Верни меня домой
— А если всё-таки перебёг? А если всё-таки погиб? Как ты одна с Гришкой справишься? Пацан всё-таки!
Тут я с тестем согласен. Пускай уезжают. Что бы тесть с тёщей про меня теперь не думали, с ними Маше будет легче. Я уж точно не вернусь, а ей надо поднимать сына, в одиночку это будет тяжело.
Но Маруся качает головой, платком вытирает слёзы и отвечает
— Нет, тять. Когда-нибудь война закончится. Представляешь, Вася вернётся, а окна заколочены, дом стоит пустой и заброшенный. Это дом его родителей, мы должны остаться!
Тесть вскакивает с места, машет на Марусю рукой, что-то ещё ворчит, надевает телогрейку и выходит на улицу. Маша остаётся одна, я присаживаюсь на табурет напротив неё. Маша в чёрном платке, вся бледная и разом постаревшая лет на 10, смотрит в одну точку. И всё-таки она красивая даже сейчас!
Зря она отказалась ехать с отцом. Я бы всё понял, если бы она оставила дом и уехала вместе с сыном к родителям. Кирилл Матвеич прав в том, что ей будет тяжело одной с Гришкой. И дело даже не в людях, не в их пересудах, но в том, что пацан растёт. Сейчас он ещё маленький, ничего не понимает, матери в рот смотрит, но что будет потом? Маруська немногословная, мягкая. Гришка, это всегда чувствовалось, за словом в карман лезть не будет. Сорванцом растёт. Без мужской руки и совета может распоясаться или попасть в дурную компанию. Начнёт ещё куролесить и грубить матери!
А может ничего плохого не будет. Может сын вырастет добрым малым, будет помогать матери. Это в нём тоже есть. Да и тесть в любом случае будет им помогать. Чего бы не думал обо мне, но это его дочь и внук. А как закончится война, вернутся с фронта её братья. Тоже в беде не оставят. Да и Маруся молодая ещё, вот закончится война, и найдёт себе кого-нибудь. В любом случае, о них с Гришкой позаботятся. Возможно, даже лучше, чем смог бы я.
Помню, мама рассказывала, что те, кого любили мы и те, кто любил нас при жизни, навсегда остаются в сердце и памяти. Мама говорила, что некоторые из них даже становятся нашими ангелами-хранителями. Может у меня тоже получится стать хранителем для своего сына, а? Может получиться остаться невидимым, незримым при них? Чем-то вроде ангела-хранителя? Надо будет спросить у кого-нибудь в Межвременье.
Маша отнимает руки от лица, встаёт с табуретки и идёт в комнату. Подходит к столу, достаёт свёрток, где мы храним все документы и достаёт мою фотографию. Проводит пальцами по фотографии, шмыгает носом
— Вот так-то, Васенька! Одна фотография осталась. — срывающимся шёпотом говорит Машка, — а я даже не знаю, где ты пропал или погиб! Не пишут!
Как бы мне хотелось сейчас прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо, но я боюсь её напугать. Вдруг она из тех, кто чувствует...призраков. Поэтому я просто смотрю на неё и мысленно говорю: "Прости меня, прости меня, прости меня".
Ветер вдруг порывисто бьёт в ставни, тухнет стоящая на столе свеча. Маша испуганно вскидывает голову и озирается по сторонам, будто кого-то ищет.
Я чувствую, что должен идти. Пора. Однажды мы встретимся снова, и я скажу им: "Простите, что погиб так рано. Прости, Гришка, что я не выполнил своего обещания вернуться домой. Прости, Маруся, что тебе пришлось воспитывать сына в одиночку". Однажды мы встретимся снова, и я обниму их крепко-крепко. Однажды мы снова будем все вместе, но пусть это будет как можно позже. Я хочу, чтобы они жили как можно дольше. Я хочу, чтобы они были счастливы.
— Прощай, Маша! — шепчу, и в следующий момент меня будто затягивает невидимая воронка.
Глава 3
Как хорошо, тихо и спокойно и на реке Надежды, и в мыслях! Слушаю тихий плеск воды и трели соловьёв. Чудно! Поздняя осень наступила и в родной деревне, и там, где я погиб. Там первые заморозки, промёрзшая земля, скоро выпадет первый снег. Здесь же поют соловьи и вода не замёрзшая, как летом. И это конец октября. Чудно!
