Спасение ценой крови - Красный джентльмен
- Слышал что-то конкретное? Или как всегда: «знакомый знакомого, которому сосед по пьяни рассказал»?
- Конкретное? — Минсок сплюнул в сторону, посмотрел, как тёмная капля исчезла на мокром бетоне, и заговорил медленнее. - Конкретное такое: грузчик с мясной базы пропал. За три дня до этого он ходил по району и хвастался, что знает, где на окраине можно сорвать куш без риска. Говорил, там охрана не местная, значит, заносов меньше, а внутри добра на месячную зарплату. Потом его рюкзак нашли в канаве у канала. Без денег, без телефона. Самого - нет.
- Может, сбежал, - автоматически сказал Чоль.
- Ага. Без документов, без куртки, посреди зимы. Конечно, сбежал. Ещё, наверное, пешком до столицы дошёл и там начал новую жизнь с нуля.
- Люди исчезают и без таких складов.
- Согласен. Только совпадений многовато.
- Какие ещё совпадения?
Минсок пожал плечами, но в движении чувствовалась нервозность.
- Ещё один парень видел, как туда ночью кого-то тащили. Не пьяного. Не обдолбанного. Связанного. Сказал участковому.
- И?
- Участковый ответил: «Держись подальше, сам разберусь».
Чоль коротко фыркнул.
- Ну так нормальный совет.
- Нет, - отрезал Минсок. - Когда полиция начинает говорить «держись подальше», это значит только одно: либо у них там доля, либо туда даже они не хотят соваться.
- Ты прям как в кино говоришь.
- А ты как в дешёвой комедии. Всё тебе смешно, пока кого-то другого режут.
Чоль перестал улыбаться.
- Притон как притон, - сказал он уже тише. - Таких по промзоне полно. Пара стволов, таблетки, краденый инструмент, может, топливо левое. Живут на мелочи.
- Если бы на мелочи, мне было бы плевать.
- А на чём тогда?
Минсок помедлил. Оглянулся на темноту двора, на молчаливые контейнеры, на слепую камеру, будто проверяя, кто может услышать. Потом понизил голос:
- Слышал, они на тяжёлое полезли.
- Это как?
- Для аномалов stuff таскают. И не только для них. Переделанные стволы. Ампулы без маркировки. Медоборудование. Блоки охлаждения. Контейнеры с биометками. Кто-то говорил - даже препараты, которые нормальный человек в руках не увидит, если не работает в клинике или в чёрной лаборатории.
Чоль скривился.
- В клиниках? Серьёзно? Ты сам себя слышишь?
- Слышу. И тебе советую услышать. Обычная шпана не покупает медицинские контуры, не гоняет машины ночью колонной по два-три авто и не ставит на шухере людей с наушниками и переделанными травматами.
- Может, левак какому-то врачу продают.
- Может.
- Может, это вообще байки.
- Может. Иди проверь, если хочешь.
- А сам чего не проверил? - Чоль прищурился. - Или уже ходил?
Минсок ответил не сразу.
- Ходил мимо, - произнёс он наконец. - Не специально. Срезал путь. Думал, через старую объездную быстрее выйду к дому. Уже темнело. Смотрю - у дальнего въезда стоят двое. Не бухие, не накуренные, не шваль с района. Нормальные. Собранные. Куртки одинаковые, ботинки чистые, руки не в карманах. Один просто посмотрел на меня и сказал: «Повернись и забудь дорогу».
- И всё?
- Всё.
- Без угроз?
- Без крика. Без мата. Без понтов. И знаешь, что хуже всего? Именно такие слова. Когда человек не пугает, значит, уверен, что ему не придётся догонять. Уверен, что ты и так всё понял.
Чоль усмехнулся, но теперь уже почти без уверенности.
- И ты повернулся?
- А ты бы нет?
- Я бы… - начал Чоль и замолчал.
Минсок заметил это и кивнул так, будто получил нужный ответ.
- Вот именно. Там что-то не по нашему уровню. Не по складскому. Не по дворовому. Если полезешь - либо сорвёшь копейки, либо влипнешь в историю, которую потом с себя не отмоешь.
- Да все сейчас только и делают, что страшилки сочиняют, - буркнул Чоль, пытаясь вернуть себе привычную браваду. - Всем хочется казаться в теме. На деле - обычный левак, просто охраняют лучше.
- Слабаки, да? - Минсок посмотрел на него жёстко. - Так ты это хочешь сказать?
