Эхо 13 Род, Которого Нет. Дориан и жёны. Том 6.1

Справедливая оценка, если подумать. Я стоял в рваной рубашке без рукава, на одной рабочей ноге, с обожжённым источником и клинком в руке, которая дрожала от усталости. По всем параметрам — добыча.

— Мать его, — повторил я, на этот раз тише, и поднял клинок.

За первым рыкуном через борт перевалилась вторая тварь, другого вида. Плетевик — Scorpio flagellum, четвёртый ранг, полуводный, чуть крупнее рыкуна, с удлинённым сегментированным хвостом, на конце которого влажно блестела железа размером с кулак. Краснодарское побережье кишит ими в сезон штормов: они прячутся в скалах, стреляют кислотой с пяти метров и добивают ослеплённую жертву. За плетевиком — третья, мельче обоих: скрежетень, Lacerta velox, второй ранг, юркая тварь с шестью лапами и плоским телом, из тех, что бьют в ноги и рвут сухожилия, пока жертва занята чем-то покрупнее. Скрежетни охотятся только стаями и только на раненых. То, что она вылезла, означало, что где-то рядом ещё десяток.

Море выталкивало их на палубу, как волна выталкивает мусор на берег. Ещё две с кормы. Одна ползла по надстройке. Сзади, на нижней палубе, глухой стук когтей по металлу.

Я считал. Привычка.

Семь. Восемь. Девять. Они лезли из воды, из-под обломков, из мёртвых отростков Глоттифага, в которых прятались, пока хозяин был жив. Ранги от второго до четвёртого. Стая без лидера, без плана, ведомая голодом и паникой. Самый опасный тип противника для человека в моём состоянии — тупой, многочисленный и непредсказуемый.

За моей спиной лежали три женщины, которые дышать могли, а двигаться — нет.

Варианты: унести их — некуда и не на чем. Отступить вниз — они туда не поместятся. Позвать на помощь — некого.

Вариант один.

Стоять.

Рыкун прыгнул. Я шагнул вправо, потому что шагнуть влево означало наступить на колено, которое этого не пережило бы, и клинок вошёл ему в горло снизу вверх, под хитиновый нарост, где бронзовая шкура тоньше. Чистый удар. Память тела, работающая вопреки всему остальному. Рыкун захрипел, дёрнулся, обмяк на лезвии. Я стряхнул его и едва успел развернуться к плетевику, который метнул хвостом.

Ушёл вбок. Хвост чиркнул по рубашке, оставив мокрый след и запах, от которого защипало в носу. Кислота плетевика — не смертельная, но ткань расползалась на глазах. Рубашке, впрочем, терять было нечего.

Ответный удар — по хвосту. Клинок срезал последние двадцать сантиметров вместе с железой. Плетевик взвизгнул, развернулся, и я добил его ударом в основание черепа, коротким, экономным, тратить силу на что-то большее было роскошью, которую я не мог себе позволить.

Колено пульсировало при каждом шаге, как метроном, отсчитывающий обратное время. Рёбра напоминали о себе при каждом повороте корпуса. Источник — шестой ранг на бумаге, тройка-четвёрка в реальности — выдавал достаточно, чтобы усилить клинок и чуть ускорить рефлексы. На большее не хватало, и этого «чуть» могло не хватить надолго.

Скрежетень, мелкий, юркий, кинулся к ногам. Я поднял правую стопу и вбил каблук ему в череп — шестилапая гадина сложилась, как жестяная банка. Обувь. Хорошая обувь. Нескользящая подошва. Единственное разумное решение за весь день.

Четвёртая и пятая зашли с двух сторон. Я отступил к переборке, прикрыв спину стеной, и встретил обеих одной серией: укол влево, разворот, горизонтальный рез вправо. Четвёртая ткнулась мордой в палубу. Пятая отлетела с разрезанным боком и забилась в судорогах, расплёскивая чёрную кровь.

Пять из... сколько? Девять? Больше?

Шестая выползла из-за надстройки. Панцирник — Testudo bellator, четвёртый ранг, уверенный четвёртый. Береговой танк, как их называют дружинники в южных гарнизонах. Размером с телёнка, приземистый, с пластинами на голове и передних лапах, которые наращивались слоями, как кора старого дерева, и к четвёртому рангу превращали его в ходячую крепость. Панцирники медленные, тупые, и убить их можно ровно двумя способами: через глаз или через брюхо. Брюхо он мне не покажет. Глаз — маленький, глубоко утопленный, подвижный. Я оценил свои силы, оценил тварь, и мысленно составил список вещей, которые мне понадобятся: чудо, везение и, желательно, второй клинок.

