Эхо 13 Род, Которого Нет. Дориан и жёны. Том 6.1

За три дня, которые прошли с момента, когда жен отпустили из больницы, произошло что-то, чего я не мог объяснить. И не мог списать на совпадение, на горе, на коллективную истерию.

Три жены Аристарха чувствовали его. Это я принял в первый день. Ритуальные каналы, привязка к роду, живая связь. Допустимо. Объяснимо. Три женщины, три канала, один вывод — жив.

Но потом пришло сообщение из поместья.

Дружина. Оружейники. Слуги. Каждый, кто прошёл ритуал верности Аристарху, кто стоял на коленях и подставлял руку под надрез, кто произносил клятву и чувствовал, как Эхо рода входит в кровь, каждый из них, больше двухсот человек, передавал одно и то же. Господин жив. Связь не оборвана. Они чувствуют его.

Больше двухсот. Не жёны, которых можно списать на любовь и надежду, и неприятие гибели любимого человека. Дружинники. Бойцы. Люди, которым нет дела до эмоций, которые клялись на крови и стали, и чья связь с главой рода — магическая, объективная, измеримая. Если бы один сказал — случайность. Если бы десять — массовое заблуждение. Больше двухсот — это статистика, с которой спорить мог только идиот или человек, никогда не видевший, как работает Эхо рода.

Я не приносил клятву верности Аристарху. Я — дворецкий, советник, тень. Между мной и Аристархом нет ритуального канала. Но за эти три дня что-то сдвинулось и во мне. Появилось новое ощущение, простое и в то же время важное. Тихое, упрямое, засевшее где-то между рёбрами, в том месте, где живут вещи и чувства, которым нет объяснений. Ощущение, что человек, который убил Глоттифага, не мог просто утонуть. Что мир так не работает. Что если Аристарх Николаевич Романов и погибнет когда-нибудь, то уж точно не от воды.

Глупость. Иррациональная, непрофессиональная, недопустимая для человека моего положения. Отец бы посмотрел на меня с тем выражением, которое зарезервировано для моментов, когда я позволяю чувствам обогнать разум.

Но вот — стою. И жду. И больше двухсот человек в поместье ждут вместе со мной.

Рация на поясе у оператора лебёдки зашипела.

Все замерли. Злата остановилась на полушаге. Ольга подалась вперёд. Милена открыла глаза.

Голос из рации — глухой, искажённый толщей воды и защитными плетениями:

— База, это группа один. Дно. Визуальный контакт. — Пауза. Помехи. — У нас... нестандартная ситуация.

Оператор посмотрел на меня. Я кивнул.

— Группа один, докладывайте.

— Туши нет.

Я моргнул. Злата рядом повернула голову.

— Повторите.

— Туши нет. Нет Глоттифага. На дне — ил, камни, рельеф. Никаких останков, никакой органики. Морское дно чистое. Тушу массой... крупную тушу как будто стёрли. Ни костей, ни хитина, ни фрагментов. Ничего.

Тишина на палубе стала густой, осязаемой. Злата перестала дышать. Я слышал это — слышал, как воздух перестал выходить из её лёгких.

— Что нашли?

— Клинок. — Голос из рации изменился, стал жёстче, профессиональнее, как у человека, который перешёл из режима «доклад» в режим «предупреждение». — На дне лежит клинок. Светится. Отчётливо. Бело-синее свечение, пульсирующее, ритмичное. Он... лежит на чистом песке, как будто вокруг него выжгли круг. Ила нет в радиусе нескольких метров от него. Только песок, гладкий, как стекло.

Я переглянулся с оператором. Тот побледнел.

— Тело?

— Тела нет. Никаких останков. Вообще. Дно стерильное. — Пауза. Шум воды. — Командир, у нас ещё кое-что. Гришин попробовал взять клинок рукой.

— И?

В ответ послышались помехи.

— И?!

— Клинок… он сожрал ему три пальца!

Рация замолчала. Потом голос вернулся, слегка запаханный, с примесью волнения.

— Органику… Он жрёт органику. Гришин сунул руку, и пальцы... их просто не стало. Мгновенно, без боли, без крови. Как будто растворились. Кожа, мышцы, кости — до третьей фаланги. Мы отдёрнули его, прижгли культи. Он в сознании. Рука стабильна. Но к клинку больше никто не подходит.

— Правильно. — Мой голос звучал ровно. Хотя спокойствием внутри меня и не пахло. — Не трогать клинок. Как планируете поднять?

— Воздушник формирует вакуумную капсулу. Без органических компонентов. Чистое давление воздуха, клинок внутри, никакого контакта с живой тканью. Поднимаем на тросе с металлическим захватом. Маг воздуха будет держать капсулу до поверхности и после.

— Сколько он продержит?

