на том месте, откуда мы сейчас спустились, мелькают чёрные тени. Снова наступает темнота. Я хочу первым пропустить Проводника в лодку, даже хочу помочь забраться туда, но он отрицательно качает головой.

— Поспеши, Василий! — хлопает меня по плечу Проводник. — Я их задержу!

— А вам...а вы? Они же совсем близко! — киваю я на пригорок. — Как вы один с ними?

— Я уже привык! Здесь как-никак мой дом. Кто-то должен следить здесь за порядком и вызволять из тумана таких же как ты, заплутавших! — усмехается Проводник. — Как только ты сядешь в лодку и отчалишь, я смогу с ними справиться. Ты не видел ВСЕЙ моей силы. Но покамест ты ещё здесь, я не могу её использовать!

— Почему?

— Потому что ты тоже не живой, и я могу случайно тебя ослепить

— Но как я узнаю, куда плыть? Вы мне ничего не сказали!

— Течение вынесет лодку, не беспокойся! Тебе даже грести не нужно. На том берегу тебя встретят часовые. Чтобы проститься с родными, возьми самую близкую подплывшую свечу и внимательно посмотри прямо в неё, в огонь. Сможешь увидеть своих Живых и даже побывать дома. Проститься. В Межвременье такая возможность выпадает редко. Только не пытайся ни с кем разговаривать. Живые обычно нас не видят, не слышат и не чувствуют. Но чтоб не напугать, мало ли... В общем, не разговаривай и не трогай их, в любом случае. И не пытайся задержаться там надолго.

— Понял, спасибо!

— И ещё! Оглядываться нельзя и плыть обратно нельзя — на реке Надежды и в Межвременье ты в безопасности, но они могут выманить тебя к себе, в своё логово хитростью и ложью. Из их логова нет никакого спасения. Совсем.

— Ну, бывай Василий! — крикнул на прощание Проводник, отвязал лодку и со всей силы оттолкнул её от берега. Она, слегка покачнувшись, поплыла среди свечей и волн.

Я ещё долго смотрел на берег и видел, как проводника окружили чёрные тени. Я уж думал всё, конец, но потом послышался звук взрыва, и в ночную мглу вырвался огромный столб света. Чёрные тени в этом свету плавали, как оглушённая рыба на поверхности пруда. Потом на берегу стало всё, как было. Я увидел маленького человечка, который машет мне рукой. Я помахал в ответ, и потом ещё долго-долго наблюдал за берегом, пока лампадка и старик не отдалились настолько, что стали казаться маленькой мерцающей точкой.

Лодка успокоилась, я свесился за борт и взял одну свечу, которая плавала ближе всех к лодке. Оказавшись в моих руках свеча засияла так ярко, что мне невольно пришлось прикрыть глаза. Сначала ничего не было, кроме маленького пламени. Потом пламя приняло очертания, и я очутился у себя дома.

Прямо на пороге сидит моя Маруся в тёплом платке и телогрейке. В её руках — извещение на меня. Она так сжимает в пальцах серый треугольник, что костяшки её пальцев побелели. Её губы не шевелятся, но я чётко слышу голос.

"Бедная-бедная мама Аксюта! Бедный Вася! Она же что-то чувствовала. Последнюю неделю лежала в беспамятстве, ничего не пила, не ела и таяла на глазах. Ходила под себя и всё смотрела в потолок неузнавающими блёклыми глазами. А позавчера вдруг будто пришла в ясный ум, узнала и меня, и Гришку. Просила, чтобы я сейчас же поставила свечу. Всё вспоминала Василия и говорила, что ему сейчас очень-очень худо. Плакала, будто уже знала и понимала, что он не вернётся. Я всё-таки поставила свечу, и только тогда она успокоилась. И в тот же вечер преставилась. А сегодня пришла извещение на Василия. Вот жизнь-то!" — думает Маша.

Я бы ей сказал, чтоб...чтоб не глядела так беспомощно, да помню наказ проводника. Я присел рядом с ней на пол, с тоской думая о том, что на какой-то день не успел увидеть мать. Как она плакала, как причитала в тот день, когда я уходил на войну. Я давно снял с себя свой крестик, просил мать не ходить в церковь, не разговаривать про веру. Даже иконы все сложил в шкаф, завернул в тряпки. Сначала хотел выкинуть, да мама упала на колени. Умоляла не выбрасывать. Мол, может ещё пригодятся.

Когда я уходил на войну, мать тайком положила образок в мои вещи. Я обнаружил его только в дороге. Помню, сердился, ворчал на мать, несколько раз пытался его выбросить или закопать. Но...почему-то не смог. Улыбаюсь, потому что понимаю — я не заплутал в тумане благодаря настойчивости матери и образку, который был со мной до конца.

Маруся так и сидит на полу. С палатей свешивается голова нашего сына Гришки, потом он полностью оттуда слезает и садится рядом с Машей.

— Мама? Мама что с тобой? — Гришка осторожно тронул её за плечо. Она на него даже не смотрит. Только надрывно дышит и смотрит в одну точку.

Гриша, будто что-то почувствовал, обнял мать, прижавшись щекой к её щеке. Он удивился, почему это у мамы мокрая щека, немного отстранился и посмотрел на мать — из её глаз катились крупные солёные слёзы.

— Мама, ты плачешь? Почему ты плачешь, мама?

Наконец видит треугольник в её дрожжащей руке. Его личико мигом грустнеет

— Это папа письмо прислал? Его ранили, да?

Маруся наконец посмотрела на сына, погладила его по голове и ответила, едва успевая глотать слёзы.

