Верни меня домой

Глава 3

Моя свеча погасла, как только я снова оказался в лодке. Я подул на фитилёк, чтобы снова её зажечь, но она только зашипела и обожгла руку. Немного подумав, перегибаюсь через бортик и опускаю её на воду. И она, и другие свечи мигом исчезают из вида. Теперь мне спокойно, будто с этой свечой исчезли все мои переживания о том, что мне пришлось так рано оставить семью. Провожатый был прав: к чему тревожиться, если я всё равно уже погиб? Ничего не изменишь — я должен отпустить своих живых, иначе всем будет тяжело.

Другое дело отец, мать и дочка Глашенька, которая умерла за полгода до войны. Я скоро их увижу! Узнаю ли я их? Узнают ли они меня? Наверное, узнают. Я видел своё отражение в речной глади — вообще не изменился. Оглядываюсь по сторонам. Как хорошо и чудно, а? Поздняя осень наступила и в родной деревне, и там, где я погиб. Сейчас везде первые заморозки, промёрзшая земля, скоро выпадет первый снег. Здесь же поют соловьи и река бурная, как летом. И это конец октября. Чудно!

Солнце ещё не поднялось, но вокруг уже светлеет. Я вижу, как лодка дробит мелкие волны перед собой. Вижу серую полоску берега, у самой кромки воды стоит конь и жадно пьёт воду прямо из реки. Чуть дальше виднеются всполохи костра и две людские фигуры рядом с ним. Они, кажется, замечают меня. Вскакивают и призывно машут руками. Улыбаюсь краем губ и машу в ответ.

Вдруг что-то сильно ударяет в дно лодки. Она начинает сильно качаться, и я чуть не выпадаю за борт. Что это было? Может, большая рыба? Внимательно осматриваю поверхность реки, но никого и ничего не вижу. Сажусь обратно на своё место и понимаю, что вокруг стало тихо. Откуда-то набежали тучи, и вокруг снова стало темнее. Берега почти не видно, вода больше не плещется. Сама лодка стала плыть медленней. Берусь за вёсла и гребу дальше, чтобы как можно быстрее оказаться на берегу.

Вдруг сзади слышится громкий всплеск, будто большая рыба шлёпнула по воде хвостом. Я стараюсь не обращать внимания на этот звук и изо всех сил налегаю на вёсла.

— Сынок! Васенька! Василий! Постой! — слышу позади себя знакомый голос. Тот самый голос, который я слышал, блуждая в тумане. Голос, который сопровождал меня в детстве. Мамин голос. Я невольно бросаю вёсла на дно лодки, и лодка останавливается. Резко оборачиваюсь.

Посреди реки плывёт маленький островок. На этом самом островке стоит маленькая девочка в белом платьице, держит в руках игрушку. Рядом стоит женщина в чёрном платке в большой цветочек и держит малышку за руку. Моя дочь Глашенька и моя мать.

Как они здесь оказались?!

— Мама?! Что вы здесь делаете? — кричу я.

Мать растерянно смотрит по сторонам, потом жалобно на меня.

— Помогии, Васяяя! — кричит она с островка, который отплывает всё дальше от меня. Туда, где темно, туманно и страшно.

Берусь за вёсла, чтобы развернуть лодку, но тут вспоминаются слова Провожатого: "Будь осторожен, Вась! Лукавые могут обращаться кем угодно. Не останавливайся и не оборачивайся". С ужасом понимаю, что я и остановился, и обернулся. Островок остаётся на том же месте, мать и дочь, или кто там вместо них, по-прежнему машут мне руками и умоляют спасти их.

Оборачиваюсь к берегу, от которого меня снова отнесло на большое расстояние. Там зажгли огни, и мне снова видно двух человек на берегу. Они суетятся, бегают туда-сюда, делают знаки, чтобы я плыл к берегу. Они что-то кричат мне. Я могу разобрать только "АААААААА!" "ААААААААН". Сзади, там, где проплывал остров, вдруг слышится уже знакомый вой. Я снова оборачиваюсь и больше не вижу ни островка, ни дочку с мамой. Только туман, надвигающийся плотной стеной. Он клубится, будто тянет руки, покрывает воду так, что ничего не видно. Я вижу, как там блуждают тёмные рогатые тени.

