Спасение ценой крови - Красный джентльмен
- Чего надо? - спросил он низким хриплым голосом.
- Товар. И информацию.
Он медленно окинул меня взглядом с головы до ног. Дешёвая куртка, стоптанные кроссовки, усталое лицо, чужая манера держаться. Чужака здесь видели сразу.
- Первый раз?
- спросил он.
- Да.
- Правила знаешь?
- Нет.
Он чуть склонил голову, будто это его даже позабавило.
- Тогда слушай внимательно. Без фото. Без записей. Телефон достанешь не вовремя - выйдешь без зубов. Шум поднимешь - вылетишь быстрее, чем успеешь понять, кто тебя ударил. Кинешь кого-то на деньги - тебя найдут. Не сегодня, так завтра. Понял?
- Понял.
- Деньги есть?
- Есть.
Он смотрел ещё секунду, явно решая, не завернуть ли меня на месте. Потом трижды коротко и один раз длинно постучал в дверь. Замок щёлкнул, створка чуть приоткрылась, и меня впустили внутрь.
В подвале было душно, как в закрытой печи. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный химией: растворитель, пластик, дешёвый табак, перегретая проводка, что-то сладкое и приторное, от чего першило в горле. Красные лампы под потолком делали лица неестественными, будто все вокруг надели полупрозрачные маски из света и тени.
Помещение тянулось вглубь длинным коридором-подвалом. Голые бетонные стены, низкий потолок, голый пол, местами покрытый старым линолеумом или металлическими листами. Вдоль стен стояли прилавки из фанеры, стекла и алюминиевых рам. Где-то лежали ампулы с усилителями разных цветов, размеров и маркировок, часть которых я никогда не видел. Где-то продавали электрошокеры, ножи, кастеты, складные дубинки. На одном столе я заметил пару компактных пистолетов в прозрачном пластиковом боксе, словно это были не оружие, а ювелирные изделия. Чуть дальше - платы, микросхемы, какие-то пластины с контактами, армированные перчатки, фальшивые пропуска, жетоны, подозрительные медикаменты и импланты, происхождение которых не хотелось выяснять.
Покупатели старались не смотреть друг другу в глаза. Это было почти правило. Здесь все понимали: чем меньше ты знаешь о чужих делах, тем дольше живёшь спокойно. Пара человек о чём-то торговалась шёпотом. Кто-то проверял нож на баланс. Где-то смеялись слишком тихо. За одним столом сидели двое явно не покупателей - один нервно крутил зажигалку, второй что-то чертил пальцем по столешнице. Они замолчали, когда я проходил мимо, и проводили меня взглядами. Это место было слишком тесным, чтобы остаться незамеченным, и слишком грязным, чтобы это комуто нравилось.
Я шёл вдоль прилавков медленно, не спеша, будто просто присматриваюсь. На деле искал что-то конкретное. И нашёл.
Старик со шрамом через всю щёку сидел за самым неприметным столом. Его товар отличался от всего остального рынка сразу. Никакого оружия. Никаких ампул. Только маски. Они лежали на чёрной ткани аккуратными рядами и выглядели странно живыми - тонкие, эластичные, с едва заметным металлическим отливом. При красном свете казалось, будто это не товар, а набор чужих лиц, временно сложенных на хранение.
Старик раскладывал их медленно, скрюченными артритными пальцами, почти нежно. Как будто обращался не с контрабандой, а с чем-то хрупким и ценным. Шрам тянулся от виска через бровь к скуле и терялся в неопрятной седой бороде. Один глаз подрагивал чаще другого. Но, несмотря на старость, в нём чувствовалась внимательность человека, который пережил достаточно, чтобы не недооценивать никого.
Я остановился напротив.
Он не заговорил первым. Только поднял на меня мутный желтоватый взгляд и ждал.
Я взял одну из масок двумя пальцами. На ощупь она была холодной, как влажный шёлк, но под поверхностью чувствовалась едва заметная вибрация, словно в ней что-то спало и сейчас начинало просыпаться.
- Что за зверь? - спросил я.
Старик кашлянул в кулак.
- Маскировка лица. Нано-био-сетка, - ответил он скрипучим голосом. - Если бумаги не врут, старые армейские разработки. Ломает распознавание для камер и живого взгляда. Не магия. Свет, текстура, микрорельеф, тепловой рисунок. Нормальная штука, если знаешь, чего от неё ждать.
- Сколько держит?