— Твой папа...твой папа больше не придёт домой. Он погиб, сынок. Пришло извещение...похоронка на твоего отца

— Папу убили, да? — спросил Гриша шёпотом

— Да, сынок, — прошелестела Марья и уткнулась носом в макушку сына

Гриша всхлипнул. Он не понимал: как его сильного и умного папу смогли убить? Как это он больше не придёт? Ещё этой весной они вместе с папой и мамой ели все вместе, жили все вместе. Папа сидел на стуле во главе стола, Гриша сидел напротив. Папин стул по-прежнему стоит, и его старая фуфайка висит в углу, и стол стоит — Гриша с мамой завтракают и вечеряют за ним каждый день. Гриша ждал, что скоро папа вернётся, и они пойдут рыбалить, как и обещал папа в день отъезда на фронт. Гриша уже знал, что такое смерть — недавно похоронили бабушку, а за несколько дней до его рождения умер дед. До войны Гриша и родители часто ходили на его могилку, младшую сестрёнку. С ними всё было понятно — дед был уже стареньким, а сестрёнка болела. Но как же папа? Он же всегда был сильным и здоровым.

Я сам чуть не заплакал, глядя на своего сына и слыша его мысли, как будто он всё это время говорил вслух. Я боюсь что-то сказать, хочется погладить сына по голове, прижать его к себе, но это...это больше никогда не будет возможным. И Марусю, тихо плачущую на полу, тоже не могу ничем успокоить.

— Мама, а куда мы похороним папу? — спрашивает Гришка. — Рядом с бабушкой, да?

— Нет, Гриш, мы не будем его хоронить

— Как это? — удивился наш сын.

— Так получилось. Война. Папу похоронят его однополчане. А как война закончится, мы поедем к нему, поклонимся, и привезём кусочек своей земли. Его родной земли

— И он будет с нами?

— Конечно, Гриша! — пытается остановить слёзы Маша. — Он всегда будет с нами!

Она не смогла сказать сыну правду, что я считаюсь пропавшим без вести. Ну и правильно! Мал он ещё, чтобы понять...да и мы все малы по сравнению с законами мироздания. Маруся думает о том, что осталась совсем одна. Что на будущий год Гришку надо отдавать в школу. И надеется на то, что в извещении всё-таки ошибка.

Дверь отворяется, на пороге показывается мой тесть. Я сразу вытягиваюсь по струнке, будто он может меня увидеть. Матвей Иваныч мужчина хоть и в летах, но всё ещё крепкий и здоровый, седая стриженая борода. Видно, приехал на похороны моей матери. Матвей Иваныч видит Марусю и Гришу, которые сидят на полу. И видит извещение в Машиных руках.

— Убит? — спрашивает Марусю.

Маруся неопределённо качает головой. Не хочет говорить правду при Гришке, но и отцу врать не может. Так уж воспитана. Кирилл Матвеич хмурится, треплет голову Гришки и говорит

— Ну-ка, сходи, поиграй во дворе! Нечё сопли разводить!

Гришка кивает и выходит на улицу. Ему только в радость выйти туда.

— Ну, — спрашивает тесть у Маши. — Показывай, что там у тебя!

Маруся протягивает ему извещение дрожжащей рукой. Ненадолго устанавливается тишина. Слышно, как в печи шкворчат дрова. Тесть мнёт в руках фуражку. Читает извещение, хмурит брови поджимает губы, тяжело вздыхает и говорит.

— Маш, поедем со мной. Война непонятно когда закончится, да и с Василием непонятно. Может он погиб, а может и перебёг — шут его знает!

"Ну спасибо, тестюшка! — думаю я. — Ладно хоть при Гришке не сказал!"

— Вася не предатель! — вскидывает голову Маруся и смотрит тестю в глаза. — Может они ошиблись — на нашего соседа Фёдора Липатова тоже извещение пришло, а через месяц он написал, что в лазарете лечится. Может Васю тоже ранило, и он сейчас лежит в каком-нибудь госпитале без памяти.

— А если всё-таки перебёг? А если всё-таки погиб? Как ты одна с Гришкой справишься? Пацан всё-таки!

Тут я с тестем согласен. Пускай уезжают. Что бы тесть с тёщей про меня теперь не думали, с ними Маше будет легче. Я уж точно не вернусь, а ей надо поднимать сына, в одиночку это будет тяжело.

Но Маруся качает головой, платком вытирает слёзы и отвечает

— Нет, тять. Когда-нибудь война закончится. Представляешь, Вася вернётся, а окна заколочены, дом стоит пустой и заброшенный. Это дом его родителей, мы должны остаться!

Тесть вскакивает с места, машет на Марусю рукой, что-то ещё ворчит, надевает телогрейку и выходит на улицу. Маша остаётся одна, я присаживаюсь на табурет напротив неё. Маша в чёрном платке, вся бледная и разом постаревшая лет на 10, смотрит в одну точку. И всё-таки она красивая даже сейчас!

Зря она отказалась ехать с отцом. Я бы всё понял, если бы она оставила дом и уехала вместе с сыном к родителям. Кирилл Матвеич прав в том, что ей будет тяжело одной с Гришкой. И дело даже не в людях, не в их пересудах, но в том, что пацан растёт. Сейчас он ещё маленький, ничего не понимает, матери в рот смотрит, но что будет потом? Маруська немногословная, мягкая. Гришка, это всегда чувстовалось, за словом в карман лезть не будет. Сорванцом растёт. Без мужской руки и совета может распоясаться или попасть в дурную компанию. Начнёт ещё куролесить и грубить матери!