Моя свеча погасла, как только я снова оказался в лодке. Я подул на фитилёк, чтобы снова зажечь свечу, но она только зашипела и обожгла ладонь. Немного подумав, перегибаюсь через бортик лодки и опускаю её в воду. И она, и другие свечи мигом исчезают из вида. Вместе с этой свечой исчезли все волнения о моей семье и о прошлой жизни. Проводник прав: к чему тревожиться, если я всё равно уже погиб? Ничего не изменишь — я должен отпустить своих живых, иначе будет тяжело и им, и мне.
Провожатый говорил, что я смогу попрощаться с живыми, и я попрощался. А как же другие мёртвые? Яже скоро их увижу? Или не увижу? Не только мама, но и другие. За год до войны умерла наша меньшая дочь Глашенька, да и отец уже давно там. Почему я о них не спросил Провожатого? Может потому что не знал о смерти матери, может потому что ещё не до конца понял, что погиб. По крайней мере, на земле.
Я так глубоко задумался о встрече с близкими, что не заметил, как лодка остановилась, и вокруг стало тихо-тихо. И соловьи не поют, и даже вода больше не плещется. Вдруг сзади, в месте, где я проплыл пару минут назад, слышится громкий всплеск, будто большая рыба шлёпнула по воде хвостом. Затем что-то сильно ударяет в дно лодки. Она начинает сильно качаться, и я чуть не выпадаю за борт. Что это было? Может, большая рыба? Внимательно осматриваю поверхность реки, но никого и ничего не вижу.
На меня накатывает страх — будто вот сейчас из воды вынырнет нечто тёмное и склизкое, утащит меня на самое дно. Берусь за вёсла трясущимися руками и гребу изо всех сил, чтобы как можно быстрее оказаться на берегу, но лодка не спешит поддаваться.
— Сынок! Васенька! Василий! Постой! — слышу позади себя знакомый голос. Тот самый голос, который я слышал, блуждая в тумане. Голос, который я помню с детства.
Вздрагиваю, хочу обернуться, но вспоминаю слова провожатого, что оборачиваться нельзя ни в коем случае. Здесь же не может быть мамы? Как бы она здесь оказалась?Снова берусь за вёсла и с трудом плыву дальше, потому что лодка движется еле-еле.
— Ваася, куда же ты?! — причитает тот же женский голос. — Ты оставишь меня здесь одну?!
Голос кажется мне странным. Вроде и мамин, а вроде и нет. Очень хочется обернуться, но я лишь с двойной силой налегаю на вёсла. Если бы было 4 руки, я бы ими подгребал. Но кажется, меня сносит течением. Лодку сносит то влево, то вправо, то слегка назад. Лодку по-прежнему качает туда-сюда.
— Васька, я не так тебя воспитывала! — уже визжит голос.
Я не должен оборачиваться. Я не должен оборачиваться. Я не должен...Что-то здесь не так, в этом голосе. Голос родной, а слова чужие. Мама бы никогда так не сказала. Это на неё не похоже. Я пытаюсь его не слушать. Я не должен оборачиваться. Я не должен...Вдруг откуда-то с берега слышится свист, как от снаряда. Потом над моей головой пролетают три огненных шара и плюхаются в воду позади меня. Голос затихает.
Открываю глаза. Солнце ещё не поднялось, но вокруг уже светлеет. Я вижу, как лодка дробит мелкие волны перед собой. Впереди проглядывает песчаная полоска берега и такой же мостик, как на другом берегу реки Надежды. На нём стоят двое мужчин с факелами и пристально вглядываются в водную гладь, машут мне руками. Я привстаю и тоже машу рукой. Снова гребу вёслами, но лодка не спешит плыть быстрее.
— Помогитееее! — кричу людям на берегу. — Лодка встала!
— На дне должна быть верёвка! Кинь её сюда! — кричит в ответ человек.
Я беру верёвку, замахиваюсь и кидаю на берег. Конец верёвки немного не долетает до берега и часовой спрыгивает в воду. Хватает верёвку, выползает обратно на мостик, тянет верёвку на себя. Лодка качается, но не поддаётся. Верёвку подхватывает второй часовой. Они вместе тянут верёвку, я подгребаю вёслами. Лодка трогается с места.
Когда лодка причаливает, меня почему-то всего трясёт, как от озноба. Ноги настолько ослабли и озябли, что я не могу встать и взобраться на мостик. Один из часовых спрыгивает ко мне и помогает выбраться из лодки. Второй стоит на мостике и держит факел.
Взбираемся на берег. Наконец, я могу разглядеть лица обоих часовых. Они очень похожи между собой: оба чернявые и кареглазые. Только у одного взгляд добрый, со смешинкой и лицо круглое, в его чертах ещё есть что-то детское, — это он помог мне выбраться из лодки. Второй заматеревший. У него взгляд прямой, серьёзный, даже настороженный.