- Восемь часов уверенно. Десять - если повезёт и не вспотеешь как в бане. Потом края начнут отходить. Пойдёт жжение - снимай.
- Цена?
Он чуть прищурился, изучая меня.
- Тебе - четыреста.
- Дорого.
- Дешёвое лицо запоминают быстрее, - невозмутимо ответил он. - Хочешь дешевле - иди к соседям. У них китайская дрянь. Через три часа полезет пузырями, а потом будешь неделю ходить с рожей, как после ожога.
Я продолжал держать маску, а он, видимо, решил добавить убедительности.
- Эта поношенная, но рабочая. Не витринный товар. С левого потока. Такие иногда всплывают после списаний, потерянных схронов или когда у армейцев внезапно оказывается плохой учёт. Документы говорят одно, жизнь - другое.
- Сбои? - спросил я.
- У всего бывают. Но если не идиот - обойдёшься без них. Слушай внимательно.
Он наклонился ближе. Я почувствовал запах старой ткани, лекарств и чего-то металлического.
- Если на коже порезы, ссадины, ожоги - будет жечь. Если переберёшь со спиртным, материал может дать реакцию. Отёк, зуд, краснота. Если начнёт отслаиваться - не дери. Дай сама сойдёт. Потянешь силой - снимешь вместе со своей кожей. Понял?
- Понял.
- И ещё. Не стой под слишком ярким светом и не торчи на одном месте. Маска ломает узнавание, а не делает тебя невидимым. Люди запоминают не только лицо. Походку. Голос. Привычки. Взгляд. Манеру держать голову. Всё это тоже выдаёт.
Это мне понравилось. Честное предупреждение звучало убедительнее любой рекламы.
- Проверить можно? - спросил я.
Старик с явным неудовольствием полез под стол и достал маленькое зеркало с треснувшим краем.
- На минуту. Без полной активации.
Я приложил маску к лицу. Материал лёг мягко, почти сам. По скулам разошлось странное холодноватое покалывание, будто по коже пробежали мелкие насекомые. Не больно, но неприятно. Я посмотрел в зеркало.
Изменения были не радикальными, и именно поэтому работали хорошо. Нос казался чуть шире. Подбородок - тяжелее. Скулы сглаженнее. Даже расстояние между глазами воспринималось иначе. Это не было новым лицом, скорее - моим лицом, которое сложно удержать в памяти правильным. Идеальный вариант для человека, который не хочет быть узнанным, но и не может позволить себе настоящую высокоуровневую маскировку.
Я снял маску.
- Беру.
Отдавать 400 000 вон было неприятно почти физически. Эта сумма сразу съедала слишком большую часть моего запаса. Но именно поэтому она и была важна: дешёвые решения в моей жизни слишком часто оказывались ловушкой. Я отсчитал купюры и положил на стол. Старик даже не пересчитал - просто ссыпал деньги в железный ящик под прилавком и щёлкнул замком.
- Удачи, парень, - сказал он. - И помни: инструмент не делает человека сильнее. Он только даёт шанс ошибиться чуть позже.
- Обнадёживающе, - хмыкнул я.
- Я не для надежды здесь сижу, - ответил он. - Я для сделки.
Это было, пожалуй, самой честной фразой, которую я услышал за весь вечер.
Я убрал маску во внутренний карман, ещё раз обвёл взглядом подвал и пошёл к выходу. Уже на лестнице почувствовал, как горло слегка першит - вероятно, от тяжёлого химического воздуха. Ничего необычного. В таких местах чистый кислород никто не продаёт.
Снаружи стало прохладнее. Или мне так показалось после духоты подвала. Я отошёл в самый тёмный угол переулка, достал покупку ещё раз, внимательно осмотрел швы, края, внутреннюю мембрану. Потом спрятал глубже - в рюкзак, под запасную одежду и документы. Носить такую вещь во внутреннем кармане слишком близко к телу почему-то не хотелось.
Обратный путь до мотеля занял больше времени, чем обычно. Ночной город уже начинал уставать. Шум не исчез, но стал вязким и редким. Такси попадались реже. Пьяные голоса звучали глуше. Уличные продавцы лениво собирали пластиковые стулья. Где-то на востоке небо начало понемногу светлеть, ещё не рассветом, а только обещанием рассвета.
Когда я вошёл в мотель, в коридоре стоял знакомый запах сырости, дешёвого стирального порошка и старого линолеума. Где-то за стеной работал телевизор, в другом номере кто-то кашлянул, потом всё снова стихло. Я поднялся к себе, открыл дверь, зашёл внутрь и запер щеколду.