Она бросилась. Я ушёл. Колено подломилось на полшага, и вместо чистого уклона вышло неуклюжее падение вбок, из которого я вырулил только потому, что рука с клинком автоматически описала дугу, отсекая тварь от моего левого фланга. Лезвие скрежетнуло по хитину. Не пробило. Пластины на голове держали удар, как щит, и тварь развернулась для второго захода.

В этот момент палуба за моей спиной вспыхнула.

Вспышка была тихой, беззвучной, как будто кто-то резко втянул воздух в себя, только наоборот, воздух вышел, а вместе с ним ушло что-то ещё. Давление. Ощущение массы. Один из мелких трупов, тот, который лежал ближе всего к Милене, дёрнулся, усох, и сморщился, как фрукт, забытый на солнце на неделю. За три секунды от туши осталась высохшая оболочка, пустая, как выброшенный на берег панцирь рака.

Милена.

Я обернулся на долю секунды. Она сидела, прижав ладонь к туше мёртвой твари, глаза открыты, мутные, расфокусированные, но ладонь давила, и пальцы светились тем блёклым сиреневым светом, который я видел один раз в жизни, когда она высушила Кабанчика девятого ранга досуха, и тот умер стоя. Родовое Эхо. Сила, которая забирает.

Она тянула. Из мёртвой туши, из остатков Эхо, из каждой клетки, в которой ещё теплилось что-то. Тварь третьего ранга — немного, но для полуживой женщины со сломанными рёбрами, которая минуту назад лежала без сознания, любая капля была океаном.

Цвет её лица менялся на глазах. Серый уходил, как тень от облака, и на его место приходило что-то живое, розоватое, тёплое. Дыхание выровнялось. Спина распрямилась. Боль в рёбрах никуда не делась — она дышала осторожно, рывками, — но глаза, минуту назад закатившиеся под веки, смотрели прямо и осознанно.

— Дориан, — сказала она. Голос тихий, хриплый. — Сколько?

— Убил семь. Осталось с десяток. Второй-четвёртый ранг. Справлюсь.

— Врёшь.

«Проклятая наблюдательность. Жена Аристарха. Конечно.»

— Вру. Колено разбито, рёбра сломаны, источник работает на треть. Могу удержать ещё трёх, может четырёх. Дальше — вопрос. Милена, ваши рёбра...

— Знаю. — Она перехватила дыхание, прижав руку к боку. — Дориан. Ольга.

Я понял раньше, чем она закончила. Если Милена может тянуть энергию из любого источника, если Ольга — проводник, если Эхо откликается на связь рода даже когда тело без сознания... Ритуал привязки, который Аристарх провёл с каждой из них, создал каналы. Каналы работают в обе стороны. Ольга не обязана быть в сознании, чтобы принять. Эхо рода примет за неё.

— Попробуйте. — Я шагнул вперёд, закрывая их собой от шестой твари, которая уже примеривалась к прыжку. — Я дам вам время.

Милена подтянула к себе вторую мёртвую тушу, левой рукой, потому что правая по-прежнему была прижата к рёбрам, и начала тянуть. Одновременно — я это почувствовал даже через обожжённые каналы — протянула нить к Ольге. Тонкую, сиреневую, дрожащую на границе видимости. Нить коснулась ауры Ольги, и аура... откликнулась.

Тихо, слабо, как стук в дверь из-за которой не ждут ответа. Но откликнулась. Эхо рода узнало своё. Канал открылся.

Панцирник прыгнул. Я встретил его уколом в левый глаз — единственное место, где пластины расходились. Клинок вошёл на ладонь, панцирник дёрнулся, заскрежетал пластинами так, что по зубам прошла вибрация, и я провернул рукоять, расширяя рану. Он упал. Семь секунд — на семь секунд дольше, чем следовало. Колено подогнулось, и я опёрся на переборку, чтобы не упасть. Дыхание рваное. Руки тряслись.

«Шесть. Сколько осталось?»