— Василий Агафонов! — по очереди жму им руки.
— Яков! Можно просто Яша,— улыбается тот, кто помог выбраться из лодки. — А это мой брат Степан!
— Добро пожаловать в Межвременье! — говорит Степан. Чуть улыбается, но глаза его остаются серьёзными и слегка настороженными.
— Папаськааааа! Па-па-ськаааа! — вдруг кричит детский голосок со стороны реки. — Папааааська, помогиии!
Сердце моё пропускает удар, я не выдерживаю и, наконец, оборачиваюсь на реку. Часовые тоже. Прямо посреди реки плывёт маленький островок. На этом самом островке стоит маленькая девочка в белом платьице, держит в руках игрушку. Рядом стоит женщина в чёрном платке в большой цветочек и держит малышку за руку. Моя дочь Глашенька и моя мать. Вижу и то, как сзади на них плывёт туман. Клубится, будто тянет руки.
— Помогии, Васяяя! — кричит мать с островка и отчаянно машет руками. Глашенька трёт кулачками глазки. Они отплывают на плоту всё дальше от меня. Туда, где темно, туманно и страшно.
Только сейчас понимаю, что поступил свински. Даже не обернулся, хотя они так звали меня! Это же мои родные люди! Мои мать и дочь! Они сейчас уплывут! Их заберёт туман. Какой же я был малодушный! Я делаю шаг в воду, догнать лодку, но дорогу преграждает Михаил.
Степан, тем временем, достаёт ружьё и целится прямо в плот. Я бросаюсь на Степана, хочу вырвать у него ружьё, но меня останавливает Мишка.
Степан три раза палит прямо по тому месту, где проплывают мои мать и дочь, слышится визг.
— Это мать и дочка, Глашенька! — кричу я. — Что он с ними сделал?!
— Успокойся, Вась! — Яша держит меня обеими руками и пытается успокоить. — С ними ничего не будет. Это иллюзия! Смотри, что будет дальше.
Дымка рассеивается, туман отступает. На плоту, вместо моих матери и дочери, сидят двое старых знакомых. Это те самые рогатые, которые чуть не схватили меня в Безвременье. Они замечают, что я смотрю на них. Один грозит кулаком и ухмыляется. Другой посмеивается и машет рукой на прощание. Степан снова палит по ним ружьём, но они только смеются и скрываются в тумане.
— Видишь, это были не настоящие, люди, Вась! — говорит Яша и хлопает меня по плечу. — Это всё иллюзии Лукавых. Врезал бы Стёпке, они бы только обрадовались
— Прости, Стёп! — говорю я. — Я думал, их здесь не будет. Думал, что река от всего ограждает
— Им везде ход есть! — устало вздыхает Стёпа. — Просто чем дальше от Безвременья, тем слабее их силы. Поэтому они пытаются сбить с верной дороги, пытаются увести с собой туда, где у них хватит на нас сил.
— И вы их не боитесь?
— Как видишь, у нас есть оружие. Да и мы уже давно в Межвременье, поэтому нам они уже ничего не могут сделать. Новеньких таскают, поэтому мы дежурим.
— А мои мать и дочь...когда я их увижу по-настоящему?
Яша и Стёпа переглядываются между собой.
— Тут...понимаешь...как бы тебе сказать. Воот в чём загвоздка. Ну...эээ. — мнётся Яша.
— Мы ещё долго не увидим своих родных, Вась! — твёрдо говорит Степан, глядя мне в глаза.
— Почему? — удивляюсь я
— Мы в Межвременьи, между Безвременьем и Бессмертием! Тени в Безвременье, усопшие в Бессмертии, а мы не там, и не там. Мы погибли в бою, защищая Родину, и нам простили всё плохое, что было в жизни. Но при этом нас не похоронили, как положено, поэтому мы тут.
— Всё равно не понимаю! — мотаю головой я. — Я же умер, так? — Миша кивает головой. — Мать умерла позапрошлой ночью, значит она тоже должна быть здесь? И дочка...и отец!
— Мы от них отличаемся! — вздыхает Степан. — Мы ещё должны служить, они — нет. Они умерли в своих постелях — мы нет. Их похоронили как положено — нас нет. Между нами и ими туман Безвременья, который не пропустят нас на ту сторону.
— Но я же попрощался с живыми, даже видел их, почему нельзя повидаться с другими мёртвыми?
— Таковы правила! — жёстко отвечает Степан. — Не нам объяснять, что почему и зачем. Ты просто должен смириться, как и мы! — говорит он и уходит на мостик широким шагом.