Комната была маленькой, как всегда. Кровать, стул, раковина, зеркало, бледная лампа на стене. В таком месте время не течёт - оно просто накапливается в виде усталости.
Я бросил рюкзак на пол, сел на край кровати и несколько секунд просто сидел, опустив плечи. Тело наконец позволило себе признать, насколько оно вымотано. Хотелось снять обувь, стянуть куртку, упасть на матрас и отключиться. Я стянул куртку, бросил её на стул - и в этот момент закашлялся.
Сначала легко. Просто запершило в горле после подвала и холодного воздуха.
Потом сильнее.
Кашель быстро стал глубоким, выворачивающим, болезненным. Я согнулся, упёрся ладонью в матрас, пытаясь продышаться. Горло будто стянуло изнутри ледяной проволокой. Несколько секунд я ждал, что отпустит. Не отпустило. Новый спазм ударил сильнее предыдущего.
Я поднялся и, шатаясь, дошёл до раковины. Следующий кашель согнул меня почти пополам. Я сплюнул в белую эмаль - и увидел кровь.
Яркую. Слишком заметную, чтобы списать на пустяк.
На секунду внутри всё похолодело. Я открыл кран на полную, вода ударила в раковину, разбавляя красное пятно, но горло снова сжалось спазмом. Ещё один кашель - и ещё тонкие красные нити ушли в слив вместе с водой.
Я стоял, вцепившись в край умывальника, и смотрел на своё отражение в зеркале. Лицо стало бледнее обычного. Под глазами лежали тени, глубокие и синие. На висках выступил пот. Губы пересохли. Со стороны я выглядел не как человек, который всё контролирует, а как тот, кто слишком долго делает вид, будто справляется.
«Перенапряжение», - сказал я себе.
Это было только предположение, и я это понимал. Причин могло быть много: складская пыль, недосып, химия из подвала, постоянное использование силы, общий износ организма, старые проблемы, которые я упрямо игнорировал. Но в тот момент мне нужен был не честный диагноз, а временное объяснение, которое позволило бы не паниковать.
Я умылся холодной водой. Смыл всё из раковины. Вытер рот тыльной стороной ладони и ещё раз посмотрел на себя.
- Ещё два дня, - сказал я отражению почти беззвучно.
Два дня на складе, если не сорвусь раньше. Два дня, чтобы собрать ещё немного денег, удержаться на поверхности и найти вход в более крупное дело. Маска уже была. Это значило, что я сделал шаг дальше, чем собирался ещё вчера. Теперь нужно было не просто двигаться, а двигаться умно.
Я выключил свет и лёг на кровать прямо в одежде. Комната сразу стала тесной и тёмной. За стеной кто-то храпел. Где-то в трубах тикала вода. С улицы доносился редкий шум машин. Но сон не шёл.
Во рту держался металлический привкус. Горло саднило. Тело ныло после смены и драки. Каждый раз, когда я закрывал глаза, в голове всплывали фрагменты ночи: мигающий фонарь, вырывающаяся сумка, глухой удар о кирпич, красный свет подвала, лицо старика, кровь в раковине. Всё это не складывалось в единую картину, а скорее наслаивалось одно на другое, давя, как влажная ткань.
И хуже всего было ощущение, что сегодняшняя ночь что-то сдвинула. Я вмешался там, где должен был пройти мимо. Засветился сильнее, чем собирался. Полез на рынок раньше, чем был готов. Купил инструмент, который открывал двери и одновременно повышал цену ошибки. Словно до этого я ещё держался на краю, а теперь сделал шаг внутрь другой жизни - той, где нельзя долго оставаться наблюдателем.
Город этой ночью будто впервые повернулся ко мне настоящим лицом. Не дневным, не приличным, не тем, которое показывают туристам, офисным работникам и камерам новостей. А другим - ночным, голодным, полным подпольных сделок, дешёвого насилия, мутных возможностей и людей, которые живут между правилами. И я уже не мог сделать вид, будто это меня не касается.
Я лежал в темноте, слушал своё слишком громкое дыхание и думал только об одном:
Два дня.
И найти дело крупнее, пока время ещё вообще остаётся.