- Я хочу сказать, что если там реально что-то ценное, то давно бы уже вынесли.
- Не всё выносится монтировкой и мешком, Чоль.
- Ой, началось.
- Заткнись, - резко отрезал Минсок. - Ты если не понимаешь, не делай вид, что это смешно.
Чоль медленно повернул к нему голову.
- Да чего ты завёлся-то?
Минсок долго молчал. Потом заговорил совсем по-другому - тише, глуше, без привычной желчи:
- Потому что я одного такого смельчака знал.
Чоль перестал вертеть сигарету.
- И?
- Он тоже думал: «обычный склад», «обычные уроды», «пойду гляну, может, что плохо лежит». Неделю не выходил на связь. Потом нашли в морге.
- Откуда знаешь, что это связано?
- А откуда ты знаешь, что нет?
- Может, его где угодно могли…
- Могли, - перебил Минсок. - Только вот перед этим он именно туда собирался. И именно после этого пропал. Этого мне хватает, чтобы не считать всё совпадением.
Чоль затушил сигарету о край перевёрнутой покрышки и с мрачным видом бросил окурок в бутылку.
- Ты имя его помнишь?
- Зачем тебе?
- Просто спросил.
- Помню. Но не скажу.
- Боишься?
- Уважаю мёртвых больше, чем живых идиотов.
Некоторое время оба молчали.
Потом Чоль криво усмехнулся:
- Слушай, а может, ты просто придумал половину, чтобы никто раньше тебя туда не сунулся?
- Если бы я хотел полезть сам, я бы не сидел здесь с тобой после смены, а лежал бы дома и копил силы. Нет, Чоль. Мне туда не надо. Я своё любопытство уже вылечил.
- Чем?
Минсок поднял воспалённые глаза.
- Инстинктом самосохранения.
Снова повисла пауза.
Я стоял в тени у контейнера и чувствовал, как пальцы в кармане сами собой сжимают пустой корпус зажигалки. Притон. Восточный склад. Тяжёлые поставки. Медоборудование. Переделанные стволы. Охрана, которая не выглядит как местная шпана. Информация была рваной, грязной, наполовину слухами, наполовину испугом, но в таких местах всё важное и приходит именно так - не аккуратным отчётом, а клочками чужих разговоров, недомолвками, оговорками, внезапно затихшим смехом. Я давно научился собирать из этого контур реальности.
Контур вырисовывался неприятный.
Если там действительно не мелкий притон, а что-то крупнее, туда просто так не подойти. С другой стороны, если люди из низов начали про него шептаться, значит, информация уже просачивается. А если просачивается - там есть движение. Где есть движение, там есть деньги. Где есть деньги, там есть шанс.
И шанс, как правило, одинаково хорошо пахнет и заработком, и могилой.
- Ладно, мудрец, - первым поднялся Чоль, с хрустом распрямляя колени. - Я домой. Жена мне башку открутит, если опять заявлюсь под утро.
- Жена тебя и так когда-нибудь убьёт, - сказал Минсок.
- Зато не в канаве за мостом.
- Это как посмотреть.
- Ты сегодня прям вдохновляешь.
- Я вообще человек-праздник.
Чоль натянул шапку, оглянулся через плечо и вдруг спросил:
- Если всё так плохо, почему склад ещё не накрыли?
Минсок хмыкнул.
- Потому что у нас накрывают то, на чём мало зарабатывают.
- Оптимистично.
- Реалистично.
- Ладно. Если через неделю скажут, что ты всё это придумал, я с тебя пачку стрясу.
- Если через неделю ты полезешь туда и вернёшься живым, я сам тебе две куплю.
- Запомнил.
- Лучше дорогу домой запомни.
Они коротко хохотнули. Смех вышел коротким, рваным, но всё-таки живым. Потом оба пошли к проходной, тяжело ступая по мокрому бетону. Минсок на секунду задержался, будто хотел что-то добавить, обернулся в сторону темноты двора, потом передумал и тоже ушёл.
Через минуту в закутке остались только ветер, тусклый фонарь, бутылка с окурками и я.
Я ещё несколько секунд не двигался. Слушал, как стихают шаги. Как за стеной кто-то ругается из-за ключей от машины. Как далеко на шоссе проходит тяжёлая фура, и вибрация от её хода едва заметно отдаётся в металлической стенке контейнера. Ночной воздух был резче, чище, чем в ангаре, но тоже не по-настоящему свежим. Промзона пахла холодным железом, сыростью, бензином и далёкой рекой.