С ужасом понимаю, что это была очередная иллюзия от Нечистых, и теперь меня относит течением вслед за островком. Но я сдаваться не собираюсь - изо всех сил налегаю на вёсла. Направляюсь в сторону берега. Плыву так медленно, что ни на дюйм не приближаюсь к нему. Туман наступает на меня гораздо быстрее. Двое с факелами кидают три огненных шара в мою сторону. Все три перелетают через лодку, через мою голову и плюхаются прямо в сплошную стену. Туман с шипением отступает и остаётся далеко позади. Тени воют жалобно и устрашающе одновременно.

Я снова налегаю на вёсла. Плыть становится гораздо легче, я приближаюсь к берегу. Но кажется, что чем ближе я к песчаной полоске, тем сильнее становится течение. Лодку сносит с курса то влево, то вправо, то слегка назад.

— Помогитееее! — кричу людям на берегу.

— В лодке должна быть верёвка, кинь её сюда! — кричит один из них.

Я оглядываюсь вокруг себя, смотрю на дно и замечаю верёвку. Беру её в руки, замахиваюсь и кидаю им. Конец верёвки немного не долетает до берега, и одному из часовых приходится зайти в воду. Он морщится, как от сильной зубной боли и, кажется, немного матюкается. Потом хватает верёвку и тянет на себя. Лодка не сдвигается с места. Второй часовой подбегает и подхватывает верёвку сзади. Видно, что им тяжело, ступни скользят по песку. Лодка со скрипом, но поддаётся, плыть становится всё легче и легче.

Как только схожу на берег, часовые сразу ведут меня к костру греться. Рядом со мной сел маленький, чернявый и курносый, со смеющимися глазами, его зовут Михаил. Второй тоже чернявый, но на голову выше нас. Молчаливый. Зовут Степан, это ему пришлось залезать в воду, чтобы вытащить лодку на берег.

— Ну рассказывай, чё лодку-то остановил, Вася? — беззлобно спрашивает Михаил, открывая банку с тушёнкой. — Мы уж было подумали, что ты решил без боя сдаться Нечистым, по своей воле остаться в Безвременье!

— Я увидел своих мать и дочь. Они стояли на плывучем островке и звали на помощь, — честно отвечаю я.

— Как бы они здесь оказались? — спрашивает Степан, помешивая угольки деревянной палкой. — Они-то небось в своих постелях умерли, и похоронили их как положено, в отличие от нас...

— Да, но...мать умерла позапрошлой ночью. Я не успел увидеть её живой. Всю оставшуюся дорогу думал, что хоть мёртвыми увижу.

Степан и Михаил молча переглядываются между собой. Миша хотел было что-то сказать, я видел это по выражению его лица, но Степан отрицательно мотнул головой. Может, хотел как-то пошутить, или что-то спросить — не знаю. Степан снова посмотрел на меня и спросил

— И что? Твой Провожатый не предупреждал тебя о проказах Нечистых? О том, что они могут заманить в своё логово?

— Предупреждал! Только на меня будто снова морок навели — тяжело вздыхаю и поочерёдно смотрю на них. — Простите, братцы! Прости, Степан!

— Да ладно! — усмехается Стёпа. — Я не сержусь! Все мы не безчувственные. Просто смена тяжёлая была — новеньких много. Всех вытащи из реки, всех проводи до расположения, да ещё и успокой! — усмехается он. — То им надо ещё немного посмотреть на живых! То кто-то из ранее умерших почудится! И никому в голову не приходит, что ни тех, ни других здесь быть не может!

— Ага! Больше 300 человек встретили и проводили! — подаёт голос Михаил. — Хорошо, что нам больше эту реку переплывать не придётся! Меня бы тоже обмануть смогли...

— Больше 300 человек?! — удивляюсь я. — Откуда столько?

— Ну а что ты хотел? — фыркает Степан. — Это только с нашей части Межвременья! Фрицы прут и прут вперёд, чёрта им в душу! Наши отступают, погибают в окружении и в боях. Далеко не всех успевают похоронить по-человечески.

— А Нечистые? Они что здесь делают? Я думал, река от всего ограждает.