Глава 4
Смена закончилась не «ближе к полуночи», как любили врать на складе для красоты и будто бы для романтики тяжёлой работы, а ровно в 23:30 - по табелю, по писку турникета, по сухому электронному щелчку, который всегда звучал так, словно тебя не выпускают, а временно возвращают на волю до следующей отметки. И ещё - по голосу бригадира, злому, простуженному, сорванному, как старый ремень на погрузчике. Он стоял у выхода, заложив руки за спину, и лично следил, чтобы никто не сорвался раньше времени. Ему словно доставляло отдельное удовольствие видеть, как люди дотягивают последние минуты на ногах, как переступают через усталость, как силятся держать лица ровными, когда тело уже давно хочет только одного - лечь хоть на бетон, хоть на картон, хоть прямо в грязную лужу у разгрузочной рампы.
К этому часу огромный ангар выдыхался. Если в начале смены он гудел, ревел, жил, будто железный организм, переваривающий тонны чужого товара, то теперь жизнь в нём редела, схлопывалась, уходила в углы. Моторы погрузчиков смолкли; только гдето в дальнем ряду с неприятным металлическим звяканьем натягивали цепь на последние паллеты. Изредка скрипели колёса тележки, катившейся по бетонному полу с выбоинами и рытвинами, и этот звук почему-то казался особенно утомлённым - словно не человек вёз тележку, а сама тележка из последних сил тащила человека. Под потолком тускло моргали лампы. Одна из них у секции с бытовой химией уже вторую неделю едва держалась, вспыхивала, тухла, снова оживала, и в её свете коробки то проступали резкими жёсткими гранями, то исчезали в серой промышленной полутьме.
В воздухе стоял тяжёлый складской запах: картонная пыль, мокрая мешковина, дешёвый энергетик, пролитое машинное масло, старая резина, влажные куртки, человеческий пот. Такой запах не просто чувствуется - он забирается под кожу, въедается в ткань, в волосы, в складки перчаток, и потом дома, сколько ни мойся, всё равно какое-то время кажется, будто ангар остался на тебе. У некоторых от этой вони начиналась мигрень. У меня она вызывала другое: странное чувство устойчивости, почти привычного спокойствия. Пока пахнет так - всё по-старому. Значит, мир ещё не развалился окончательно.
Я снял перчатки и несколько секунд просто стоял, опустив руки вдоль тела. Пальцы неприятно покалывало, будто в них за день скопилась мелкая стеклянная крошка. Спина ныла густо, тупо, почти даже приятно - как ноет не болезнь, а честная работа, когда мышцы устают без подлости, без обмана, по понятной причине. Эту боль можно было перетерпеть. Её можно было запить водой из автомата, можно было переждать под горячим душем, можно было просто переспать. С ней всё было честно: поднял - получил, дотащил - расплатился телом.
Хуже было другое.
Моя способность тоже брала своё. Чем больше вес, чем больше предметов я подхватывал, чем дольше удерживал нагрузку на пределе, тем сильнее потом тело словно выставляло счёт. Иногда это была ломота в суставах, иногда — дрожь в мышцах, иногда — странное ощущение внутреннего перегрева, будто под грудиной забыли включённую спираль. Но страшнее всего были те моменты, когда под рёбрами что-то сухо, почти неслышно похрустывало, и я мгновенно понимал: организм напоминает о себе.
- Эй, ты сегодня как мертвец ходишь, - бросил мне парень с соседней линии, закидывая ремни крепления на плечо. Кажется, его звали Тэхён, хотя на складе имена запоминали не по документам, а по кличкам, привычкам и манере материться. - Опять не спал?
Я натянуто усмехнулся.
- А когда тут спать?
- Тоже верно, - отозвался он и почесал шею грязным тыльной стороной ладони. - Я вчера домой пришёл, сел на кровать ботинки снять…
- И проснулся на работу? - подсказал кто-то.
- Почти. Жена меня сфоткала. Говорит, сидишь, глаза открыты, а дышишь как труп.
- Жену заведи, - хохотнул кто-то у ворот, - тогда не только спать перестанешь, но и жить.
- Сначала зарплату нам заведи, - тут же отозвался другой голос, чуть сиплый, явно сорванный холодом и сигаретами. - А потом уже жену, смерть и прочие предметы роскоши.
Несколько человек коротко засмеялись.