Потом я вышел из тени и остановился прямо под лампой.
Жёлтый свет лёг на руки - на красные полосы от перчаток, на сбитые костяшки, на сухие трещины кожи, на чуть заметную дрожь в пальцах. Это были руки человека, который слишком часто брался не за ту работу. Не старые, но уже изношенные. Кожа на ладонях стала толстой, грубой, почти деревянной. Под ногтями темнела складская грязь. На правом запястье выделялась тонкая белая полоска старого ожога. На сгибе большого пальца - след от металлической стружки, засевшей когда-то слишком глубоко. Если долго смотреть на свои руки после смены, можно начать думать, что они существуют отдельно от тебя. Как инструмент, который ещё работает, но давно перестал быть частью чего-то живого.
Я достал телефон.
Экран ожил резко, холодным голубоватым светом, и на заставке сразу появилось лицо сестры. Фотография была сделана в палате - неудачно, наспех, но я всё равно не менял её уже несколько месяцев. Бледная кожа, тонкая улыбка, слишком большие для исхудавшего лица глаза, трубки, датчики, больничный свет, который никому не идёт. Она тогда ещё пыталась шутить. Сказала, что выглядит как героиня дешёвой драмы и что если уж умирать, то хотя бы с хорошим ракурсом. Я посмеялся вместе с ней. Даже ответил что-то в том же духе. А потом вышел в коридор и десять минут стоял у автомата с кофе, потому что не мог вдохнуть до конца.
Я провёл большим пальцем по экрану.
Новое уведомление от клиники висело сверху, как обычно безликое и вежливое, будто речь шла не о человеческой жизни, а о задержке платежа за интернет.
Я открыл сообщение сразу, без той привычной паузы, когда человек на секунду делает вид, будто непрочитанные цифры не существуют.
Пополнение депозита требуется в течение 78 часов.
Ни извинений. Ни человеческих слов. Ни даже дежурного «понимаем вашу ситуацию». Только срок. Сумма. Напоминание. Сухой административный нож.
Сумма была знакомой. Она повторялась так часто, что давно перестала быть числом и стала ритмом моей жизни - таким же неизбежным, как расписание смен. Я знал её почти на ощупь. Сколько дней склада. Сколько ночей подработки. Сколько унижений в разговорах со знакомыми. Сколько вещей можно ещё продать, прежде чем в квартире останется только матрас, чайник и больничные чеки.
Зарплаты грузчика хватало на несколько дней лечения. Не на неделю. Не на цикл. На несколько чёртовых дней. Всё остальное добиралось унижением: долгами у знакомых, у людей, которые потом смотрели с жалостью или с расчётом; серыми подработками без вопросов; мелкими услугами тем, кому лучше ничего не быть должным; продажей своих вещей; продажей чужих возможностей; а потом и ночными вылазками туда, куда нормальный человек не полез бы ни за какие деньги.
Я опустил телефон и какое-то время просто смотрел в пустоту двора.
Свет фонаря дрожал от ветра. На мокром бетоне отражались рваные жёлтые пятна. У самой стены медленно текла талая вода, унося с собой пепел, грязь и крошки упаковочного картона. За забором кто-то завёл двигатель, но так и не тронулся. Где-то лаяла собака - далеко, беззлобно, одиноко.
Я долго не двигался, слушая, как внутри поднимается знакомое глухое напряжение - не страх, не ярость, а что-то между ними. То состояние, когда решение ещё не оформилось словами, но тело уже понимает, к чему всё идёт. Восточный склад. Шепотки в курилке. Люди без номеров. Медоборудование. Охрана. Если хотя бы половина слухов правдива, внутри есть что-то ценное. Что-то такое, что можно продать, обменять, вынести, использовать. Или хотя бы узнать, кому продать информацию.
Это было безумием.
Это было плохой идеей.
Это почти наверняка было дорогой в одну сторону.
Но бедность умеет делать с человеком одну подлую вещь: она постепенно перестраивает шкалу допустимого. То, что раньше казалось крайностью, вдруг начинает выглядеть вариантом. Потом - рабочим вариантом. Потом - единственным.
Я убрал телефон в карман и сжал кулак, пока пластик корпуса не врезался в ладонь.
Нормальный человек на моём месте пошёл бы домой. Выпил бы горячей воды. Лёг бы спать. Утром подумал бы заново. Нашёл бы рациональные причины никуда не лезть.
Но нормальный человек не считает чужой срок лечения часами.
Я натянул перчатки обратно. На улице они спасали не столько от холода, сколько от случайных касаний. Когда давно работаешь с тяжёлым, начинаешь особенно ценить то, что не оставляет лишних следов - ни на вещах, ни на людях, ни на себе.
У проходной охранник лениво проверял пропуска у последних сменщиков. Я обошёл общий поток, как делал всегда, когда не хотелось ловить ничьи глаза. За забором промзона уже почти уснула, но не до конца: редкие фары, пустая дорога, гул далёкой трассы, тёмные корпуса складов, похожие на закрытые рты. Ночь в таких местах никогда не бывает по-настоящему тихой. Она просто перестаёт кричать и начинает шептать.
Я пошёл домой быстрым шагом.
Холод сразу вцепился в лицо, но это даже помогло. Мысли стали резче. Я начал перебира́ть детали, как перебирают инструменты перед работой: мост, старая объездная, дальний въезд, смена охраны, слепые зоны, подъездные пути, канавы, ограждение. Кто мог что-то знать. У кого можно спросить так, чтобы не вызвать подозрений. Что взять с собой. Что оставить. Как зайти. И главное - как выйти.
Надо было сначала проверить слухи. Просто посмотреть. Издали. Без геройства. Без спешки.
Я повторил это про себя дважды, как будто от повторения фраза становилась правдой
Только посмотреть. Только оценить. Только понять, стоит ли вообще думать дальше.
Но уже в тот момент я знал: если увижу хоть крошечный шанс, просто посмотреть не получится.
Потому что иногда у человека не остаётся выбора между хорошим и плохим. Остаётся только между плохим и слишком поздно.
И я слишком давно жил во втором варианте, чтобы сейчас отказаться от первого.
Глава 5
Я сменил место жительства в конце той недели, когда казалось, что весь город решил окончательно сбросить с себя приличия и показать ржавую, грязную изнанку. Новое жильё нашлось в старом квартале - в той части города, куда курьеры заезжали неохотно, таксисты поднимали цену вдвое, а полицейские патрули предпочитали проскакивать на скорости, будто сам воздух там был способен испачкать форму. Дом стоял между закрывшейся обувной мастерской с выцветшей вывеской и узкой лавкой, где днём продавали нитки, пуговицы, молнии, дешёвые пластиковые расчёски и кривые портновские ножницы, а ночью - если знать, когда приходить, кому стучать и как не задавать лишних вопросов, - можно было достать поддельные рецепты, серые пропуска, чипы без регистрации и таблетки без названий.
В переулке всегда пахло сразу несколькими эпохами: мокрой пылью, старыми трубами, жареным маслом из соседней забегаловки, кошачьей мочой, прелой бумагой и чем-то сладковато-химическим, что тянуло из подвальных мастерских. Дождь здесь не смывал грязь, а только размазывал её по стенам, ступеням и чужим подошвам. Дом, в который я переехал, был таким старым, что казалось, держится не на кирпиче и растворе, а на привычке не падать. Лестничные ступени прогибались под ногами с тихим усталым стоном. Перила шатались. На стенах под вздувшейся краской проступали серые пятна сырости, будто здание давно заболело и уже не скрывало этого. Из щелей тянуло холодом, из кухни - варёной капустой, а из коридора - мылом, влажной штукатуркой и старой тканью, впитавшей десятки лет чужой жизни.
Комнату я снимал у портнихи по имени госпожа Хан. Ей было столько лет, что точный возраст потерял значение. В ней всё казалось сухим, выцветшим и в то же время посвоему прочным: узкие плечи, сутулая спина, тонкая шея, лицо, изборождённое мелкими морщинами, и руки - костлявые, цепкие, с длинными пальцами, похожими на птичьи лапы. Эти руки почти всегда были заняты делом. Они поднимали ткань, поправляли нитку, ловко выворачивали манжеты, подшивали чужие брюки, школьную форму, рабочие комбинезоны, дешёвые пальто и праздничные платья, которые надевали от силы один раз.
Она мало обо мне знала и, что было важнее, почти ничего не спрашивала. Только имя, срок оплаты и не собираюсь ли я водить гостей. Возможно, это было уважение к чужой беде. Возможно, обычное равнодушие человека, который слишком долго жил рядом с тайнами, чтобы ещё пытаться их разгадывать. А возможно, она просто когда-то усвоила простое правило бедных кварталов: если жилец платит вовремя, приходит тихо, не ломает мебель и не приносит за собой стрельбу, значит, это хороший жилец.
