Спасение ценой крови - Красный джентльмен

Я остановился за кучей ржавых контейнеров и несколько минут просто наблюдал. Главный вход освещался прожектором, слишком ярким для заброшенного места. Рядом курили двое. На крыше движения не было. Окна второго уровня пустовали, но это ничего не значило. Иногда охрана любила сидеть в темноте и считать себя умнее других.

Через главный вход я, конечно, не пошёл. Это было бы даже не риском - оскорблением собственной осторожности.

Я обошёл склад с тыла, стараясь держаться в полосах тени. Под ногами хрустело стекло и сухой мусор. Где-то вдалеке лязгнул металл. С правой стороны тянулся ряд старых цистерн, между которыми ветер гудел так, будто кто-то тихо выл. Я нашёл пролом в стене, завешанный грязным брезентом, приподнял его двумя пальцами и задержал дыхание.

Внутри тянуло сыростью, машинным маслом, табаком и чем-то медицинским - стерильным и сладковатым, что особенно плохо сочеталось с заброшенным складом. Я проскользнул внутрь и оказался на металлической галерее над основным залом.

Пол под ногами был холодным. Сверху свисали перебитые кабели. Где-то капала вода. Басы снизу поднимались вибрацией через ржавые балки.

Я медленно подошёл к перилам и выглянул.

Пятеро.

Двое сидели на перевёрнутых ящиках и играли в карты. Между ними стояла бутылка и пластиковый контейнер с чем-то жареным, уже давно остывшим. Один был крупный, лысеющий, с тяжёлой шеей и руками грузчика. Второй - жилистый, усатый, с нервной привычкой постукивать пальцами по колену. Третий, с татуировкой на шее, ковырялся на верстаке в какой-то самодельной штуке, похожей на переделанный электрошокер или обрезанный контактный разрядник. Он двигался спокойно, уверенно, как человек, который считает себя здесь единственным трезвым. Ещё двое стояли у входа, лениво караулили улицу и спорили о чём-то своём.

В углу под серым брезентом скрывалось нечто крупное, почти человеческого роста, установленное на платформе с фиксаторами.

- Сдавай уже, - сказал один из картёжников.

- Не ной, - лениво ответил второй.

- Ты слишком долго тасуешь.

- Это потому, что ты тупой и думаешь медленно.

- Я думаю нормально.

- Нет, ты думаешь лицом.

Лысый фыркнул и потянулся к бутылке.

- Сейчас я тебе этим лицом врежу.

- Попробуй, жирный.

- Сам жирный.

- Я сухой, как голодный пёс. Ты просто завидуешь.

Татуированный даже не обернулся.

- Если вы подерётесь над товаром, я вас обоих шокером проверю на проводимость.

Один из тех, кто стоял у входа, хмыкнул:

- Слышал? Он теперь тут главный.

- Пока Са-Хуна нет - да, - ответил второй и сплюнул на бетон.

- Са-Хун бы тебе за такие слова зубы пересчитал.

- Пусть сначала приедет, - буркнул татуированный и отхлебнул из бутылки. - А то вечно: «Са-Хун сказал», «Са-Хун велел», «Са-Хун проверит». Я уже начинаю думать, что никакого Са-Хуна нет. Есть только ваша коллективная травма.

- Ты это ему потом повтори, - сказал лысый.

- Повторю. Если он спросит вежливо.

- Он не спрашивает вежливо.

- Тогда и я не повторю.

Они заржали. Смех был неприятный - громкий, пьяный, неосторожный. Люди, уверенные, что ночь принадлежит им.

Я быстро прикинул расклад.

Пятеро. Это было на одного больше, чем мне нравилось. На двоих больше, чем хотелось. И ровно столько, сколько часто бывает в таких делах: чуть больше допустимого, чтобы ошибка стоила слишком дорого.

Сердце забилось чаще. Не от страха - хотя страх тоже был, только не тот, что заставляет бежать, а тот, который обостряет восприятие до болезненной чёткости. Я чувствовал, как воздух касается кожи под маской. Как пульс отдаёт в висках. Как в груди уже рождается сухой спазм, предупреждающий о том, что перегрузка близко, а я ещё ничего не сделал.

Пять - это не четыре.

Но двое у входа стояли достаточно близко друг к другу. Карточный стол можно было сдёрнуть резким боковым усилием. Татуированный работал в стороне и привык считать себя хозяином ситуации, а значит, среагирует на шум на полсекунды позже. Иногда полсекунды - это пропасть.

