Эхо 13 Род, Которого Нет. Дориан и жёны. Том 6.1

— Ольга Кирилловна описывает его как натянутую верёвку. Утверждает, что обрыв она бы почувствовала.

— Ольга Кирилловна — первый ранг. С уважением к ней, но интерпретация сигнала на таком расстоянии — задача для двенадцатого.

Он был прав. Вероятно. Технически. Статистически. Но три из трёх — это три из трёх.

— Я организую погружение, — сказал я. — Группу для обследования дна. Координаты места гибели Глоттифага зафиксированы. Глубину не знаем, нужны маги воды, оборудование для глубоководной разведки, водолазный комплекс.

— Уже распорядился. Группа будет завтра к полудню. — Пауза. — Дориан.

— Да.

— Разлом?

— Исчез. После ликвидации последних тварей купол схлопнулся, разлом закрылся. Бортовые маги и капитан корабля участвовали в зачистке. По предварительной оценке, красная луна была побочным эффектом аномального разлома, а Глоттифаг — его якорем. Убили якорь, разлом потерял опору.

— Хорошо. — Снова пауза. Длиннее. Шесть секунд. — Есть проблема.

— Слушаю.

— Новости. Информация просочилась. Кто-то из экипажа, кто-то из порта, кто-то из больницы. Два канала уже передают: глава Тринадцатого рода погиб при попытке эвакуации на корабле графа Кирсанова. Формулировки... неприятные.

— Какие?

— «Барон Романов бежал из Краснодара на частном судне и погиб в море». Один канал использует слово «дезертир». Другой — «трус, пытавшийся спасти свою шкуру за счёт места на корабле».

Тишина.

Моя тишина. Та, в которой внутри что-то сжимается плотно, компактно, как пружина, и замирает, дожидаясь момента. Дезертир. Трус. Человек, который побежал по отростку девятки с мечом в руке, нашёл ядро за три секунды, вонзил клинок и держал, пока тварь не сдохла. Который не отпустил рукоять, даже когда туша потащила его на дно. Который спас корабль, город и несколько тысяч жизней ценой собственной.

Трус. Это слово они выбрали для него.

— Я выровняю репутацию рода, — сказал отец. — Официальное заявление Канцелярии выйдет сегодня к вечеру. Аристарх Николаевич Романов, глава Тринадцатого рода, ликвидировал аномальный разлом и морского монстра девятого ранга в одиночном бою. Посмертно ему будет присвоен титул графа и звание Героя Империи.

Посмертно.

— Отец.

— Да.

— Жёны говорят, что он жив.

— Я слышал. — Голос мягче на полтона. Не тепло — отец не умеет в тепло по телефону, но мягче. — Дориан, послушай. Я хочу, чтобы он был жив. Поверь мне, я хочу. Этот мальчишка... — Пауза. Три секунды. — Он ушёл на дно вместе с тушей морского монстра. Без снаряжения, без воздуха, с мечом в руке. Мы не знаем, какая там глубина. Может быть пятьдесят метров. Может быть пятьсот. Чёрное море, оно чёрное не просто так. Даже седьмой ранг Силы не спасёт от удушья.

— Седьмой ранг Силы, — сказал я. — Его тело выдерживает нагрузки, которые убили бы любого другого. Если течение вынесло его...

— Если. — Он подчеркнул это слово, как подчёркивают итоговую строку в докладе. — Седьмой ранг укрепляет мышцы и кости, но лёгкие остаются лёгкими. Мне нужны факты. Группа погружения даст ответ. До тех пор — посмертный титул, Герой Империи, официальное заявление, траурная церемония. Всё по протоколу.

— Траурная церемония.

— В столице. Жёны должны присутствовать. Ты — тоже. Формально ты представляешь род до назначения нового главы, или до... — пауза, — ...до его возвращения, если жёны правы.

«Если жёны правы.» Отец оставил щель. Маленькую, узкую, шириной в одно «если». Достаточную, чтобы я понял: он хочет ошибиться.

— Когда?

— Через неделю. Дождись результатов погружения. Потом — в столицу. Я пришлю транспорт.

— Понял.

— Дориан. — Другой тон. Ниже. Тише. Тон, который отец использовал раз в год, может реже, когда звонил не как Император, а как человек. — Ты в порядке?

— Рёбра. Колено. Источник. Но все восстановится.

— Я не про рёбра.

Пауза. Моя.

— Работаю, — сказал я.

— Работай. — Он отключился.

Чай остыл окончательно.

Я сидел за столом, в номере, который стоил больше, чем месячная зарплата половины этого отеля, и который был оплачен на неделю вперёд как часть свадебного подарка. Свадебный подарок. Курорт. Совсем недавно Аристарх жаловался, что сырую рыбу есть не станет, а суши — это другое, и что отель может подавать ему завтрак до десяти, потому что гений не может функционировать без кофе.

Как будто прошла целая жизнь.