В тот вечер, когда всё началось, я поднялся на её этаж почти на ощупь. Коридор освещала тусклая лампа под металлической сеткой. Она моргала с раздражающей нерегулярностью, как уставший глаз. Я вставил ключ в замок входной двери, стараясь не звякнуть связкой слишком громко. Но створка всё равно скрипнула, и почти сразу из комнаты госпожи Хан донёсся стрекочущий треск швейной машинки. Она работала даже ночью. Её машинка никогда не спала - только замолкала на несколько минут, чтобы хозяйка налила себе чай или растёрла уставшие пальцы.
Свет всё ещё лился полосой из-под её двери.
- Это ты? - донёсся её голос.
Он был старый, шероховатый, с таким количеством прожитых зим, что даже обычный вопрос звучал как замечание.
- Я.
- Поздно.
- Смена затянулась.
Машинка перестала стрекотать. На секунду в квартире стало почти тихо, если не считать гудения труб и далёкого лая собак во дворе.
- На складе всегда всё затягивается, когда начальству не хватает совести, - проворчала она. - Думают, если человек бедный, значит, у него можно воровать не только деньги, но и часы жизни.
Я промолчал.
- Поешь хотя бы. На кухне суп.
Я замер в коридоре, не снимая куртки. На самом деле я не хотел есть. Вернее, хотел, но слишком устал, чтобы признавать это. Усталость иногда делает голод невыносимым, а иногда - будто стирает его, оставляя только пустоту под рёбрами.
- Спасибо. Не хочу.
- Не хочешь - это когда у человека выбор есть, - отрезала она. - А ты поешь.
- Госпожа Хан...
- Что - госпожа Хан? Я что, зря варила? Или суп обидел тебя лично?
Я невольно усмехнулся.
- Дело не в этом.
- Тогда в чём? В гордости? Гордостью не наедаешься. Я пробовала.
- Я поздно пришёл.
- Супу всё равно, который час.
- Я правда не голоден.
- Врёшь.
Сказано это было так спокойно и точно, что спорить стало бессмысленно.
- У вас всегда на всё есть ответ? - спросил я.
За дверью что-то щёлкнуло, потом снова застрекотала машинка.
- Нет. Только на очевидное.
Я тяжело выдохнул, скинул рюкзак на табурет в коридоре и пошёл на кухню. Кухня была крошечной, с окном во двор-колодец, заставленным тазами, нитками, банками с пуговицами и старыми жестяными коробками из-под чая. На плите под крышкой действительно стояла кастрюля. Я нашёл миску, налил себе половину и ел стоя, потому что садиться означало признать, как сильно меня тянет вниз усталость. Суп был простым - картофель, капуста, немного мяса на косточке, перец, лавровый лист. Но в нём было что-то почти опасное: домашнее тепло. Такая вещь иногда бьёт сильнее ножа, особенно когда давно отвык от неё.
- Солить не надо, - донеслось из комнаты госпожи Хан. - Я уже солила.
- Я и не собирался.
- Молодец. Значит, не совсем безнадёжен.
Я доел, ополоснул ложку и поставил миску в раковину.
- Спасибо за еду.
- Спасибо не насытит. Ешь нормально, когда дают.
- Постараюсь.
- Вот этого не надо, - сказала она. - Когда люди говорят «постараюсь», они почти всегда собираются сделать наоборот.
Я ничего не ответил. Только коротко кивнул, хоть она этого и не видела, и ушёл к себе.
Моя комната была маленькой и временной, как всё, что я мог себе позволить. Узкая кровать у стены, стол со стёртым углом, треснувшее зеркало, полка с лекарствами, таз под окном, облезлый стул и батарея, которая либо не грела совсем, либо вдруг начинала грохотать так, будто внутри неё пытались проснуться мёртвые. Шторы были тонкими и пропускали городской свет, превращая ночь в сероватый полумрак. На подоконнике лежали блистеры, бинты, шприцы, пузырьки и две пустые ампулы, которые я всё собирался выбросить, но почему-то не выбрасывал.
Я запер дверь, снял куртку и поставил рюкзак на кровать. Несколько секунд просто стоял, опустив голову и упершись ладонями в матрас, - пережидая слабый приступ головокружения. В висках пульсировало. В груди неприятно ныло знакомое ощущение, будто внутри что-то работало не так, как должно.
Потом я выпрямился и достал из-под кровати металлический футляр.