Я молча сажусь у костра. Яша садится напротив меня и тоже молчит, мешая угли палкой. Я даже не могу понять, что чувствую. Все надежды рухнули одна за другой. А чего я, собственно ожидал? Да ничего не ожидал, потому что не думал, что смерть придёт так быстро. Я никогда не думал, что умру в 27 лет. Не верил ни в рай, ни в ад. Ни в Бога, ни в чёрта, а тут вон как получилось! Это, наверное, даже справедливо. То, что я ещё долго не увижу родных. То, что я попал в Межвременье. Был подростком — пытался сжечь книги бабушки. Ох и получил я тогда от отца! Став взрослым, запрещал матери ходить в церковь. Когда увидел, что она тайно положила образок мне за подкладку, очень сильно рассердился. Даже хотел отправить ей гневное письмо и отослать образок ей. Потом подумал, какие проблемы могут быть и у меня, и у неё. Оставил образок себе. Даже фрицы его не смогли найти!
Чем больше я думаю о маме, тем ниже опускается моя голова. В носу щипает то ли от близости костра, то ли от чего-то другого. Теперь вот даже с мамой проститься не могу. Сказать последние спасибо и прощай.
Меня легонько трогают за плечо. Поднимаю голову. Это Мишка на меня пристально смотрит. Может быть, он даже о чём-то спрашивал, но я не слышал.
— О чём задумался Вась? — спрашивает он. — Если думаешь о Стёпке, не обращай на него внимания! — продолжает Мишка. — Не хотели тебе говорить, да пришлось — не будем же мы тебе врать.
— Да ничего страшного, я не обижаюсь. Если кого и надо винить, то себя! — поднимаю на него взгляд и снова опускаю к костру.
— Зачем винить себя? — искренне удивляется Мишка.
— Ну, я при жизни не верил ни в Бога, ни в чёрта. Ни в ад, ни в рай. Бабушкины книжки пытался сжечь. Маму в церкву не пускал. Она мне образок положила, а я хотел послать обратно. Может только из-за этого образка я здесь, а не в Безвременье. И матери спасибо сказать не могу. И когда ещё смогу?!
— Не всё так плохо, как ты думаешь! — шепчет Мишка, двигаясь ближе ко мне. и с опаской глядя на мостик, на спину Степана. — Если живые найдут нас и похоронят, как положено, то мы вернёмся домой, будем с остальными...будем по ту сторону!
— А туман? Вы же говорили, он не пропустит? — от волнения я случайно повышаю голос.
— Тише ты! — шипит он. — Я сам точно не знаю, но говорят, тебя могут провести через него твои живые.
— Как? — удивляюсь я.
— Не знаю. Говорят, мы можем посылать им какие-то знаки.
Я только усмехаюсь — знаки? Какие ещё знаки?! Наверное, Яша придумал всё это, чтобы меня успокоить или отвлечь от тяжёлых мыслей. Ничего не говорю — вдруг он обидится.
С мостика возвращается Степан.
— Ну что, никого не видать? — беззаботно спрашивает Яша
— Не видать! — чешет затылок Степан. — Может чего случилось и лодка задерживается? Подождём ещё, может приплывёт...
— Солнце уже встаёт! — возражает Яша. — Никого нет! Отдохнуть охота!
— А если приплывёт? Старший по головке не погладит, сам знаешь!
— Нехай сам тут сидит! Солнце встало, смена закончилась, отдохнуть охота! 300 человек за ночь встретили и проводили в Расположение!
— 300 человек? — удивляюсь я и перевожу взгляд на Мишку. — Это за один день?
— За одну ночь! — хмыкает Мишка. — А что ты удивляешься? Это только с нашей части Межвременья. Фронт большой. Фрицы прут и прут, чёрта им в душу! — вздыхает Мишка. — Наши отступают, погибают в окружении и в боях. Далеко не всех успевают похоронить по-человечески.
— 300 человек без вести пропавших...И где они все помещаются?
— В расположении! — мечтательно улыбается Яша. — Это наш дом. Расположение такое большое, что всё не обойдёшь. 300 человек — только с нашей части. Эх, сейчас я бы уже покемарил..
— Надо подождать ещё! — кивает головой Стёпа.
— А Василий что? Одного отправим в Расположение? Я тебя тут одного не оставлю!
— Ладно! Поехали! — буркает Степан. — Ему-то действительно надо отдохнуть.
Глава 4
Прибытие в Расположение.