— Говорит, несколько часов. Потом нужна смена или стационарный артефакт.

— Добро. Поднимайте. Осторожно.

Злата выдохнула. Звук, который она издала, был чем-то средним между смехом и всхлипом, и я не стал оборачиваться.

Ольга у борта опустила голову. Плечи дрогнули. Один раз.

Милена сказала, тихо, ни к кому не обращаясь, обдумывая новости вслух.

— Туши нет, тела нет, но есть хотя бы меч.

Клинок подняли через сорок минут. Сорок минут, за которые я успел выпить бутылку воды, которую кто-то из экипажа молча поставил мне на перила, и не почувствовать вкуса. Успел пересчитать шаги Златы ещё раз. Успел заметить, что Ольга ни разу не изменила позу, стояла, вцепившись в перила, как статуя с одним выражением лица, и ветер бил ей в спину, раздувая рубашку парусом. Как будто надеялась на что-то еще.

Я стоял на краю платформы, когда металлический захват вынырнул из воды. Лебёдка взвыла, трос натянулся, и из бирюзовой толщи показалось нечто, от чего у меня перехватило дыхание, хотя я готовился, хотя я знал, что увижу, хотя за три дня в этом аду меня должно было перестать удивлять вообще что-либо.

Сфера спрессованного воздуха — прозрачная, чуть мутная, как стеклянный шар с пузырьками внутри — покачивалась на тросе, и маг-воздушник стоял под ней, вытянув обе руки вверх, с лицом, залитым потом, с жилами, вздувшимися на шее и висках, как корни дерева под тонкой кожей. Он контролировал её. Зубы стиснуты, ноги расставлены, плечи ходят ходуном от напряжения, и видно было, что он держит не руками, Эхо шло через него волнами, еле заметными глазу, но ощутимыми кожей, как статическое электричество перед грозой. У меня встали волосы на предплечьях.

Внутри сферы висел меч.

Он светился. Тускло, бело-синим, и этот свет пульсировал — медленно, ритмично, с интервалом в секунду-полторы, как сердцебиение спящего человека. Каждый импульс прокатывался по лезвию от рукояти к острию и гас, и следующий начинался тут же, без паузы, без сбоя. Вода стекала с капсулы крупными каплями, и там, где капли касались палубы, раздавалось шипение — тихое, едва слышное, как будто палуба обжигалась, хотя металл под ногами был холодным от морской воды. Я чувствовал это шипение стопами через подошвы ботинок, и что-то внутри меня, что-то древнее и глупое, вложенное в тело задолго до тренировок и этикета, кричало: отойди. Отойди от этой штуки. Она живая, и она голодная, и ты стоишь слишком близко.

Я не отошёл.

Меч Аристарха. Клинок его матери. Тот самый, который я видел столько раз на его поясе, в его руке, у его изголовья, когда заходил в спальню с утренним докладом и господин ещё спал, а меч лежал на тумбочке, тусклый, обычный, похожий на музейный экспонат. Сейчас он не был похож на музейный экспонат. Сейчас он был похож на что-то, что проснулось после очень долгого сна и ещё не решило, голодное оно или злое. Лезвие чистое — ни слизи, ни соли, ни ржавчины, ни единого следа того, что оно пролежало на морском дне несколько дней. Как будто море не смело его тронуть. Как будто всё, что пыталось к нему прикоснуться на дне, перестало существовать. Рукоять тёмная, и на ней — следы пальцев. Вдавленные, глубокие, отпечатанные в металле с такой силой, что я видел каждую линию, каждый завиток, как будто рукоять была из воска, а рука, которая её сжимала, — из стали. Аристарх держал этот меч, когда падал в воду вместе с тушей Глоттифага. Держал на глубине, в темноте, в холоде, в давлении, которое должно было раздавить его как жестянку. Держал, пока мог. И отпустил.

Воздушник опустил капсулу на металлический поддон, и звук, с которым сфера коснулась металла, прошёл через палубу вибрацией, которую я почувствовал в коленях. Маг стоял, покачиваясь, руки висели плетьми, и кто-то из экипажа уже нёс ему воду и полотенце.

— Держу, — сказал он сквозь зубы, хотя его руки уже опустились, Эхо работало само, по инерции, как маховик, который раскрутили и отпустили. — Но долго не смогу. Ему нужен стационарный контур. Или контейнер без органики. Никакого дерева, кожи, верёвок, ткани. Только металл и воздух. Если кто-нибудь подойдёт ближе, чем на полметра, и протянет руку, я не успею его остановить. Понятно?

Понятно. Три пальца Гришина на дне — достаточно наглядное объяснение.