— Им везде ход есть! — вздыхает Миша. — Просто чем дальше от Безврменья, тем слабее их силы. Поэтому они пытаются сбить с верной дороги, пытаются увести с собой туда, где у них хватит на нас сил.

Будто в подтверждение его слов, с другой стороны реки доносится уже знакомый вой. Степан ворчит что-то вроде: "Да что они никак не угомонятся!". Мы с Мишей без всякой команды доедаем тушёнку, потом складываем вещи и тушим костёр. Потом каждый сел на своего коня, и мы поехали в расположение, как его называют Миша и Стёпа.

Я всё думаю о словах Миши. Больше 300 человек, и это только за одну ночь. Оно и понятно. Сколько молодых парней не вернулось сегодня с заданий? А скольких погибших военнопленных сбросили в яму вместе со мной? Я не решился сказать о том, что погиб во фрицевском плену, пусть даже не по своей воле. В одних только лазаретах сложно сосчитать потери. А во всём лагере военнопленных? Одно за другим снова появляются воспоминания. Как мы ходили по лесам, пытаясь найти выход к своим и натыкались на немецких часовых. Как приходилось жрать своих же лошадей без соли и кусочка хлеба. Как однажды просидели полдня в болоте, потому что нас заметили фрицы и прочёсывали лес.

Сколько моих товарищей полегло там... Вспомнил и как мы в конце-концов набрели на чуть большую группу наших товарищей и совместными усилиями попытались выйти из окружения. У скольких моих товарищей это получилось? Помню и то, как рядом со мной разорвалась граната. Я очнулся уже во фрицевской повозке, среди других таких же раненных. Чем дальше, тем страшней вспоминать. Вспомнишь картинку, и нос будто снова чует запах крови, плесени и смерти. Нет, фрицы не пытались сохранить свою человечность или наши жизни. Им важно стереть нас с лица земли. Русские, татары, чеченцы, белорусы, украинцы, удмурты, какая им к чёрту разница? Им было важно поглумиться напоследок.

Когда мы подъехали к Расположению, солнце уже совсем встало и освещает всё вокруг.

— Это и есть Расположение? — удивлённо спрашиваю Мишу, потому что ожидал увидеть каменную крепость с высокими башнями. Вместо этого вижу только деревянный забор и дым, идущий из каменных труб.

— Ну да! — усмехается он. — А ты ожидал увидеть высокую неприступную крепость?

— Если честно, то да. Как ещё защититься от Нечистых?

— Ты недооцениваешь защиту! — хмыкает Миша. — Нечистые даже лапу не могут просунуть через щель в заборе — их сразу как кипятком обжигает!

Мы подъезжаем к Расположению, нам открывают ворота, проезжаем в Расположение и оказываемся на широкой зелёной поляне. Её полукругом обступают деревянные деревенские домики. В центре поляны возвышается плац. К нему подходят и строятся толпы мужчин, не особо обращая внимания на нас. Как объяснил Миша, в этот час все возвращаются в расположение с мест своего ночного дежурства.

Когда все становятся в строй, все разговоры потихоньку затихают. т. К плацу неспешно подходит невысокий жилистый мужчина средних лет. Среди тёмных жидких волос мелькает проплешина.

— Смиррно! — говорит звонким командным голосом. — Меня зовут Михаил Гаврилыч, я комендант этой части Межвременья. Вы можете называть меня просто товарищ Старший. Это ясно? — спрашивает он.

— Ясно! — разноголосым хором отвечает строй.

— Объясняю новоприбывшим Межвременцам и напоминаю "старичкам". Вы погибли, но ваши тела не были захоронены как положено. Просто присыпали землёй. Вы попали во временный пункт пребывания — в Межвременье. Среди Живых нас ещё называют пропавшими без вести. Вы погибли, но Ваша служба ещё не окончена. Ваш долг — охранять это место и от живых, и от Нечистых, чтобы мы здесь жили спокойно. Это ясно?

— Ясно!

— Пересменка часовых у нас утром и вечером. Дежурство несут по четыре человека! Двое в расположении у забора, чтобы вовремя открыть ворота новеньким. Двое у реки, чтоб встречать новеньких и отгонять Нечистых, если понадобится. В остальное время, вне своего дежурства, за ворота не выходить! С Нечистыми не пререкаться даже через забор. Запутают и уведут с собой в туман. А дальше и сами знаете. Спускаться к реке, чтобы повидать родных, можно один раз в год, в определённый день. Ну или если у ваших живых какие-то серьёзные проблемы. Это ясно?

— Ясно! — отвечает строй.

— Вот и хорошо! — слегка улыбается товарищ Старший. — Живых, если они появятся рядом не пугать. От них зависит, сколько вы будете жить в Межвременье. Найдут — вернётесь домой и обретёте покой. Не найдут — будете нести вечную службу, будете вечно охранять места, где погибли. Это ясно? — обращается к строю.

— Ясно! — снова отвечает строй.

— Вопросов больше нет?

— Нет! — уже не так уверенно отвечает строй.

— Ну, тогда вольно! "Старички" — можете расходиться по домам отдыхать. Новенькие, вас ожидает проверка в распределительном пункте и лазарете. Дежурные, помогите распределиться на две части, чтобы не было длинных очередей!

Все будто выдыхают, к плацу уже выходят четверо дежурных, чтобы отвести новеньких, куда положено. Вдруг из строя выходит совсем молоденький парнишка лет 18-19 и говорит громким басом:

— Товарищ Старший, разрешите обратиться!

Все тихо вздыхают. Кто уже успел отойти, на всякий случай становятся обратно. Товарищ Старший удивляется, но быстро берёт себя в руки.

— Ну задавай! — говорит он, глядя в глаза пареньку.

— А когда я смогу увидеть свою мамку и сеструху?

По строю проносится смешок — ну только что объяснили же...И зачем надо было задавать этот вопрос.

— Я же русским языком сказал! — гаркает товарищ Старший. — Раз в году, в определённый день или когда-то случится что-то серьёзное, что непонятного?

— Я это понял! — кивает парень. — Понимаете, мамку и сеструху убили фрицы в первые дни оккупации моего села. Закололи штыками за то, что они оказывали сопротивление. Я подумал, что хоть здесь с ними встречусь…

Все разом замолкают — больше не слышно ни смешка, ни вздохов. Старички, которые возмущались "дурацкий вопрос", становятся серьёзными прямо на глазах. Весь строй устремляет глаза на мальчишку и на товарища Старшего. Мальчишка смотрит умоляюще. Я тоже жду ответа, задержав дыхание, потому что тоже жду встречи…

— Как тебя зовут, боец? — товарищ Старший подходит ближе к мальчишке.

— Алексей Иванов

— Повидаться с ними пока не получится, Лёша! — похлопывает по плечу товарищ Старший. — Мы привязаны к месту, как я уже объяснял. Выйти за пределы расположения не даст туман. Он как барьер между обычными покойными и нами. Нечистые этим пользуются. Поэтому к другим родственникам никак не пройти. Прости.

Кто-то тяжело вздыхает, кто-то начинает тихонько возмущаться, "старички" стоят, молча понурив головы. Быстро бросаю взгляд на Мишу. Он виновато смотрит на меня и жмёт плечами. Они всё знали...

— Но как же так??! — выкрикивает Алексей. — Это несправедливо! Я так глупо погиб! Налетели самолёты и разбомбили весь состав. Я даже до фронта не доехал, не повоевал! Думал помру, так хоть мамку с сеструхой увижу!

— Успокойся! — твёрдым голосом говорит товарищ Старший. — У всех есть сёстры и матери — и среди живых, и среди мёртвых. А ещё дети, жёны, бабушки и прочая родня. Посмотри на строй! Здесь никто не рыдает и не рвёт на себе волосы — даже другие новоприбывшие. И ты успокойся. Придёт твоё время — вернёшься домой.

— А если меня никто никогда не найдёт?! У меня все умерли, а отец на фронте! А если он тоже погибнет?!

— Ты мужчина, Алексей! — прикрикивает на него товарищ Старший. — Прими свою судьбу, и всё станет легче! Есть целых 100 лет, чтобы вас нашли! Неужели ты думаешь, что за это время о вас никто не вспомнит?

Алексей замолчал. Больше никто не решился спросить, что будет с нами через 100 лет...

Глава 4

Я стою последним в огромной очереди из бывших солдат и офицеров. Бывалые вояки, прошедшие гражданскую и финскую, стоят рядом с теми, кто ещё вчера сидел за школьными партами. Теперь не разберёшь, кто был простым солдатом, а кто - командиром. Здесь никто больше не кичится своим положением среди товарищей. Все одной войной убиты...и забыты. Мальчишки! Мужчины! Сколько матерей не получат прощального письма и даже не смогут приехать на могилку. Сколько детей остались без отцов, и сколько ещё останется? Сейчас уже понятно, что война не закончится быстро. Только вот теперь мы неживые. Наши товарищи пойдут дальше, будут воевать. Мы, можно сказать, никто. Трава степная на земле.

Вокруг то же голубое небо, та же трава и то же высокое слепящее солнце. Жарко. Душно. Парит, как перед дождём. Кажется, будто по лицу течёт пот. Подношу руку ко лбу, чтобы протереть его, но там ничего нет. Насмехаюсь над собой — откуда у мёртвого пот?

Ко мне подходит Мишка, встаёт рядом, но не в очередь. Так, чтобы и со мной можно было болтать, и за порядком следить. Их дежурство со Степаном будет до самого вечера. Потом они пойдут отдыхать, а мы — на своё первое боевое дежурство в Межвременьи.

— Как ты? — шепчет Мишка, потянув меня за рукав. — Прости, что не сказали о разделении с другими усопшими...сам понимаешь, мало ли чего можно ожидать от новеньких! Тем более после того как ты чуть не удрал вслед за Нечистыми...

— Я всё понимаю! — усмехаюсь. — На вашем месте поступил бы так же!

Вдруг доносится какой-то нечеловеческий крик. Визг, больше похожий на свиной. Вся очередь оборачивается туда. Мы с Мишкой тоже оборачиваемся.

Это опять бузит Алексей. Встал посреди дороги, активно жестикулирует и иногда даже топает ногами. По строю проходят недовольные шепотки. "Опять бузит!", "Да что никак успокоится не может!", "Дайте ему валерьянки уже!"

Алексея ведут под руки два человека. С одной товарищ Старший. Не ругается, даже, кажется, не нервничает. Просто терпеливо ждёт, когда Алексей закончит своё "выступление". С другой стороны от Алексея стоит высокий немолодой мужчина с пышными усами. Этот видно, что нервничает: переминается с ноги на ногу, одёргивает Алексея, время от времени смотрит на очередь.

— Несправедливо! Несправедливо! Несправедливо! — опять взвизгивает Алексей.

Товарищ Старший и мужчина с усами берут его под руки и чуть ли не волокут того по земле в очередь. Алексея ставят передо мной, мужчина с усами встаёт перед ним и грозит тому пальцем. Алексей что-то буркает и, наконец, успокаивается.

— Ндаа! Дела! — снова шепчет Мишка, когда они отворачиваются. — Повезло тебе с соседом!

— В смысле? — не понимаю я.

— Ты скорей всего будешь соседствовать с ними! — объясняет он. — Распределяют же не потому, кто с кем служил, а кто когда прибыл в расположение!

— Это получается они прибыли передо мной?

— Ага! У этого Алексея взгляд был такой пустой-пустой, я даже испугался! — чешет затылок Мишка. — Ну ладно, в лазарете скажут, если с ним вдруг что будет не так.

— А что может быть не так?

— Я точно не знаю. Товарищ Старший знает, и в лазарете знают! — жмёт плечами Мишка. — Но ты вот что, присмотри за ним, ладно? Ну если чудить начнёт?

Я ничего не успеваю ответить, потому что меня, Алексея и мужчину с усами приглашают в лазарет. Мы проходим, нас приглашают в три разные комнаты, поэтому не вижу, что там дальше происходит с моими будущими соседями.

За столом сидит хрупкая медсестричка лет 20.

— Василий Семёнович Агафонов? — спрашивает медсестричка неожиданно громким командным голосом.

Я как-то сразу выпрямляюсь, подбираюсь, как на смотре.

— Да! — отвечаю.

Медсестричка встаёт со стула, подходит ко мне вплотную, смотрит прямо в глаза, и я тушуюсь.

— Не опускайте головы, товарищ Агафонов! — деловито говорит она. — Тошноты нет? Галлюцинаций нет?

— Ничего нет, товарищ медсестра!

— Ну тогда вы свободны! — улыбается она. — Подождите ваших товарищей снаружи.

Когда я выхожу из лазарета, все уже стоят на крылечке и курят самокрутки. Не знаю, что сделали в лазарете с Алексеем, но он больше не бузит и не огрызается. Смотрит отсутствующим взглядом куда-то перед собой и никак не реагирует на наши попытки вовлечь его в общий разговор.

Как и сказал Мишка, меня, Алексея и мужчину с усами определяют в один дом. Его зовут Родион Ефимыч. Насколько я понял, он дальний родственник Алексея. Всё то маленькое время, которое они успели повоевать, Ефимыч был с ним. И теперь, после смерти, тоже взял над ним что-то вроде шефства.

До дома нас сопровождают Мишка и сам товарищ Старший. Товарищ Старший решил поселить нас у себя под боком, чтобы присматривать за Алексеем и вызвался проводить нас до нашего дома. Наш домик оказывается почти у самого забора, а лазарет, где проходило распределение, почти на отшибе. Сначала нас должен был проводить один Мишка, но товарищ Старший видимо так проникся историей Алексея, что вызвался проводить нас сам, а Мишку хотел отправить к другой группе. Но Мишка что-то шепнул ему на ухо, тот подумал и разрешил Мишке идти с нами.

Мы с Мишкой плетёмся позади всех и тихонечко перешёптываемся. Перед нами бодрым шагом идут товарищ Старший и мужчина с пышными усами.Алексей бодрым шагом идёт впереди всех, гордо выпрямив спину и задрав голову. Ефимыч прикрикивает, чтобы Алексей не шёл так быстро. Тот обернулся, по-прежнему насупленный, пробуравил всех тяжёлым взглядом и пошёл дальше.

Наконец наша процессия подходит к небольшому, но добротному деревянному домику. Рядом с ним, все в цвету, стоят яблони, черёмуха и вишня. Где-то в ветках заливаются соловьи. Как я, оказывается, соскучился по чистому воздуху без гари и пыли снарядов!

Первым в домик заходит Алексей и тут же плюхается на самую дальнюю кровать у стены, отвернувшись от всех . Родион Ефимыч занимает кровать рядом с ним. Я занимаю место у переднего окна.

По слухам, наш "четвёртый номер" лежит в лазарете после встречи с Нечистыми. Вообще-то он прибыл ещё позавчера, но до сих пор находится в беспамятстве. Ему повезло гораздо меньше, чем мне, но чуть больше, чем Беспамятным — его ещё можно спасти. Если не оправится до завтрашнего утра, то к нам подселят кого-нибудь из новеньких.

Первым с нами прощается Мишка — его чуть ли не силком выгоняет товарищ Старший. Мол, нам надо отдохнуть перед ночным выходом, а ему сторожить порядок в расположении. Выпроводив Мишку, товарищ Старший вполголоса просит нас с Ефимычем присмотреть за мальчишкой, подходит к кровати Алексея и неловко похлопывает Алексея по плечу. Тот никак не реагирует. Товарищ Старший вздыхает, жмёт руку Родиону Ефимовичу, кивает мне, и выходит из домика вслед за Мишкой.

Родион Ефимыч тяжело вздыхает, присаживается на краешек Алексеевой кровати и треплет мальчишку за плечо.

— Ну ты бы хоть познакомился с соседом, перед товарищем неудобно!

Алексей не отвечает. Только дёргает плечом, пытаясь сбросить руку Родиона.

— Ну как знаешь! Лежи! — проворчал Ефимыч. — Токмо знай, что здесь никто с тобой нянькаться не будет! — и встал с постели.

Мы садимся пить чай. Я, наконец, могу разглядеть Ефимыча. Всё лицо в морщинах, на лбу глубокая складка. В глаза бросаются пышные седеющие усы и добродушные карие глаза.

— Ведёт себя, как мальчишка, а должно бы научиться поступать, как мужчина! — возвущается он. — Сам на фронт попросился. Год себе приписал! Знал же, что всё в любой момент может закончиться смертью!