С кормы лезли ещё два рыкуна и плетевик. Из щели в перилах — пара скрежетней. Один панцирник полз по потолку надстройки, вниз головой, вцепившись когтями в металл — молодой, мелкий, второго ранга, ещё не набравший пластин, зато с цепкостью, которой позавидовал бы паук. Шесть штук, и я был на пределе.

В этот момент с нижней палубы вышел маг.

Мужчина, лет сорок, форма экипажа. Восьмой ранг. Рука светилась плетением, готовым к запуску. Он осмотрел палубу, мёртвых тварей, трёх женщин, меня, и на лице его была смесь облегчения и чего-то, что при доброжелательном прочтении можно было назвать смущением, а при честном — стыдом.

За ним вышли ещё двое. Шестой и седьмой ранг. Экипаж. Боевые маги корабля графа Кирсанова. Те самые, которые прятались в трюме, пока Глоттифаг оборачивал корабль щупальцами, и пока четверо людей — четверо, включая женщину первого ранга — дрались с девяткой на палубе.

— Простите, мы... — начал первый.

— Восьмая палуба, тройка у правого борта, две с кормы, одна на потолке, — скомандовал я. — Ранги второй-четвёртый. Хитиновые, уязвимы в стыках пластин и глазах. Работайте.

Тон, в котором я это произнёс, не подразумевал обсуждения. Тон дворецкого, отдающего распоряжения прислуге, которая опоздала на смену. Тон сына Императора, в котором шестьсот лет генетической привычки командовать включаются автоматически, без усилия, как дыхание.

Маги работали быстро. Восьмой ранг выжег тройку у борта одним плетением, красивым, точным, на которое я потратил бы полминуты одобрительного анализа, если бы у меня было полминуты. Шестой и седьмой добили остальных. Тварь на потолке сбили щелчком воздушного хлыста, она упала на палубу и получила огненный шар в голову, прежде чем успела подняться.

«Три мага. Суммарный ранг — двадцать один. Два часа назад они были бы полезнее одного обожжённого дворецкого с разбитым коленом. Два часа назад они сидели в трюме. Это я тоже запомню.»

Крик.

Ольга кричала. Глаза распахнуты, рот открыт, крик резкий, высокий, как будто тело прошил разряд. Спина выгнулась дугой, руки вцепились в палубу, и от неё шла волна, я чувствовал её даже сквозь свой обожжённый источник, волна чистого, звенящего Эхо, которое секунду назад спало мёртвым сном.

Милена, бледная, с потом на висках, держала руку на её плече. Сиреневый свет пульсировал, переливаясь из одной ладони в другую, и я видел, как по каналу между ними течёт что-то яркое, живое, похожее на ручей, пробивший себе путь через завал.

Ольга перестала кричать. Дышала часто, рвано, как после ледяной воды. Глаза дикие, расширенные, непонимающие.

— Ольга, — Милена говорила тихо, спокойно, с той командирской уверенностью, которую она приобрела за последние недели, когда водила группы к разлому и командовала дружинниками вдвое старше себя. — Ольга, слушай меня. Ты в сознании. Ты цела. Тебе нужно восстановить Злату. Через меня. Я даю силу, ты проводишь. Как с Глоттифагом, только наоборот.

— Арис... — начала Ольга.

— Потом, — отрезала Милена, и в её голосе было столько стали, что я чуть не выпрямился по стойке. — Злата. Сейчас.

Ольга посмотрела на Злату. На серое лицо, на синие губы, на кровь, засохшую коркой на подбородке. Что-то в её глазах изменилось. Паника ушла. Пришло то выражение, которое я видел у неё на палубе перед боем с Глоттифагом, когда она взяла посох и встала в центр, зная, что это может убить.

Она протянула руку к Злате и положила ладонь ей на грудь.

Милена потянула из третьей туши, жадно, быстро, выжимая мёртвую плоть досуха. Сиреневый свет стал ярче. Поток пошёл через Милену в Ольгу, через Ольгу — в Злату. Цепочка. Конвейер. Три женщины на залитой кровью палубе, соединённые нитями Эхо, перекачивающие силу из мёртвого монстра в живую.

Злата вздохнула.

Глубоко, протяжно, с тем хрипом, который означает, что лёгкие наконец-то расправились. Цвет лица поплыл от серого к бледному, от бледного к розовому. Пальцы дрогнули. Веки задрожали.

— ...какого... — прохрипела она, не открывая глаз. — ...какого хрена...

Злата Олеговна. Кровь Рюриковичей. Первое слово после возвращения — «хрена». Порода.