Злата стояла рядом. Я почувствовал её присутствие раньше, чем увидел — запах больничного антисептика, который до сих пор не выветрился из её волос, смешанный с морской солью и потом, и что-то ещё, сладковатое, детское, как будто она грызла карамельку и бросила на полпути. Она смотрела на меч. Слёзы текли по щекам, и она их не вытирала, единственная здоровая рука была сжата в кулак так, что побелели костяшки, и я видел, как дрожат мышцы предплечья, как пульс бьётся на запястье, быстрый, рваный, как у человека, который бежал и внезапно остановился.

— Он бросил меч, — сказала она. Тихо, хрипло, голосом, который сел от трёх дней крика и слёз и сейчас звучал, как у старухи, хотя ей было двадцать с небольшим. — Он просто бросил меч и ушёл. Он жив, Дориан. Он бросил свой меч и ушёл куда-то, и он жив.

Ольга подошла молча. Взяла Злату за здоровую руку. Разжала ей пальцы, один за другим, медленно, осторожно, как разжимают пальцы ребёнку, который схватился за игрушку и не может отпустить. И держала. Злата всхлипнула, один раз, коротко, и уткнулась лбом в плечо Ольге, и Ольга стояла, прямая, как колонна, и гладила её по волосам загипсованной рукой, неуклюже, гипсом по макушке, и было в этом что-то настолько человеческое, настолько далёкое от титулов, родов и рангов, что я отвернулся к морю и стоял так, пока горло не перестало сжиматься.

Милена подошла ближе, придерживая бок, и я видел, как она смотрит на клинок, не так, как Злата, не через слёзы и надежду, а так, как смотрит хирург на рентгеновский снимок. Глаза двигались: от рукояти к лезвию, от лезвия к следам пальцев, от следов к свечению, от свечения к поддону. Рассматривала очень долго, пытаясь понять, что же произошло. После не выдержала, приложила ладонь к губам и незаметно всхлипнула, сделаю вид, что просто глубже сглотнула.

— Живой человек отпускает рукоять, — начала она. Она сделала глубокий вздох, голос уже выровнен, как линия кардиограммы у здорового человека, и от этого спокойствия мне стало холодно на жаре. — Мёртвый — нет. Трупное окоченение фиксирует хватку. Если бы он умер, держа меч, пальцы бы не разжались. Следы на рукояти чёткие, глубокие — он сжимал до последнего. И разжал. Сам. Живой.

Я посмотрел на неё — на сухие глаза, на поджатые губы, на руку, которая прижимала рёбра привычным, экономным движением. Потом на клинок — на пульсирующий свет, на отпечатки пальцев моего господина в металле, на поддон, от которого воздух дрожал, как над раскалённым асфальтом летом. Потом на море — серо-бирюзовое, бесконечное, равнодушное, которому не было дела ни до мечей, ни до отпечатков, ни до того, что где-то в этой толще воды или за линией горизонта один человек, который весил для меня больше, чем вся эта водная пустыня, был жив. Или не был. Или был, но так далеко, что разница между «жив» и «мёртв» измерялась не пульсом, а расстоянием.

Она была права. Мёртвая рука не отпускает. Живая — отпускает. Он отпустил меч, значит, был жив в момент, когда отпустил. Что было потом — течение, холод, глубина, темнота — я не знал. Никто не знал. Море молчало, и меч пульсировал на поддоне, как сердце, вырванное из груди и забывшее остановиться.

Тела нет. Туши нет. На дне — чистый песок. Клинок, который светится и жрёт всё живое при касании.

И пустой гроб, который поедет в столицу.

Злата снова посмотрела на меня. Одного взгляда хватило — сухого, но с той трещиной паники, которую она прятала все время. Она ничего не сказала. Ей не нужно было. Я и так знал, что делать.

Я достал телефон. Экран бликовал на солнце, и пришлось прикрыть его ладонью, и в этом маленьком куполе тени между моей ладонью и экраном я увидел отражение собственного лица — осунувшегося, с синяками под глазами, с трёхдневной щетиной, которую я даже не заметил. Человек на экране выглядел на десять лет старше, чем тот, который садился в самолёт в Краснодар меньше недели назад. Меньше недели. Мне казалось — месяц. Год.

Разлом закрылся — впервые в истории Империи. Туша девятки исчезла. Клинок лежал на чистом дне и светился. Тела нет. Больше двухсот человек в поместье клянутся, что он жив. Три его жены в этом уверены. И я, кажется, тоже, хотя у меня на это нет ни единого рационального основания, и отец спросит «откуда ты это знаешь?», и я отвечу «ниоткуда», и он помолчит, и в этом молчании будет всё, что он думает о людях, которые верят в ощущения вместо фактов.

Пусть думает. Меч пульсирует. Двести человек чувствуют связь. Три женщины стоят на палубе катера посреди открытого моря и не плачут — ждут. И я стою рядом с ними, и колено ноет, и рубашка пахнет чужой химией, и пустой гроб поедет в столицу вместо моего господина.