Я медленно выдохнул.

Телекинез никогда не казался мне силой в чистом виде. Слишком примитивное слово. Сила - это когда бьёшь в лоб. Когда давишь массой. Когда ломаешь, не разбирая. Нет. Настоящий телекинез - это прежде всего точность. Умение найти невидимые точки приложения. Правильно натянуть воздух, вес, импульс, как будто мир вокруг состоит из тысяч тонких нитей и нужно только понять, за какую потянуть. Если делать грубо - получается шумно, грязно и непредсказуемо. Если правильно - человек иногда даже не успевает понять, в какой момент перестал стоять на ногах.

Я дождался, когда татуированный снова отвлечётся на бутылку.

Потом вытянул руку.

Двое у входа одновременно дёрнулись, будто их резко схватили за воротники и рванули навстречу друг другу. Их головы встретились с тяжёлым глухим стуком. Оба тут же обмякли, один осел на колени, второй рухнул боком на бетон.

В то же мгновение я перевёл давление на карточный стол. Фанера сорвалась в сторону. Ящики под игроками накренились. Карты взметнулись веером. Один успел только коротко выругаться, прежде чем полетел затылком в железную бочку. Второй попытался вскочить, но я уже вжал его грудью в пол так, что воздух вышел из него сиплым хрипом.

- Чё за... - заорал татуированный, резко оборачиваясь.

Он рванулся к поясу, где висело что-то вроде переделанного травмата.

Я резко скрестил руки, и его швырнуло боком на верстак. Инструменты посыпались вниз. Бутылка разбилась. Осколки и спиртовой запах брызнули в стороны. Мужчина захрипел, пытаясь вывернуться, но я уже зажал его плечо и шею невидимым давлением.

Пять секунд назад они играли в карты и спорили о пустяках.

Теперь в зале остались только стоны, мат, звон упавшего металла и запах пролитого алкоголя.

Я спустился по ржавой лестнице быстро, но без суеты. Суета - враг контроля. А контроль у меня и так уже начинал скрипеть. Ноги слегка дрожали. В пальцах появилась знакомая ватная слабость. За глазами нарастала тяжесть, словно кто-то медленно вкручивал туда тупые винты.

- Спокойно лежать, - сказал я, когда подошёл ближе.

Лысый у бочки поднял на меня мутный, налитый болью взгляд.

- Ты кто такой?.. - прохрипел он.

- Неважно.

- Са-Хун тебя... - начал татуированный.

Я чуть сильнее вжал его в металл.

- Ещё слово - и ты сломаешь себе плечо об собственную глупость. Понял?

Он замолчал. Только дышал сквозь зубы.

- Вот и хорошо.

Я быстро обыскал ближайшие карманы: наличка, два дешёвых телефона, нож, ключи, пачка жвачки, зажигалка. Потом открыл ящик под верстаком. Внутри лежали ампулы в защитных кассетах, контейнеры с кодовой маркировкой и чёрный кейс с чипами.

Я взял одну ампулу, поднёс ближе к свету.

Не мусор. Не дешёвое уличное дерьмо. Маркировка была заводская, но срезанная с реестра. Стимуляторы для аномалов. Нечистые, контрабандные, но всё равно дорогие. На чёрном рынке такие уходили быстро и за хорошие деньги.

- Бери, что взял, и вали, - прохрипел парень, которого я прижимал к полу. - Нам не нужен шум.

- Мне тоже, - сказал я. - Видишь, как мы похожи.

- Тогда зачем это всё?

- Потому что у меня ночь хуже, чем у вас.

Он непонимающе моргнул.

Я уже не смотрел на него. Моё внимание тянуло в угол зала - туда, где под брезентом стояло что-то слишком большое и слишком аккуратно спрятанное для обычного склада. Такие вещи редко бывают неинтересными.

- Не трогай, - резко сказал татуированный.

Я повернул голову.

- Почему?

- Не твоё.

- Теперь уже спорно.

- Слушай, забрал товар - и уходи. Не лезь дальше.

- А если полезу?

Он посмотрел на меня с выражением, в котором злость впервые уступила место настоящей тревоге.

- Тогда у тебя будут проблемы.

- Забавно, - сказал я. - Потому что, по-моему, проблемы сейчас у вас.

Я подошёл к брезенту, взялся за край и одним движением сорвал его в сторону.

Под тканью стоял медицинский крио-контур.

Я замер.