Я позволил себе выдохнуть.

Маги закончили. Палуба была чистой — настолько, насколько палуба может быть чистой, если на ней умерли два десятка существ за вечер. Первый маг, восьмёрка, подошёл ко мне. На лице — всё то же выражение, смесь профессионального уважения и личного позора.

— Сколько вы убили? — спросил он.

— Двенадцать до потери сознания. Шесть после. — Я убрал клинок. — Ваших — шесть.

Пауза. Он понимал, что я считаю. Понимал, что эти числа лягут в доклад. Понимал, что восемнадцать тварей, убитых одним человеком с разбитым коленом и обожжённым источником, на фоне трёх боевых магов, прятавшихся в трюме, — это приговор, который никакой контекст не смягчит.

— Мы думали, что корабль тонет, — сказал он. — Внизу...

— Вы думали о себе, — перебил я. — Это ваше право. Сейчас мне нужна каюта с замком, медикаменты, связь и горячая вода. В этом порядке.

Он кивнул и ушёл. Быстро. С облегчением, которое я оценил и запомнил.

Милена сидела, прислонившись к переборке, глаза закрыты, рука по-прежнему прижата к рёбрам. Ольга лежала рядом со Златой, держа её за руку, и смотрела в красное небо с выражением человека, который только что вернулся откуда-то, откуда обычно не возвращаются. Злата дышала ровнее, глубже, и бормотала что-то неразборчивое, из чего я разобрал «булочки» и «убью».

Три жены моего господина. Живые. Ломаные, обожжённые, с источниками, выкрученными до предела и обратно, но живые.

Я сел рядом. Колено наконец-то перестало кричать и перешло на угрюмое бурчание. Рёбра пульсировали в такт сердцу. Руки дрожали. Клинок лежал на коленях, тёплый от чужой крови.

Восемнадцать тварей на палубе. Двенадцать до обморока. Шесть после. Три мага, которые прятались. Три женщины, которые дрались. Один монстр, из которого Милена высосала достаточно, чтобы запустить цепочку восстановления, достойную медицинского учебника.

«Господин Аристарх. Ваши жёны только что вытянули жизнь из мёртвого монстра и перекачали её друг в друга через ритуальные каналы вашего рода. Без вашего участия. Без чьей-либо помощи. На палубе, залитой кровью, в окружении тварей, под красной луной, которая до сих пор светит так, как будто мир забыл выключить аварийное освещение. Когда вы вернётесь, а вы вернётесь, мне будет что доложить. Правда, я пока не придумал, с чего начать.»

Красная луна висела над морем. Море молчало. Где-то далеко внизу, на дне, лежал меч, застрявший в черепе чудовища.

— Дориан, — тихо сказала Милена, не открывая глаз. — Где Аристарх?

Пауза.

— Я работаю над этим.

Глава 3

— Да, отец. Понял. Хорошо. До связи. Держи меня в курсе, и я тебя буду.

Телефон лёг на стол экраном вниз. Привычка, от которой я не мог отказаться даже здесь, в номере-люкс краснодарского отеля, где единственным наблюдателем был чайник, остывающий на подносе рядом с нетронутой чашкой. Экран вниз, чтобы свет уведомлений не отвлекал. Чтобы информация приходила тогда, когда я к ней готов.

Сейчас я к ней готов не был. Но разговор состоялся, и его содержимое лежало в голове тяжело, как мокрая одежда на плечах.

Чай остывал.

За окном рассветало. Обычный краснодарский рассвет, тёплый, мягкий, с розоватым небом и запахом моря, от которого другой человек испытал бы что-нибудь приятное. Красной луны не было. Она ушла под утро, растворилась, как будто кто-то выключил проектор, и вместе с ней ушёл купол, и порталы заработали, и город, который шесть часов назад сходил с ума от паники, выглядел так, словно ничего не произошло. Люди сбежали. Отели опустели. Пляжи пустовали. Но архитектура стояла, и небо было голубым, и чайки орали за окном с таким видом, как будто ночь, в которую морской монстр девятого ранга обвил круизный корабль щупальцами, была не более чем неудачным сном.

Чайкам повезло. Они ничего не помнили.

Я помнил всё.

Мозг перебирал события, как я перебираю столовые приборы перед сервировкой — каждый на своё место, каждый под правильным углом, каждый в правильном порядке.