Смех был усталым, беззлобным и привычным, как ритуал. На ночной разгрузке шутили почти всегда одинаково: про жён, долги, штрафы, сорванные спины, тупое начальство, кредиты, дешёвую лапшу, переработки, бессонницу и про то, как хорошо было бы однажды просто не проснуться к смене. Никто особенно не веселился. Просто слова чуть смягчали жизнь, пока она не начинала давить по-настоящему. На складе вообще всё держалось на таких мелочах: на тупых шутках, крепком чае в пластиковых стаканчиках, уворованной лишней минуте у ворот, на чьём-то чужом «да ладно, дотянем». Без этого люди начинали или драться, или молчать. А когда в таких местах люди начинают слишком долго молчать - жди беды.
Поток работников потянулся к раздевалке, а дальше - к проходной. Все двигались одинаково: чуть сгорбившись, экономя шаги, словно тело само решало, где можно не тратить силу. Кто-то уже стягивал шапку и чесал мокрый лоб. Кто-то шёл, уткнувшись в телефон. Кто-то глухо кашлял в рукав. На бетон капала талая вода с подошв и под колёсами тележек размазывалась в сероватую грязь.
Я пошёл вместе со всеми - не торопясь, но и не отставая. На таких работах слишком заметная спешка подозрительна так же, как и нарочитая медлительность. Если выбиваешься из общего ритма, это сразу цепляет глаз. А я давно привык двигаться так, чтобы не запоминали лишний раз.
У стены с объявлениями я задержался ровно на секунду, будто читаю новые ставки за переработки. Там висел целый некролог из листков: графики, предупреждения о штрафах, список уволенных, цветная распечатка о запрете курения, ещё одно уведомление о технике безопасности, на которое никто никогда не смотрел. Под ним кто-то ручкой дописал: «техника опасна независимо от безопасности». Бригадир это уже видел, но почему-то не сорвал.
Я сунул руку в карман и нахмурился, словно что-то ищу.
- Чего застыл? - спросил Чоль.
Он вышел из раздевалки, застёгивая на ходу куртку. Здоровяк с участка автозапчастей, плечистый, как старый шкаф, с красным от холода лицом и вечно примятым затылком, будто спал на кирпиче. Даже после смены от него тянуло резиной, соляркой и сладковатой смазкой. Чоль был из тех людей, которые кажутся шумными дураками, пока не замечаешь, как быстро они считают чужие слабости.
- Зажигалку, кажется, оставил, - ответил я.
- Ты ж бросил вроде.
- Иногда держу при себе.
- Ну-ну. Все бросают. Потом снова начинают. Сначала «иногда держу», потом «только после смены», потом «только когда нервничаю», а дальше уже без пачки в сортир не сходят.
Я пожал плечами.
- Бывает.
- Бывает, - передразнил он без злобы. - Смотри, а то скоро и водку начнёшь называть лекарством.
- На нашем складе это уже не шутка, а схема лечения, - буркнул кто-то рядом.
Чоль хмыкнул и зашагал дальше, но я свернул не к проходной, а в сторону контейнеров, туда, где между бетонной стеной, мусорным баком и штабелем старых поддонов прятался узкий щелястый закуток. На складе его называли «курилкой», хотя формально курить там было запрещено. Именно поэтому все туда и ходили. Всё настоящее на таких работах всегда происходит в запрещённых местах: курят - не там, где можно, разговаривают - не там, где разрешено, а правду говорят только там, где камеры дохлые и начальству лень дойти ногами.
Камера над углом действительно давно висела слепая. На стекле шла трещина, линза была мутной от пыли и паутины, корпус перекошен, будто кто-то однажды шарахнул по нему железной трубой. Начальство обещало заменить её ещё в начале осени, потом зимой, потом после инвентаризации, потом «как будет бюджет». На деле никому не было до неё дела. После конца смены дальний двор вообще считался почти пустой территорией. Проверять его бригадиры не любили: темно, холодно, грязно, да и сами они иногда заходили сюда покурить.
Вместо табуретов лежали две старые автомобильные покрышки, одна перевёрнутая вверх дном, чтобы служить столиком. На ней стояла раздавленная пластиковая бутылка, доверху набитая окурками и серой кашей промокшего пепла. Рядом валялась жестяная банка из-под кофе, в которой кто-то когда-то пытался разводить огонь. От сырого ветра тянуло по ногам так, будто он специально искал щели в одежде.
Я встал в тень, ближе к контейнеру, где было холоднее, зато удобнее слушать и не попадать в круг жёлтого света от одинокого фонаря. Достал из кармана дешёвую зажигалку без газа, щёлкнул пару раз для вида, посмотрел на мёртвое колесико и снова спрятал.