«Господин Аристарх. Где бы вы ни были — мы вас ждём, мы вас ищем. И мне очень хотелось бы, чтобы вам было неловко, когда вы об этом узнаете. Потому что гроб пустой. И я стою на палубе в чужой рубашке. И ваша жена Злата плачет в плечо вашей жене Ольге. И ваша жена Милена только что подсчитала вероятность вашего выживания и не произнесла цифру вслух, что означает, что цифра ей не понравилась, но она всё равно верит. Надеюсь, вам хватит совести вернуться.»

Я набрал номер.

Глава 5

Отец ответил на втором гудке.

— Слушаю.

— Клинок поднят, — сказал я.

Ветер бил в микрофон, и я развернулся к надстройке, прикрывая телефон плечом. Отсюда поддон был виден целиком: металлический лист, на нём — сфера спрессованного воздуха, мутная, как стекло с пузырьками, и внутри неё меч, светящийся медленным бело-синим пульсом. Раз в полторы секунды свет прокатывался от рукояти к острию и гас. Я держал поддон в поле зрения, пока говорил.

Воздушник стоял в двух метрах от поддона. Руки висели вдоль тела, по лицу тёк пот. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул: ещё держит.

— Дальше, — сказал отец.

— Три факта. Первый: клинок уничтожает органику при контакте. Водолаз Гришин потерял три пальца до третьей фаланги, мгновенно, без крови. Ткань не повреждена — её нет. Второй: удержание держится на живом маге воздуха. Он даёт себе несколько часов. Дальше нужна смена или стационарный контур. Третий: тела нет. Дно в точке погружения чистое. Туши Глоттифага тоже нет.

Пауза. Я считал. Три секунды.

— Повтори про дно.

— Ил, камни, рельеф. Никаких останков. Вокруг клинка — круг чистого песка, гладкий, без ила. Группа описывает его как выжженный.

Ещё две секунды.

На том конце зашуршала бумага. Я ждал распоряжения, поглядывая на воздушника.

— Что тебе нужно, — сказал он. Не вопрос. Перечень.

— Два пункта. Свежий маг воздуха на причал, с расчётом прийти раньше, чем у этого кончится ресурс. И принятое место. Стационарный артефакт удержания, изолированная ниша, неорганический поддон. Ни дерева, ни кожи, ни верёвок, ни ткани. Только металл и воздух.

— Канцелярия в Краснодаре. Хранилище на Северной, это их профильный объект. — Пауза, шорох, короткий чужой голос на его стороне. — Воздушник будет на причале. Скажу, чтобы вышел с запасом.

— На каком спуске его искать? Мы ещё в море.

Отец хмыкнул. Этот короткий звук я знал: уточнение пришлось к месту. Хвалить за него он, разумеется, не собирался.

— Восточный служебный спуск. Через пятьдесят минут. Хранилище примет.

— Принято.

За спиной скрипнула палуба.

Скрип был короткий, осторожный и на четверть шага ближе к поддону, чем следовало. Из-за моего плеча к поддону шагнула Злата.

Я развернулся, всё ещё держа телефон у уха, и поймал Злату за свободное предплечье.

Не за гипс. Гипс на левой, и я знал это с точностью до того, где кончается край и начинается ткань перевязи. Правое предплечье, чуть выше запястья, там, где рукав чужой куртки был закатан в два оборота. Она дёрнулась, но не сильно, скорее по привычке дёргаться, когда её держат.

— Я не собиралась трогать, — сказала она.

— Вы собирались стоять ближе. — Я отвёл её на два шага назад, к перилам. — Между «стоять ближе» и «трогать» лежит ваш собственный шаг, а вы сегодня не в той форме, чтобы гарантировать каждый свой шаг.

— Дориан…

— Одну секунду. — В телефон: — Я здесь. Продолжаю.

— Злата рядом? — спросил отец.

— Рядом.

— Передай, что если она ещё раз позвонит мне ночью с требованием отправить флот, я отправлю флот. За ней.

— Передам не буквально.

— Передай буквально.

Он отключился. Я опустил телефон и обнаружил, что Злата смотрит не на меня и не на телефон. Она смотрела на сферу. На тот медленный бело-синий пульс, который шёл от рукояти к острию, гас и начинался снова, без сбоя, без паузы, как будто под водой у него было время выучить ритм наизусть.

— Что он сказал? — спросила она.

— Что через пятьдесят минут нас встретит свежий воздушник на восточном служебном спуске, и что хранилище Канцелярии на Северной примет клинок на стационарное удержание.

Она повернула голову.

— Примет?

— Да.

— То есть мы его отдадим.

— Мы его оставим под непрерывной защитой в месте, адрес которого будет знать каждый из нас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.