Корабль не затонул.

Это было первое, что следовало зафиксировать, самый важный факт из всех. Корабль графа Кирсанова, получивший четыре пробоины ниже ватерлинии от отростков Глоттифага, семнадцать повреждений надстройки и полное выгорание артефактной защиты седьмого-восьмого ранга, не ушёл на дно. И благодарить за это следовало не молитвы, не везение и не мою работу на палубе, а двух магов экипажа, которые, к их чести, оказались полезнее в трюме, чем были бы на палубе.

Маг воды — девятый ранг, бортовой специалист по аварийным ситуациям — вошёл в нижние отсеки, когда вода уже стояла по пояс, и выгнал её обратно. Всю. Разом. Я не видел этого лично — был наверху, перевязывал Милену, но маги, которые видели, описывали процесс с выражениями, непригодными для протокола. Вода поднялась столбами из четырёх пробоин, развернулась в воздухе и ушла за борт, как будто кто-то включил перемотку. Девятый ранг водной магии, приложенный к конкретной задаче, выглядел, по их словам, как чудо. По моим стандартам это выглядело как работа, выполненная с опозданием на два часа, но выполненная безупречно.

За ним пришёл маг земли. Седьмой ранг, старший механик. Заделал пробоины. Материал — спрессованная порода, которую он вытянул со дна, уплотнил до состояния бетона и вогнал в щели так плотно, что корабельный инженер, осмотревший заплатки утром, сказал, что они прочнее оригинального корпуса. Временный ремонт, который переживёт дорогу до порта и, вероятно, ещё лет десять нормальной эксплуатации.

Корабль дошёл до Краснодара своим ходом. Медленно, на четверти мощности, кренясь на правый борт, но дошёл. Четыре часа пути, которые я провёл между палубой и медицинским отсеком, потому что мне не хватало рук на всё, и потому что маги экипажа, проснувшиеся наконец от своего трюмного сна, нуждались в координации, которую больше некому было обеспечить.

К порту нас встречал хаос, организованный с имперской тщательностью. Красная луна теряла цвет ещё на подходе к берегу, купол бледнел, и на суше, судя по пустым улицам, обошлось без тварей. Зато скорых набралось с десяток, они пробивались к причалу, как только дорога стала безопасной. Логично, на лайнере Кирсанова было больше трёхсот пассажиров, не считая экипажа, и большинство из них нуждалось в помощи, от переломов до шока. Боевое оцепление Канцелярии, портал прямого назначения для тяжёлых, полевой госпиталь прямо на причале. Кто-то уже доложил. Кто-то уже знал. Машина Империи работала быстрее, чем я ожидал, и медленнее, чем было нужно.

Я потёр переносицу. Воспоминание о причале стояло в голове так отчётливо, что я чувствовал запах дизеля и йода. Чай в чашке покрылся тонкой плёнкой. За окном женщина в купальнике фотографировала рассвет, и вспышка её телефона мелькнула в стекле, как маленькая белая точка, совершенно неуместная и совершенно нормальная.

Жёны Аристарха попали в больницу первыми.

Злату забрали на носилках, и она ругалась всю дорогу, хриплым, сорванным голосом, который был прекрасен в своей абсолютной неуместности. Медик, пытавшийся надеть ей кислородную маску, получил по руке и выслушал мнение о людях, которые суют маски в лицо дочерям Императора без спроса. Злата Олеговна. Даже на носилках — Рюриковна до последней клетки.

Ольгу несли молча. Она была в сознании, глаза открыты, но смотрела в одну точку, и её молчание пугало меня больше, чем крики Златы. Ольга молчала так, как молчат люди, которые знают что-то, чего не могут выразить словами, и это что-то сидит внутри и жжёт.

Милену я нёс сам. Левая рука под её спиной, правая под коленями, сломанные рёбра прижаты моим жилетом, который к тому моменту выполнял функцию бандажа, тряпки и психологической опоры одновременно. Она не протестовала. Смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, чего я раньше не замечал — или замечал, но списывал на усталость, на шок, на последствия боя. Теперь я понимал, что это было. Расчёт. Милена считала. Считала силы, ресурсы, варианты. Даже со сломанными рёбрами и выгоревшим источником мозг у неё работал, как у полководца после проигранной битвы: что осталось, что можно восстановить, что потеряно.

— Он жив, — сказала она мне на ухо, когда я опускал её на больничную каталку.