Меня тоже хотели забрать в больницу. Врач, женщина лет пятидесяти с рангом «не спорьте со мной, молодой человек», осмотрела колено, рёбра, послушала дыхание и сказала, что я должен лечь немедленно. Я ответил, что лягу, когда закончу. Она спросила, когда я закончу. Я ответил, что сообщу дополнительно. Она посмотрела на меня с тем выражением, с которым медицинские работники смотрят на пациентов, решивших умереть от упрямства, а не от травм, и ушла, оставив мне бандаж, обезболивающее и визитку.

Бандаж я надел. Обезболивающее выпил. Визитку положил в карман.

Рёбра — трещина, подтвердилось. Колено — ушиб, разрыв связок, мелкий, восстановится за три-четыре дня на моём ранге. Источник — формально шестой, реально доступно на четвёрку, каналы обожжены, прогноз восстановления — от двух недель до месяца. Шестой ранг давал запас прочности, которого хватило бы на двоих обычных людей, и прямо сейчас этот запас работал на износ, латая то, что я за последние сутки ухитрился сломать.

За окном кричали чайки. Солнце поднималось. Краснодар просыпался, как человек после обморока, — медленно, с головной болью и без понимания, что произошло.

Разлом исчез. Этот факт занимал в моей голове отдельную полку, рядом с фактами вроде «Аристарх пропал» и «жёны утверждают, что он жив», и я возвращался к нему снова и снова, потому что он не укладывался ни в одну модель, которую я знал.

Разломы не исчезают. Разломы — это постоянные структуры, пробои в реальности, которые существуют десятилетиями, веками. Их нельзя закрыть. Можно контролировать, сдерживать, выставлять гарнизоны и периметры, но закрыть — нет. Это аксиома, которую преподают на первом курсе любой военной академии Империи, и которую я выучил в двенадцать лет, когда отец впервые взял меня к разлому на учебную экскурсию.

Этот разлом закрылся. Купол схлопнулся в течение часа после гибели Глоттифага и ликвидации последних тварей. Бортовые маги, капитан корабля и остатки боевого экипажа добили тех, кто ещё шевелился на воде и в прибрежной зоне, и разлом просто... закрылся. Как дверь, которую придерживали, и за которой больше никто не стоял.

Глоттифаг был якорем. Это единственное объяснение, которое имело смысл. Красная луна, купол, блокировка порталов, миграция монстров — всё было побочным эффектом аномалии, которую тварь девятого ранга удерживала своим присутствием. Убили тварь — убили аномалию. Аристарх, сам того не зная, решил проблему, с которой не справилась бы дивизия.

И получил репутацию трусливого дезертира за это.

Я отошёл от окна. Сел обратно. Налил третью чашку, на этот раз из термоса, который горничная оставила вместе с подносом. Горячий, крепкий, с тем терпким послевкусием, которое бывает у чая, заваренного правильно. Маленькая победа в день, где больших побед не предвиделось.

Телефон на столе завибрировал. Экраном вниз, но вибрация передавалась через столешницу, короткая, злая, настойчивая. Новостной канал. Я перевернул телефон.

Заголовок: «ТРАГЕДИЯ У БЕРЕГОВ КРАСНОДАРА: ГЛАВА 13-ГО РОДА ПОГИБ ПРИ ПОПЫТКЕ ЭВАКУАЦИИ».

Подзаголовок: «По данным источников, барон Романов находился на борту частного судна графа Кирсанова, покинувшего порт до объявления общей эвакуации».

Барон. Они ещё не знали про графа.

Я пролистал. Второй канал: «КРАСНАЯ ЛУНА НАД КРАСНОДАРОМ: АНОМАЛИЯ ЛИКВИДИРОВАНА, ГЛАВА ТРИНАДЦАТОГО РОДА — В ЧИСЛЕ ЖЕРТВ». Третий: «КТО СПАС ГОРОД? ЭКИПАЖ КОРАБЛЯ КИРСАНОВА УНИЧТОЖИЛ МОНСТРА 9-ГО РАНГА, ГЛАВА РОМАНОВЫХ ПОГИБ В ПРОЦЕССЕ». Четвёртый, самый мерзкий: «ТРИНАДЦАТЫЙ РОД ОСТАЛСЯ БЕЗ ГЛАВЫ: ТРУС ИЛИ ГЕРОЙ?»

Четвёртый канал. Я запомнил название. Запомнил редактора. Запомнил формулировку. Для будущего использования.

Официальное заявление Канцелярии выйдет к вечеру. Отец сказал — к вечеру. Значит к вечеру формулировка будет другой: «Герой Империи», «граф», «в одиночном бою ликвидировал аномалию». Но между сейчас и вечером лежало несколько часов, в течение которых слово «трус» будет висеть в эфире, пропитываться в головы людей, въедаться в память, как кислота плетевика в ткань рубашки. Можно смыть. След останется.

Я отложил телефон. Экраном вниз.