Даже не от удивления - от несоответствия. Такая техника не должна была находиться в этом гнилом ангаре под охраной пятерых полубандитов с картами и самодельным оружием. Серый корпус, заводские стыки, блоки питания, герметичные разъёмы, мягкий холод конденсата на поверхности. Вещь дорогая. Очень дорогая. И слишком серьёзная для случайной контрабанды.

- Где вы это взяли? - спросил я.

Никто не ответил.

Я медленно повернулся.

- Я спросил: где вы это взяли?

- Мы не знаем, - быстро сказал лысый.

- Врёшь.

- Клянусь, не знаем! - он дёрнулся, морщась от боли в затылке. - Нам привезли - мы приняли! Мы просто точка! Хранилище! Всё!

- Кто привёз?

Он сглотнул.

- Са-Хун.

- Один?

- Нет... - вмешался усатый с пола. - Нет, не один. С ним был доктор. И ещё двое. Но они не наши, честно, не наши.

Слово «доктор» сразу изменило воздух в зале. Почти физически. Все трое заметно напряглись. Кто-то отвёл взгляд. Татуированный перестал дёргаться совсем.

Хорошо.

Значит, я услышал не случайный мусор.

- Кто такой доктор? - спросил я.

Молчание.

Я шагнул ближе к татуированному.

- Не надо, - быстро сказал лысый. - Я правда не знаю имени. Его так и зовут. Доктор. Все так говорят.

- Он врач?

- Не знаю.

- Учёный?

- Не знаю.

- Торговец?

- Может быть.

- А может быть - кто?

- Не знаю! - почти выкрикнул он. - Он приезжает, смотрит товар, проверяет упаковки, сверяет какие-то списки и орёт, если кто-то что-то трогал. Всё! Больше я ничего не знаю!

- Когда приезжает?

- По-разному...

- Это не ответ.

- Раз в несколько дней! Иногда чаще! Иногда пропадает на неделю! Мы не в курсе его графика!

- Са-Хун здесь бывает постоянно?

- Он связь держит. Иногда сам привозит, иногда только звонит.

- Номер.

- В телефоне, - быстро сказал усатый. - В сером, в кармане куртки. Только там пароль.

- Пароль какой?

- Я не знаю.

- И снова врёшь.

- Последние четыре цифры старого номера склада! Честно!

Я сунул телефон в карман, не проверяя пока.

В этот момент позади раздался шорох.

Негромкий. Почти смешной. Но после таких звуков люди обычно умирают или убивают.

Я резко обернулся.

Один из тех, кого я вырубил у входа, уже поднимался на ноги. В руке у него был нож - короткий, широкий, дешёвый, но для горла цена не имеет значения. Его лицо перекосило от боли и ярости. Глаза были мутные, бешеные, затравленные. Он не думал. Он шёл на инстинкте.

На аккуратность времени не осталось.

Я не выстраивал захват. Не искал точку. Не дозировал усилие.

Просто ударил вперёд силой.

Мужчину отбросило назад, как тряпичную куклу. Его спина с размаху встретилась с бетонной колонной. Нож вылетел из руки и со звоном улетел под ящики. Тело сползло вниз и застыло.

Тишина после удара была такой резкой, что даже музыка в дальнем углу вдруг показалась далёкой.

Я замер.

Потом посмотрел на свою руку.

Она дрожала.

Слишком сильно.

В груди сухо хрустнуло - не по-настоящему, а изнутри, в том жутком смысле, когда собственное тело напоминает механизм с повреждёнными шестернями. Я согнулся пополам, пытаясь задавить приступ, но кашель всё равно вырвался наружу - жёсткий, лающий, болезненный до слёз в глазах. Во рту сразу появился металлический вкус.

Чёрт.

Я зажал рот рукой.

Когда отнял ладонь, на тёмной перчатке осталось ещё более тёмное пятно.

Кровь.

- Эй... - испуганно сказал кто-то с пола. Кажется, лысый. - Тебе врача надо?

Я даже коротко усмехнулся. Ничего весёлого в этом не было, но иногда организм реагирует на абсурд именно так.

- Смешно.

- Я серьёзно.

- Заткнись.

Голос прозвучал хрипло и ниже обычного. Маска усиливала тембр, но не могла спрятать слабость дыхания.

Я медленно выпрямился, стараясь не показывать, каких усилий это требует. Сейчас нельзя было выглядеть сломанным. Люди чувствуют слабость быстрее крови.