— Милена...

— Жив. Я чувствую. Связь не оборвана.

Я промолчал. Промолчал, и ушёл в коридор, и простоял там минуту, глядя на белую стену больничного коридора, пока медсестра не спросила, нужна ли мне помощь.

Чайник щёлкнул. Я вернулся в настоящее — номер, стол, рассвет за окном. Налил себе вторую чашку, первая остыла ещё до звонка отцу. За окном по набережной шёл мужчина в плавках с полотенцем через плечо, и нормальность этого зрелища — человек идёт купаться утром, как будто ночью город не накрыло аномалией, — была настолько абсурдной, что я на секунду задержал взгляд.

Мир продолжался. Люди возвращались. Кто-то уже расставлял шезлонги на пляже.

А я сидел с чаем и перебирал в голове шесть часов, за которые все три жены Аристарха сказали мне одно и то же.

Злата: «Дориан, он там. Где-то далеко, но он там. Я его чувствую. Как... как тепло за стеной. Знаешь, когда стена тёплая, и ты понимаешь, что за ней что-то горит, но не видишь что.»

Ольга, тихо, глядя в потолок палаты: «Канал цел. Ритуальный канал, который мы проложили при привязке к роду. Он тянется. Далеко. Я не могу определить направление, расстояние слишком большое, но он тянется, и на том конце — живой источник. Если бы он умер, канал бы оборвался. Я бы почувствовала обрыв. Все бы почувствовали. Это как... как верёвка. Пока она натянута, значит, кто-то держит второй конец.»

Милена, коротко: «Связь есть. Слабая, размытая, без направления. Как радиосигнал за горизонтом, слышно, что передатчик работает, но частоту не разобрать. Он жив и он далеко. Очень далеко.»

Три женщины. Три формулировки. Одна суть. Ритуал привязки к роду, который Аристарх провёл с каждой из них, создал каналы Эхо — живые нити, которые связывали главу рода с его жёнами. На близком расстоянии, по словам Ольги, эти каналы позволяли чувствовать друг друга с точностью до метра. Направление, состояние, эмоции. Как внутренний компас, стрелка которого всегда указывает на своих. Но сейчас расстояние было таким, что компас крутился вхолостую. Сигнал есть. Направления нет. Жив, но где — неизвестно.

Я им верил. Не полностью — полностью я не верю никому, включая себя, — но достаточно, чтобы допустить вероятность. Три независимых источника, три разных способа восприятия, один вывод. Статистически это весомо.

Я встал из-за стола, подошёл к окну. Колено ныло, но уже терпимо — обезболивающее работало. Внизу, у бассейна, двое подростков бросали друг другу мяч. Отель функционировал, как будто ничего не случилось: горничные возили тележки по коридору, из ресторана тянуло кофе и выпечкой, и где-то играла музыка, тихая, курортная, невыносимо нормальная.

Мир шёл дальше. Три женщины в больнице чувствовали своего мужа через ритуальные каналы. Мир об этом не знал и знать не собирался.

Отец верил меньше.

Разговор с отцом прокручивался в голове сам, без разрешения. Как запись на повторе.

Защищённая линия, императорский протокол связи. Голос отца — ровный, как линейка. Ни тревоги, ни злости, ни облегчения. Голос человека, который получает плохие новости каждое утро и научился принимать их, как принимает утренний кофе — молча, с ясной головой.

«Дориан. Доклад.»

Я доложил. Всё: бой, Глоттифаг, команду, откат, падение Аристарха, тварей на палубе, магов в трюме, цепочку восстановления, больницу. Сухо, по пунктам, без эмоций. Дворецкий докладывает хозяину. Сын докладывает отцу. Разница между этими ролями в тот момент не существовала.

Пауза на его стороне длилась четыре секунды. Я считал.

— Злата?

— Стабильна. Источник повреждён, восстановится за несколько недель. Характер не пострадал.

— Это я слышу. Она мне уже звонила. Дважды. — Пауза. — Жёны утверждают, что он жив.

— Все три. Независимо друг от друга. Ссылаются на ритуальные каналы рода.

— Я знаю, как работают ритуальные каналы, — голос чуть жёстче. — Я их учредил. Проблема в расстоянии. На таком расстоянии канал может давать фантомный отклик. Эхо-память. Не живой сигнал, а след, который остаётся после обрыва, как свет звезды, которая уже погасла.