Он был тяжёлый, гладкий, без маркировки. За такую вещь можно было купить полгода нормальной жизни в хорошем районе или год лечения в плохой клинике. Внутри на чёрной подкладке лежала наномаска - тонкая, блестящая, словно отлитая из жидкого металла. Даже в полумраке она казалась слишком дорогой для этой комнаты, для этого дома и, если честно, для человека вроде меня.
Я взял её в ладонь.
Материал был тёплым - не как нагретый металл, а как кожа живого существа. Он слегка подрагивал, откликаясь на контакт, и это каждый раз вызывало у меня короткий спазм тревоги. Слишком умная вещь. Слишком послушная. Слишком эффективная.
- Ну давай, - тихо сказал я.
Не маске. Скорее себе.
Я поднял голову к зеркалу и на секунду увидел собственное лицо: бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами и напряжённой линией губ. Лицо человека, который давно живёт между нехваткой денег, нехваткой сна и нехваткой времени. Лицо, на котором болезнь уже начала оставлять свои метки, пока ещё неявные, но упрямые.
Потом я приложил маску.
Сначала возникло знакомое холодноватое покалывание, будто по коже пробежали тонкие иглы света. Потом поверхность расползлась по лицу плавно и быстро, точно капля ртути на стекле. Отражение в зеркале поплыло. Скулы стали жёстче. Подбородок - тяжелее. Нос чуть уже. Глаза - более глубокими, хищными. Над бровью проявился старый шрам, которого у меня никогда не было. Кожа огрубела на вид. Даже складка между бровями стала другой - будто этот новый человек привык злиться чаще и дольше, чем я.
Через несколько секунд из зеркала на меня смотрел уже не я, а чужак: усталый, жёсткий, неприятный даже на вид. Из тех, кому не доверяют на первой встрече и правильно делают.
Я коснулся щеки. Кожа как кожа. Температура, упругость, даже микродвижение мышц - всё на месте. Маска не просто меняла черты. Она встраивалась. Подстраивала мимику.
- Идеально, - пробормотал я.
Хорошая вещь.
Слишком хорошая для человека вроде меня.
Я натянул чёрную толстовку, перчатки, тёмную куртку без опознавательных знаков, проверил содержимое рюкзака: фонарь, стяжки, пустой контейнер для мелкого хабара, таблетки, ингалятор, нож, запасной аккумулятор, одноразовый дешифратор замков. Потом выключил свет и постоял секунду в тишине, собирая мысли в ту тугую внутреннюю линию, без которой лучше было не выходить в ночь.
Нужно было всего лишь зайти, взять товар и исчезнуть.
Такие планы всегда звучат просто, пока кто-нибудь не начинает сопротивляться.
Когда я вышел в коридор, дверь госпожи Хан приоткрылась на палец.
- Опять на работу? - спросила она.
Я не ожидал этого и чуть не вздрогнул.
- Можно и так сказать.
Из щели на меня смотрел один её глаз - тёмный, внимательный, слишком живой для старухи, которую все вокруг давно привыкли считать полуслепой и ушедшей в свои нитки.
- Работа бывает разная, - сказала она.
- У всех.
- Особенно у тех, кто выходит после полуночи.
- Ночь спокойнее.
- Нет, - сухо ответила она. - Ночью просто лучше слышно, как человек врёт.
Я усмехнулся краем рта.
- И часто вы это слышите?
- Достаточно.
Она помолчала, потом добавила уже тише:
- Вернись целым. Мне не нравится искать новых жильцов.
Это было самое близкое к заботе, что я слышал от неё за всё время.
- Постараюсь, - сказал я.
- Опять это слово, - проворчала она и захлопнула дверь.
Улица встретила меня влажным ветром и жёлтым светом фонарей. Я пошёл быстро, не привлекая внимания, как идут все люди, у которых есть причина не задерживаться в таких местах. Через два квартала старый район начал редеть, уступая место промзоне. Витрины сменились решётками. Дома - ангарами, бетонными коробками, складами и площадками для грузовиков. Здесь пахло дизелем, ржавчиной, мокрым кабелем и водой из канав.
Восточный склад стоял за мостом, там, где фонари работали через один, а асфальт постепенно превращался в щербатую бетонную крошку. Издали здание казалось мёртвым: проваленная крыша, выбитые окна, осыпавшийся фасад, тёмный силуэт на фоне низкого неба. Но мёртвым оно не было. В одном из торцов горел свет, и оттуда доносилась музыка - глухие басы, назойливые, тупые, как головная боль.