- Слушайте внимательно, - сказал я, переводя взгляд с одного на другого. - Сейчас я заберу то, что мне нужно. Потом уйду. Если кто-то из вас решит, что геройский порыв - хорошая идея, я закончу начатое куда менее аккуратно. Понятно?

Три быстрых кивка.

- Хорошо.

Я собрал самое ценное. Наличку - в боковой карман. Ампулы - в защитный контейнер. Телефоны - отдельно. Связку ключей. Чёрный кейс с чипами. Один из ящиков под верстаком оказался с двойным дном - там лежали тонкие пластины с медицинской маркировкой и запаянный пакет с серыми капсулами. Тоже взял.

Крио-контур был слишком тяжёлым, чтобы тащить его одному в таком состоянии. Да и засветиться с ним на улице - всё равно что нести на плече вывеску «поймайте меня». Но я присел рядом, провёл пальцами по маркировке, запомнил модель, номер серии, схему разъёмов и нестандартный порт на задней панели. Потом можно будет навести справки. Если будет время. Если я вообще до этого доживу.

- Это для кого? - спросил я, не оборачиваясь.

Молчание.

- Я не люблю повторять дважды.

- Мы не знаем, - сказал усатый уже без прежней дерзости. - Честно. Иногда привозят стимы. Иногда чипы. Иногда оборудование. Мы не спрашиваем.

- Потому что умные?

- Потому что живые, - ответил он.

Это было, пожалуй, самое разумное, что я услышал за всю ночь.

Я подошёл к тому, кого приложило о колонну, и присел на корточки. Несколько секунд искал пульс. Нашёл.

Жив.

Хорошо.

Трупы мне были не нужны. Ограбление - это шум. Труп - это уже история. Истории дольше живут и хуже забываются.

- Повезло тебе, - пробормотал я, вставая.

- Ему или тебе? - тихо спросил лысый.

Я посмотрел на него.

- Не испытывай судьбу.

Он отвёл взгляд.

Я снова обвёл зал глазами. Разбросанные карты. Перевёрнутые ящики. Лужа из разбитой бутылки. Хрипящие охранники. Серый корпус крио-контура в углу. Всё это выглядело не как победа, а как срез чужой гнили, в которую я влез ровно настолько, насколько требовали обстоятельства.

И всё же одна мысль не отпускала.

Я работал на пределе.

Слишком близко к краю.

Если бы охранников было на одного больше. Если бы нож в руке того идиота оказался чуть длиннее. Если бы приступ начался на двадцать секунд раньше - сейчас бы здесь валялся уже я.

- Нужно увеличивать силу, - сказал я себе вслух. - И точность. И объём захвата. Мультикинез. Иначе следующий раз меня просто переломает.

- Чего? — переспросил усатый.

- Ничего, - бросил я.

Перед уходом я остановился в проёме и повернулся к ним в последний раз.

- Если кто-то спросит, кто здесь был, скажете: пришли свои. Те, кто решил, что вам слишком много платят за молчание.

- Кто ты вообще такой? - прошептал лысый.

В его голосе уже не было бравады. Только страх и злое любопытство.

- Никто.

- Никто так не работает.

- Ты удивишься, сколько всего делает никто

Я выскользнул наружу тем же путём, через брезент и тёмный задний двор, и только когда холодный ночной воздух ударил в лицо, понял, насколько душно было внутри. Ветер показался почти лекарством. Я пошёл через промзону быстрым шагом, не бегом - бег привлекает внимание, - но так, будто у меня есть чёткая цель и законное право находиться здесь.

Рюкзак тянул плечо. В груди при каждом вдохе неприятно царапало. В висках шумело.

Телефон завибрировал в кармане так внезапно, что я машинально потянулся к ножу.

Сообщение.

Из клиники.

Остаток средств - на два дня.

Я остановился под неработающим фонарём и несколько секунд просто смотрел на экран. Белые буквы светились равнодушно и чисто, как будто речь шла не о времени, отмеренном чьему-то телу, а о скидке на коммунальные услуги.

Два дня.

Я сжал челюсти так сильно, что заболели виски.

Сегодняшняя добыча - это не спасение. Даже не победа. Это отсрочка. Ещё немного воздуха в пробитых лёгких. Пара недель. Может, месяц. Пара месяцев, если удастся выгодно сбыть ампулы и если торгаш не попытается меня кинуть. А потом - снова вниз, в чужую грязь, к чужим тайникам, к чужим лицам, к риску, который всё меньше похож на выбор и всё больше - на привычку.