Я думал, Расположение это землянки и траншеи, ДОТы и ДЗОТы. В общем, военный лагерь. Но на деле я вижу деревню или село с обычными деревянными домиками и дым, который поднимается из труб. Поселение окружает невысокий деревянный забор. Он настолько низкий, что видно, как по другую сторону ходит туда-сюда часовой.
— Стой, кто идёт?! — спрашивает он, когда мы подъезжаем к воротам.
— Ковальковы Степан и Михаил! — невозмутимо отвечает Стёпа. — Привезли последнего новоприбывшего на сегодня!
— Что-то вы припозднились! — отвечает часовой, отпирая ворота. — Все уже спать улеглись!
— Мы бы и рады пораньше, только вот думали, что ещё кто-то приплывёт!
— 300 с лишним человек за ночь! — как-то грустно усмехается часовой. — Куда уж больше?
— То ли ещё будет! — вздыхает Степан. — Фрицы прут и прут, чёрта им в душу. От целых полков ничего не остаётся, кто их хоронит-то...
— Ну да! Показывайте вашего новенького. Марусь, осмотри новоприбывшего! - обращается он к девушке.
— Василий! — оборачивается ко мне Степан. — Твоя очередь!
Осмотр медсестры
Не знаю почему, но я волнуюсь, подходя к часовому. Рядом с ним стоит хрупкая молоденькая девушка в больничном халате. У неё длинная коса пшеничного цвета, голубые глаза и ямочка на щеке, когда говорит.
— Товарищ Агафонов, Василий Семёнович. Из новоприбывших! — отчитывается Михаил. — 27 лет. Видимых повреждений и странного поведения не наблюдалось! — важно говорит он. — А, только со Степаном чуть не подрались, но это ничего. Лукавые его иллюзией пытались приманить.
— Хорошо! — отвечает медсестра. — Товарищ Агафонов, повернитесь ко мне и смотрите прямо в глаза!
Я послушно делаю то, что она говорит. Несмотря на хрупкую и миловидную внешность, голосок у неё громкий и звонкий, даже командный. Неужели и вот такие вот девочки сюда попадают? Неужели и таких вот девчонок убивают ни за что и не про что. Этой девчонке жить бы ещё и жить!
— Товарищ Агафонов, не опускайте глаза, пожалуйста!
— Извините, товарищ медсестра! — конфужусь я.
Она хмыкает, достаёт из кармана что-то типа фонарика и светит им прямо в глаза. На удивление, они совсем не слезятся и не болят.
Медсестра убирает фонарик в карман, кивает мне и оборачивается к часовым.
— Норма! Новоприбывший может жить со всеми. Ещё кто-то на сегодня есть? — деловито спрашивает Мишку.
Мишка в ответ краснеет и мотает головой. Влюблён что ли?
— Сегодня никого больше нет, Марусь! Можешь отдыхать!
— Если б отдыхать! У нас с Витальевной ещё обход! — чуть вздыхает она. — Ну ладно! Пока, мальчики! До встречи!
И я, и Миша, и Степан, и часовой на воротах молча провожаем её глазами.
Разговор Миши и Василия
— Товарищ Агафонов, ваш дом 424. Улица 16! — обращается ко мне часовой. — Мих, проводишь новенького?
— Конечно! — улыбается Мишка.
— Ну как тебе Расположение? — улыбается Мишка.
— Не знаю! — жму плечами я. — Если честно, представлял его как-то по-другому! ДОТы, ДЗОТы, хотя бы пушки и смотровые вышки.
— Зачем нам это всё? — удивляется Мишка.
— Ты говорил, что Расположение — самое безопасное место. Но как же этот маленький заборчик защищает от Лукавых?
— Напрасно беспокоишься! — улыбается Мишка во все 32. — Лукавые через него даже лапу просунуть не могут — их сразу как кипятком обжигает.
— Да ну! — отвечаю я. — Они...и чтобы чего-то испугались?!
— Сам увидишь! — улыбается Мишка. — Главное, если встретишь, то не разговаривай. И если будут молоть какую-то чушь про живых — тоже не реагируй. Они легко могут выманить за забор. А там и сам знаешь...
— Я думал, здесь-то точно все в безопасности...
— В безопасности! — кивает Мишка. — Но за забор без надобности лучше не выходить первые 40 дней. Да и потом только на дежурство. Да...лучше не выходить!
Новый дом
Наконец, подходим к невысокому деревянному домику. Он стоит в самом конце улицы, где-то в метре от забора. Сейчас за ним светло, трава зеленеет, солнышко светит, птички поют. Благодать! Даже не верится, что за забором опасность.
Рядом с домом стоит цветущая яблоня. Аромат-то какой пьянящий.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов