Колода лжи

— Вам нужно поспать. Не сопротивляйтесь.

Голос звучал ровно, без единой эмоции. Игла становилась всё ближе.

— Всего минуту. Я хочу видеть её... — сорвалось с губ хриплым шёпотом.

Калеб даже не замедлил движения. Его пальцы нащупали на шее то самое место, где ожоги ещё не затянулись. Кожа там была стянутой и прикосновение отозвалось тупой пульсацией.

Игла вошла быстро. Острая вспышка боли — и следом холод. Он превращал руки и ноги в чужие, бесполезные.

Пальцы сжались в кулак сами собой — попытка ударить, показать, что ещё есть силы. Но кулак разжался раньше, чем успел подняться. Рука упала на простыню

— Ты... — выдохнула, и звук оборвался на полуслове.

— Не боритесь, Линет.

Голос доносился откуда-то издалека. Стены поплыли, теряя чёткость. А он стоял у кровати — силуэт, застывший с безразличием палача, который просто делает свою работу. В последний миг, когда сознание ещё цеплялось за реальность, мелькнула мысль: он никогда не смотрит на лицо. Только на то, что нужно сделать.

А потом тишина. Она обволакивала, принимала в свои объятия, и не было сил сопротивляться. Зачем? Здесь не было боли, не осталось страха. Только покой — бесконечный, невесомый.

Падение в небытие не было падением. Просто исчезли границы: ни верха, ни низа, ни собственного тела.

А потом — прикосновение.

Лёгкое, едва ощутимое. Кто-то проводил пальцами по волосам — от виска к затылку, медленно, с той особой нежностью. Каждое движение отдавалось во всём существе блаженством, и в этом ощущение не было ничего, кроме чистого счастья.

Сквозь пелену проступил свет — не яркий, а мягкий. И в нём — знакомый рыжий отсвет. Прядь волосы скользнула перед лицом.

Василёк. Она пришла ко мне. Я знала, что она никогда не оставит меня.

Сознание рвалось к ней — всем телом, всей волей. Хотелось повернуть голову, увидеть лицо, коснуться её. Но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, приколоченным к чему-то невидимому. Её пальцы всё так же скользили по волосам, удерживая голову в одном положении.

Губы не разжимали, будто их зашили тонкой, невидимой нитью.

“Не уходи”.

Дрианта продолжала гладить — медленно, бесконечно. Каждое движение её пальцев было ответом. “Я здесь. Я никуда не ухожу. Просто будь”.

В этой тишине, она была единственной, что осталось от настоящего. Ничего больше не имело значения. Ни испытания, ни Арканы, ни кольцо, прожигающее палец. Только её руки, её волосы, её дыхание.

Руки Дрианты внезапно замерли. Пальцы скользнули по волосам в последний раз — от макушки к затылку, исчезая.

“Нет. Пожалуйста. Останься со мной ещё”.

А потом свет померк. Тьма сгустилась, и удар — мягкий, но неумолимый вернул меня обратно.

Спина выгнулась дугой. Реальность ворвалась в сознание яркой вспышкой. Всё это обрушилось разом, и первые секунду ушли на то, чтобы вспомнить, как дышать.

Калеб сидел рядом. Его пальцы спокойно наносили мазь на раны, будто ничего не произошло. Он даже не поднял взгляда.

— Дрианта, — выдохнула одними губами.

Рука потянулась к нему — не ударить, нет. Удержать. Заставить посмотреть в глаза.

— Пожалуйста, — голос сорвался на хрип. — Мне нужно к ней.

Он поднял взгляд. На секунду наши глаза встретились, но пальцы Калеба уже потянулись к шприцу. Тот же стеклянный цилиндр, та же мутная жидкость.

— Нет, нет,.. — руки поднялись сами. Ладони выставились вперёд, будто могли остановить его. — Нет, прошу.

— Мне жаль, — сказал Калеб.

— Врёшь, — прошептала в ответ.

Его пальцы коснулись шеи — того же места. Холод металла, короткий укол, и лекарство снова потекло по венам, гася последние искры сопротивления.

— Ты права.

Последние слова упали в пустоту. Только бесконечное безликое нигде. А потом — удар. Или не удар, а толчок. Кто-то ворвался в пустоту, приближаясь ко мне. Воздух стал вязким, нос защипало от тошнотворного запах.

Сердце забилось в темноте, хотя тела всё ещё не существовало. Страх заставил сжаться внутренность, молиться, чтобы этот кто-то прошёл мимо. Где-то рядом раздался глухой удар, и присутствие исчезло так же внезапно, как появилось. Сознание снова провалилось в небытие без сновидений.

Пробуждение каждый раз проходило одинаково. Рядом всегда находился Калеб. Не говорил, не смотрел в глаза. Просто делал свою работу — спокойно и безжалостно, с той же отстранённостью. И каждый раз, едва сознание возвращалось достаточно, чтобы понять, где находишься, его пальцы уже тянулись к шприцу.

Сначала были попытки бороться. Губы, шепчущие “пожалуйста”. Слёзы, которые никто не замечал. Но с каждым пазом сил становилось меньше, а сопротивление — короче.

Пробуждение произошло в очередной раз, и я встретила его уже без страха, только с выматывающим ожиданием. Кругом была тишина, лишь моё едва слышное дыхание. Я не торопилась открывать глаза. Зачем? Он снова введёт мне лекарство и тьма сомкнётся. Прошло несколько минут, но прикосновений к телу не происходило.

— Открой глаза, ягодка.

Голос раздался так близко, что я почувствовала движение воздуха на щеке. Знакомый, с той же ленивой нотой.

Я медленно, с усилием разлепила веки. Свет ударил резко. Он казался ослепительным после долгого пребывания в темноте. Я зажмурилась, затем снова открыла, привыкая. Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы мир обрёл чёткость.

Первое, что я увидела, — его фигуру. Шут стоял у кровати, чуть наклонившись и всматривался в моё лицо с тем же выражением, которые я знала наизусть.

— Сколько дней? — спросила я хриплым голосом.

— Двенадцать.

Глаза округлись от шока. Двенадцать дней была без сознания? Слишком долго. Медленно подняла руку перед лицом, поворачивая её, разглядывая. Кожа была чистой — ни порезов, ни ссадин. Только тонкие, едва заметные розоватые линии там, где ещё недавно зияли глубокие раны. Пальцы скользнули к шее, нащупав едва ощутимый рубец на месте ожогов. Плечо, в которое когда-то вошёл кинжал Николаса, отозвалось лёгким онемением, но боли не было.

Я приподнялась на локтях, и тут же мир качнулся. Стены поплыли, затылок пронзила тупая боль. Я замерла, дыша через раз, давая телу привыкнуть к вертикальному положению. На противоположной стороне кровати стоял поднос с едой — тарелка с супом, ломоть хлеба и стакан воды. Желудок сжался в тугой узел, напоминая, что не получала пищи дольше, чем я могла вспомнить.

— Тебе нужно поесть, — голос Шута прозвучал равнодушно, но в паузе между словами мне почудилось что-то, похожее на ожидание.

Нет, не нужно. Я проигнорировала его. Свесила ноги с кровати, чувствуя, как ступни касаются каменного пола. Мышцы дрожали, непривычные к нагрузке, но я заставила себя подняться.

Сделала шаг вперёд, задев плечом Шута. Правая нога подвернулась, и я вскинула руки, готовясь к падению, но в тот же миг его рука сомкнулась на моей талии — крепко, но не больно, удерживая на месте. Тело прижалось к его груди, и я почувствовала прохладу, исходящую от его одежды.

Я запрокинула голову, встречаясь с его взглядом. В зелёных глазах не было ни капли эмоций — только привычная насмешливая отстранённость. Но рука на талии не отпускала.

— Твоё тело слишком слабое. Потребуется время... — начал он, но я не дала ему закончить.

— Время, чтобы тело отошло от того, чем вы меня пичкали почти две недели? — голос сорвался на крик.

Я дёрнулась в его руках и оттолкнула от себя. Шут даже не сопротивлялся и сделал шаг назад, наблюдая, как я пытаюсь устоять на ногах. Я сделала несколько шагов в сторону двери, и ноги снова подкосились, на на этот раз успела схватиться за спинку шкафа. Пальцы побледнели от напряжения, впиваясь в дерево.

Пару секунд — и снова вперёд. Дверь оказалась не заперта. Я распахнула её, вышла в коридор, вцепившись в дверной косяк. Пальцы дрожали, но я не отпускала. Нужно дойти. Взгляд метался по сторонам, выхватывая бесконечные двери.

Позади раздались неторопливые шаги. Шут не спешил. Он шёл за мной, не пытаясь помочь. Просто наблюдал.

Я свернула направо, подходя к каждой двери, дёргая за ручки. Десятки — и все заперты. У очередной двери я замерла, закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается в отчаянную молитву. Пальцы медленно потянули ручку вниз, и дверь распахнулась.

Сразу узнала эту комнату — ту самую, куда Шут перенёс меня в первый раз. Воздух здесь пропитался запахом трав. Шторы были задвинуты, только тонкая полоска лунного света просачивалась в щель, ложась серебристой дорожкой на пол.

В глубине комнаты, на широкой кровати лежала Дрианта.

Я рванула к ней, но ноги снова подкосились, и я полетела вниз, в пустоту, уже зная, что не успею, не дотянусь.

Ветерок от распахнутого окна донёс запах миндаля, и в следующее мгновение руки Шута подхватили меня под талию, прижимая к себе. Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами ткань рубашки и напряжение мышц под ней. Снова он не дал мне упасть.

— Пусти, — прошипела я, пытаясь высвободиться. — Я сама.

— Как скажешь.

Шут разжал пальцы и я едва устояла, вцепившись в спинку кровати. Сделала шаг, второй — и наконец опустилась на край, рядом с Дриантой.

Она изменилась. Лицо больше не было мертвенно-бледным — кожа обрела слабый, едва заметный оттенок жизни. Веснушки проступали отчётливее, грудь вздымалась ровно. Руки, которые тогда были изрезаны осколками, теперь лежали поверх одеяла чистые, без единой отметины.

Пальцы сами потянулись к её лицу. Я коснулась щеку — кожа была тёплой, живой. Под подушечками пальцев бился слабый, но ровный пульс.

— Дрианта, — мягко позвала её, но сестра не откликнулась.

Она лежала неподвижно, только грудь мерно поднималась и опускалась. Так дышат во сне, из которого не хотят возвращаться. Пальцы осторожно сжали плечо, легонько встряхнули.

— Дрианта.

Её ресницы не дрогнули, губы не пошевелились.

Моя щека прижалась к её груди, туда, где билось сердце. Толчки были, но с каждым из них внутри разрасталась холодная пустота. Почему он не просыпалась?

— Можешь не стараться. Она не реагирует ни на что.

Тело развернулось само, прежде чем разум успел осознать движение.

У двери, в проёме стояли двое. Шут — прислонившись плечом к косяку с лицом, на котором застыла маска ленивого безразличия. Рядом стоял Калеб. Его руки были пусты — ни шприца, ни склянок, только длинные пальцы, спокойно сложенные на пряжке пояса. Лицо человека, привыкшего смотреть на тела, а не в глаза.

Монстры в человеческой коже, которые две недели держали меня взаперти, отрезали от сестры. А теперь стояли и смотрели, как я пыталась достучаться до неё. Пальцы вцепились в край кровати, тело застыло, а взгляд прикован к Калебу. К его спокойным глазам и рукам, которые теперь прятались в карманах, будто ничего не произошло. Будто не они вводили иглу в шею снова и снова.

Сознание раздвоилось. Одна его часть, холодная и расчётливая, фиксировала детали: расстояние до Калеба — четыре шага, до Шута — пять. Узкий проход между кроватью и стеной, тяжёлый свечной подсвечник на тумбочке. Вторая часть сознания толкала вперёд, заставляла мышцы напрягаться, готовиться к рывке.

В теле ещё не было сил. Ноги дрожали, руки едва держали вес, но внутри всё зажглось тот самый огонёк, который шептал: “Подойди. Заставь почувствовать всё”. Голос в голове был похоже на мой, но с каждым днём казался чужим.

Шаг вперёд получился неловким. Колено подогнулось, и тело занесло в сторону, задев тумбочку. Второй шаг был твёрже, в нём уже уже проступала решимость. Третий...

— Лили, будь хорошей девочкой.

Между мной и Калебом вдруг возникла гибкая фигура Лейры. Она загородила собой весь проход, и теперь смотрела на меня с улыбкой. Только сейчас заметила, что она была выше меня на пол головы. Лейра смотрела на меня сверху вниз, зубами она слегка прикусила кожу губ.

— Не кидайся на них, как бродяжка, — промурлыкала она. — Есть много других способов причинить вред таким, как они.

Я выглянула из-за её плеча и посмотрела на Калеба, осматривая его с ног до головы. Очень интересно. Кто же ты такой, Калеб? Спрашивать не стала. Разберусь с этим позже.

Холодный ночной воздух скользнул по щиколоткам, пополз выше по голеням, добрался до колен и поднялся к бёдрам, заставив тело дёрнуться от неожиданного прикосновения. Только сейчас до меня дошло: на мне была только тонкая белая сорочка и ничего больше.

Взгляд упал вниз. Ветер лениво поднимал край ткани. Не настолько, чтобы открыть всё, но достаточно, чтобы бёдра оголились почти до середины. Реакция пришла раньше мысли — ладони прижали ткань к коже, но в тот же миг тонкие лямки начали соскальзывать с плеч, грозя обнажить грудь. Одна рука вцепилась в подол, другая — в бретельки. Нелепая и унизительная поза.

Я подняла взгляд. В глазах Лейры плескалось откровенное удовольствие.

— Прости, запасных трусиков не нашлось. Пришлось оставить тебя без них.

— Принеси нормальную одежду, — процедила я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Я не хочу выглядеть как сбежавшая из борделя проститутка.

— О, но ты так прекрасна в этом образе, — протянула она, и её взгляд неторопливо прошёлся по моей фигуре.

За её спиной молча стоял Шут. Он не произнёс ни слова, но его взгляд говорил больше любых слов. Глаза с особой медлительностью прошлись по моему лицу, задержались на плечах, на руках, лихорадочно прижимающих ткань, скользнули ниже — туда, где ветер оголил бёдра. В этом взгляде не было похоти. Было изучающее любопытство коллекционера, который решал с какой стороны лучше подойти.

Я попыталась спрятаться за фигуру Лейры, но она будто почувствовала мой манёвр — отступила в сторону, оставляя меня на виду под двумя парами глаз. Её доставляло удовольствие наблюдать, как я мечусь в попытках прикрыться.

Калеб смотрел мимо. Его взгляд был прикован к Дрианте. Лекарь до мозга костей.

Хотели шоу? Что ж, они его получат.

Я разжала пальцы. Бретельки соскользнули с плеч, но я успела перехватить ткань у самой груди, не давая ей упасть окончательно. Теперь сорочка держалась только на одной руке, прижатой к телу, и на упрямстве, которое всегда было моим единственным оружием. Ветер снова колыхнул подол, обнажая ноги. Я не сделала ни движения, чтобы прикрыться. Стояла прямо и смотрела им в глаза.

— Почему она не просыпается? — спросила я ровно, делая шаг к Калебу.

Он наконец перевёл взгляд на меня. Склонил голову набок. В его глазах не было ни насмешки, ни интереса к моему виду. Только любопытство учёного, который столкнулся с загадкой, не поддающейся привычным методам.

— Без понятия, — пожал он плечами, развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась с тихим окончательным стуком.

Я стояла посреди комнаты, провожая взглядом закрывшуюся створку, и чувствовала, как внутри закипает злость. Он лечил её, он держал меня взаперти две недели, он вводил снотворное, чтобы я не мешала, — и теперь просто пожимает плечами?

— Никто не знает что с ней.

Я повернулась к Лейре. Она присела на край кровати рядом с Дриантой, и в её глазах впервые за всё время мелькнуло сожаление.

— Многие лекари пытались её разбудить, — продолжила она. — Разные методы, разные зелья. Ничего не помогает. Твоя сестра полностью здорова, Лили. Её раны зажили, тело восстановилась, все показатели в норме. Но она не просыпается.

Лейра замолчала, глядя на Дрианту. Свет свечей падал на лицо сестры, выхватывая из полумрака бледную кожу, золотые веснушки на скулах, рыжие волосы. Она выглядела так, будто в любу. Секунду могла открыть глаза, улыбнуться и спросить, почему так на неё смотрю.

— И есть ещё кое-что, — тихо добавила Лейра. — Её сердце оно бьётся, но не должно. По законам природы, по всем законам этого мира, оно не может биться. Дрианта не принадлежит миру живых, но и не умерла.

Слова упали в тишину, и в ушах раздался звон — тот самый, что бывает перед тем, как сознание отключается, не выдерживая перегрузки. Я смотрела на сестру и не могла поверить в то, что слышала. Как такое возможно?

Мне нужно было побыть одной. Я не могу. Просто не могу...

Развернулась и выбежала из комнаты, не разбирая дороги. Ноги подкашивались, но я заставляла их двигаться, толкала вперёд, пока не оказалась в своей комнате. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком. Пальцы дрожали так сильно, что замок поддался только с третьей попытки.

Я подошла к окну. Ладони прижались к холодному стеклу — такому холодному, что, казалось, кожа должна была примёрзнуть, но я не чувствовала ничего. Только пульсирующую боль где-то глубоко.

Зрение помутнело. Слёзы навернулись не сразу — сначала просто стало трудно дышать, потом в груди что-то сжалось, и только потом, спустя бесконечную секунду первая капля скатилась по щеке. За ней вторая, третья. Я не вытирала их. Пусть текут.

— Дрианта, — прошептала я в тишину.

Пальцы сжались в кулаки. Удар пришёлся по стеклу. Боль вспыхнула в костяшках, но это было ничто по сравнению с тем, что рвало грудь изнутри. Стекло не поддавалось, но мне было всё равно.

Кулак занёсся для нового удара, но не достиг цели.

Чьи-то пальцы перехватили запястье. Они сжали с той спокойной, неотвратимой силой, которая не оставляла шансов на сопротивление. А потом на талию легла холодная ладонь, прижимая к чужому телу.

Убийца? Только не он. Только не сейчас, когда я даже не могу защитить себя.

Рот раскрылся в крике, но чужие пальцы уже сжали подбородок, резко поворачивая голову влево.

Позади меня стоял Шут.

Ему пришлось наклониться низко, почти до моего плеча, чтобы наши лица оказались на одном уровне. В тусклом свете его глаза горели алым. По моим щекам всё ещё текли слёзы, и я чувствовала, как они стекают на его пальцы, сжимающие мой подбородок. Не могла вымолвить ни слова. Не могла отвести взгляд.

А потом случилось то, к чему я не была готова.

Его губы приблизились и впились в мои резко, властно, не оставляя пространство для дыхания, для мыслей, кроме этого внезапного прикосновения. Мир сузился до точки. Свечи погасли — или это просто я перестала видеть их.

Руки на талии сжались сильнее, прижимая меня так, что между нами не осталось воздуха. Из горла вырвался едва слышный звук — не крик, не стон, что-то среднее, то, что я не могла контролировать.

Его глаза горели в сантиметре от моих. Алые, с вертикальными зрачками, они смотрели на меня с торжеством хищника. Уголки его губ разошлись в усмешке, но не думал отстраняться. Пальцы всё так же сжимали подбородок, не позволяя двинуться, и я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как его тепло проникает сквозь тонкую ткань сорочки.

Я не могла пошевелиться. Не могла думать. Тело застыло, будто превратилось в камень.

А потом резкое движение. Шут отстранился так же внезапно, как напал, но руки не убрал. Наоборот — склонил меня на полом, поддерживая меня за талию, и теперь я висела в его руках, беспомощная и растерянная.

Его лицо было в опасной близости. Я чувствовала его дыхание на своих губах, видел, как в алых глазах пляшут отблески свечей. Он наслаждался.

Я проиграла. Я знала это, когда смотрела в его глаза и не могла вымолвить ни слова. Когда чувствовала, как его пальцы всё ещё лежат на моей талии, не давая упасть. Когда понимала, что хочу убить его так же сильно, как не хочу, чтобы он отпускал меня.

— Я могу помочь тебе с сестрой, но... — произнёс он, и голос его был тихим. — Но...

Шут замолчал. Его губы снова коснулись моих — на этот раз легче, почти невесомо. Провокация или обещание? Я не могла различить.

— Ты взамен будешь делать то, что я скажу, — закончил он шёпотом, и каждое слово падало на мои губы, прожигало кожу. — Если проговоришься кому-то — убью твою сестру.

Я смотрела в его глаза, искала в них ложь или игру, но не нашла. Только спокойную уверенность человека, который знает, что ему не откажут.

— Что именно я должна буду делать? — спросила я надломленным голосом.

Шут улыбнулся. В этой улыбке не было торжества — было что-то другое, более тёмное. То, что я не могла прочитать.

— Узнаешь, когда придёт время, — ответил он. — Сейчас тебе нужно только одно: согласиться или отказаться. Выбор за тобой, ягодка.

Он разжал пальцы. Мои ноги коснулись пола, но я не могла устоять — сползла вниз, прижимаясь спиной к холодному стеклу, и смотрела на него снизу вверх. Шут стоял надо мной, тёмный силуэт на фоне тусклого света.

Я закрыла глаза. Вдохнула и выдохнула.

— Согласна, — сказала я, открывая глаза.

— Тогда запомни, Линет, — произнёс он тихо, и в его голосе не было насмешки. — Ты не просто согласилась. Ты продала мне свою волю. И если нарушишь слово...

Шут наклонился. Его губы коснулись моего уха, и шёпот обжёг кожу:

— Я заберу не только её. Я заберу всё, что ты любишь. А потом заставлю на это смотреть.

Он выпрямился и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня мурашки пробежали по спине и исчез. Просто растворился в серебристом дыме, оставив меня одну на холодном полу, с горящими губами и тяжёлым грузом на сердце.

Я сидела, прижимаясь спиной к стеклу, и смотрела в пустоту. Слёзы высохли, дрожь утихла. Осталась только тишина и слово, которые я дала. Над головой догорали свечи, отбрасывая последние тени на стены.

— Я вытащу тебя, — прошептала я в пустоту. — Любой ценой. Не знаю, что он потребует от меня. Но знаю одно: я сделаю всё, чтобы ты жила. Даже если для этого придётся продать душу самому безумию.