Я убрал телефон и пошёл дальше.

Город постепенно светлел. Где-то уже заработали ранние маршрутки. Вдалеке шёл поезд. На перекрёстке мигал светофор, регулируя пустоту. Ночь отступала медленно, неохотно, оставляя после себя лужи, мусор, усталость и людей, которым ещё только предстояло делать вид, что начинается новый нормальный день.

Когда я вернулся в ателье, госпожа Хан всё ещё не спала. Или снова проснулась на звук замка. С ней это было трудно понять.

- Опять поздно, - сказала она из-за двери.

- Да.

- Значит, работа плохая.

- Другой пока нет.

- Другую иногда ищут до того, как старая тебя убьёт.

Я прислонился лбом к холодной стене коридора. На пару секунд просто закрыл глаза.

- Вы всегда так встречаете людей по ночам?

- Нет. Только тех, кто дышит так, будто им в грудь засунули стекло.

Я замолчал.

Дверь её комнаты приоткрылась. Она выглянула наружу с маленькой лампой в руке. Свет мягко лёг на её морщинистое лицо и на меня - точнее, на чужое лицо, которое всё ещё держала маска.

Она сощурилась.

- О.

- Что?

- Сегодня ты особенно некрасивый.

Я невольно хмыкнул.

- Спасибо.

- Это не оскорбление. Это наблюдение.

Она посмотрела внимательнее, и я понял: ещё секунда - и она заметит слишком много.

- Спокойной ночи, госпожа Хан.

- Уже утро.

- Сомневаюсь, - сказала она.

Я зашёл в комнату и сразу запер дверь.

Первым делом снял маску. Лицо в зеркале снова поплыло, чужие черты распались, как отражение в воде, в которую бросили камень. Шрам исчез. Скулы смягчились. Глаза стали моими. И от этого почему-то не стало легче.

На меня смотрел я сам - бледный, измотанный, с тёмными кругами под глазами, слипшимися от пота волосами и таким выражением лица, будто я не возвращался домой, а выбрался из-под завала. Я выглядел хуже, чем чувствовал себя. А чувствовал я себя очень плохо.

Я стащил перчатки. На одной всё ещё было тёмное пятно крови. Отстирать получится. Наверное.

Добычу я выложил на стол по порядку, почти машинально: наличка, телефоны, ампулы, чипы, ключи, капсулы, пластины. Всё это выглядело и жалко, и дорого одновременно. Целая чужая ночь, переведённая в набор предметов, которые можно обменять на ещё немного времени для человека, не подозревающего, во что мне обходится каждый следующий день.

Потом я сел на кровать.

Матрас жалобно скрипнул. В комнате стояла предрассветная серость. За стеной тихо кашляла госпожа Хан. По трубам прошёл глухой стук воды. Город просыпался.

Я достал телефон и включил экран.

На заставке было лицо сестры.

Фотография старая. Она там ещё улыбается не устало, а по-настоящему. Волосы убраны за ухо. Взгляд прямой, живой, чуть насмешливый. Снимок был сделан задолго до клиники, диагноза, счётов и бесконечных обещаний врачей, которые всегда звучали аккуратно и дорого.

Я долго смотрел на экран.

Потом перевёл взгляд на окно.

За окном небо начинало сереть по-настоящему. На крышах лежал тусклый утренний свет. Во дворе хлопнула дверь. Кто-то понёс ведро. Кто-то ругнулся. Утро делало вид, что всё как обычно.

Я сидел, не двигаясь, и чувствовал, как усталость разливается по телу тяжёлой тёплой грязью. Но вместе с ней поднималось и другое - то упрямое, тёмное, почти животное чувство, которое не даёт человеку лечь и сдаться, когда он уже должен был бы это сделать.

Если ради неё мне придётся снова идти в такие места, надевать чужое лицо, врать, воровать, ломать людей и всё глубже закапываться в грязь, я пойду.

Потому что некоторые обещания не становятся легче от того, что цена у них чудовищная.

Потому что выбора у меня, если говорить честно, уже почти не было.

И потому что пока она дышит, я тоже обязан продолжать.

Я опустил телефон, откинулся к стене и закрыл глаза всего на секунду - перед тем как начать думать, кому сбыть ампулы, где искать информацию по крио-контуру и сколько ещё раз моё тело выдержит ночь вроде этой.

Секунда оказалась длиннее,