Сам я не курил уже полгода.
Не потому, что внезапно полюбил здоровый образ жизни. За своё здоровье я, если честно, перестал бояться в тот день, когда впервые увидел кровь в мокроте. Совсем чуть-чуть, тёмную, почти ржавую, и понял всё слишком быстро, без врача, без анализов, без права на спасительную глупость. Некоторые вещи тело сообщает так ясно, что никакое отрицание уже не помогает. После этого сигареты перестали казаться привычкой. Они стали роскошью. И слабостью. Если в груди и без того что-то тлеет, зачем ещё подносить туда огонь?
Но «курилка» была полезным местом. Здесь люди говорили свободнее. После смены, в полутьме, на холодном воздухе, с первой затяжкой - самые осторожные начинали болтать лишнее, а самые болтливые переставали фильтровать слова совсем. Я давно заметил: человек, который только что выжил двенадцать часов на ногах, меньше верит в последствия разговоров. Ему кажется, что хуже уже не будет.
Чоль тяжело опустился на покрышку и с облегчением выдохнул, будто наконец позволил своему весу стать настоящим.
- М-мать… - протянул он, вытягивая ноги. - Ещё одна такая смена, и я начну воровать обезбол из медпункта.
- Там один мел, - откликнулся кто-то из темноты.
- И бумажки от температуры, - добавил другой. - Их только бригадиру в чай крошить.
Из тени вышел Минсок - сутулый, жилистый, с запавшими щеками и постоянно воспалёнными глазами. Он работал где придётся: то на упаковке, то на разгрузке, то на подхвате у водителей, то ещё где-то, где платили наличными за лишние часы. Таких людей редко держат в штате по-человечески, но без них ничего не едет. Курил он быстро, жадно, как будто каждая затяжка должна была сделать за него сразу два вдоха.
- Не даст он тебе обезбол, - сказал Минсок, вытаскивая сигарету. - Он его сам жрёт.
- Кто, фельдшер? - оживился Чоль.
- А ты думал, откуда у него вечно такое доброе лицо? На голом энтузиазме тут никто не улыбается.
- Это точно, - хмыкнул Чоль, щёлкнул зажигалкой и наконец закурил. Яркий огонёк на мгновение осветил его широкий нос, обветренные губы, сетку мелких порезов на пальцах. - Слышал про восточный склад?
Минсок не сразу ответил. Поднёс огонь к сигарете, втянул дым, прикрыл глаза. Только потом глухо спросил:
- Который за мостом?
- Ну.
- Где крыша зимой просела?
- Он самый.
- И что с ним?
- Да ничего. Просто один водила сегодня сказал, что там каждую ночь свет. И не просто лампочка сторожа, а будто всё нутро горит. И музыка, говорит, орёт так, что с дороги слышно. Я сперва подумал, подростки забрались. Потом - может, нарколабы опять что-то варят. А потом он сказал, что пару раз видел возле въезда машины без номеров.
Минсок поднял глаза резко, как от удара.
- Не ходи туда даже за деньги.
Чоль осклабился.
- А что так? Боишься, меня там обидят?
- Я серьёзно.
- А я будто нет. Мне просто интересно, с каких пор ты стал городским пророком.
Минсок выругался себе под нос и затянулся так глубоко, что сигарета коротко вспыхнула почти до фильтра.
- Потому что это не обычная шваль, - сказал он. - Не те, кто кабель режет на медь и по подвалам прячется. Не малолетки, не синяки, не мелкая дворовая мразь. Там люди другие.
Чоль выпустил дым через нос.
- Другие - это какие? С крыльями?
- Машины без номеров. Свет всю ночь. Музыка - да, есть. Но это не потому, что им весело.
- А почему тогда?
Минсок посмотрел на него исподлобья.
- Чтобы шум перекрывать.
Несколько секунд никто не говорил.
Ветер шуршал полиэтиленом на верхних паллетах. Где-то далеко хлопнула дверца фургона. У проходной кто-то смеялся, но смех доносился уже приглушённо, словно с другой улицы, не из этого двора.
- Какой ещё шум? - спросил Чоль уже не так весело.
- Разный.
- Вот умеешь ты сказать так, чтобы вообще ничего не понять.
- А ты умеешь лезть туда, куда умные не суются.
- Значит, надо соваться только дуракам?
- Надо иногда просто жить подольше.
Чоль покрутил сигарету в пальцах и усмехнулся, но улыбка вышла натянутой.