Допил чай. Встал, прошёлся по номеру — от стола к окну, от окна к двери, от двери обратно. Шесть шагов в одну сторону, шесть в другую. Колено позволяло ходить, пока я не торопился. Голова требовала движения. Тело требовало покоя. Компромисс выглядел как мерное шатание по люксу стоимостью в чью-то годовую зарплату.

Нужно было сделать несколько вещей.

Группа погружения — завтра к полудню, отец уже распорядился. Координаты места гибели Глоттифага зафиксированы. Глубину не знаем, это выяснит группа. Задача: найти тушу, найти меч, найти тело. Или не найти тело. Второй вариант был бы лучшей новостью за сутки — тела людей седьмого ранга не растворяются в морской воде за двенадцать часов. Если его там нет, значит, его оттуда унесло. Течением, чудом, чем угодно.

Транспорт в столицу — через неделю. Может раньше, если погружение даст ответ.

И разговор с жёнами. Самый важный.

Про Аристарха они знали больше моего, и спорить с тремя женщинами, которые чувствовали своего мужа через ритуальные каналы, было занятием, лишённым тактического смысла. Про траурную церемонию — другое дело. Посмертный титул графа. Звание Героя Империи. Церемония прощания в столице через неделю. И они, как вдовы, должны присутствовать.

Вдовы.

Я остановился у окна. Мысленно представил, как произношу это слово в палате, где Злата грызёт булочку тёти Марины, каким-то чудом доставленную из поместья за два часа, Милена читает финансовые отчёты рода с зафиксированными рёбрами, а Ольга тихо сидит у окна и смотрит в сторону моря с тем терпеливым упрямством, от которого мне иногда хотелось снять перед ней шляпу.

«Траурная церемония. Посмертный титул. Вы — вдовы.»

Злата перевернёт койку. Милена посмотрит на меня так, что я пожалею, что вообще открыл рот. Ольга ничего не скажет, и от этого будет хуже всего.

«Господин Аристарх. Я серьёзно подумываю о том, чтобы вы оказались живы. Из чистого инстинкта самосохранения. Мне предстоит сообщить трём вашим жёнам, что Империя проводит по вам похороны, и я предпочёл бы встретиться с ещё одним Глоттифагом.»

За дверью номера послышались шаги. Быстрые, лёгкие, с тем характерным стуком каблуков, который я узнавал через три стены и два этажа.

Злата.

Дверь распахнулась без стука. Красные волосы, больничный халат поверх пижамы, тапочки не по размеру, загипсованная левая рука прижата к животу, глаза — два пожара.

— Ты видел?! — Голос сорванный, хриплый, но громкость компенсировала всё. — Ты видел, что они пишут?! Трус?! Мой муж — ТРУС?! Он этой... этой... с зубами... один... в РОЖУ! И трус?!

— Вас выписали? — спросил я, уже зная ответ.

— А кто мне будет перечить? — Злата посмотрела на меня, как на человека, задавшего глупейший вопрос в истории глупых вопросов. — Целители и простолюдины в скорой, Дориан. Простолюдины. А я — дочь Императора. У Милены подлатали Эхо за полчаса, Ольге дали тоник, и мы поехали. Кто откажется подвезти дочку Императора с подругами, а?

Я мысленно стукнул себя по лбу. Злата. Всегда — Злата. Сломанная рука, выгоревший источник, шесть часов после комы, и она уже строит медперсонал больницы, организует транспорт и врывается в номера с новостями. Мелкая. Дочь своего отца до последней хромосомы.

За ней в дверном проёме появилась Милена. Спокойная, бледная, в инвалидном кресле, которое толкала медсестра с выражением человека, проигравшего все споры за утро. Милена держала в руке планшет. На экране — тот самый четвёртый канал.

За Миленой, тихо, как всегда, вошла Ольга. Левой рукой придерживалась за косяк. Бледная до синевы, под глазами тени, но на ногах. Стояла. Молчала. Смотрела на меня, и в её взгляде было то самое, что пугало больше крика: спокойная, абсолютная уверенность. Она знала, что Аристарх жив. Знала так, как знают, что земля под ногами твёрдая. Без доказательств. Без аргументов. Просто знала.

— Дориан, — сказала Милена ровно. — Мне нужен список. Владельцы каналов, редакторы, источники утечки. К вечеру.

— Уже составляю.

— Хорошо. — Она посмотрела на Злату, которая продолжала перечислять анатомические особенности журналистов четвёртого канала на языке, непригодном для императорской семьи. — Дориан, чай есть?

— Остыл.

— Закажи горячий.

Я встал. Колено скрипнуло. Рёбра укусили. Привычка победила.

«Три жены моего господина. Злата горит, Милена считает, Ольга молчит. Аристарх где-то далеко, живой, мёртвый, неизвестно. Империя хоронит его как труса. Отец присваивает ему титул графа. Я стою посередине, в бандаже и с чайником.»

«Нормальный вторник у Романовых, в общем-то.»

Я пошёл заказывать чай. На четверых. С булочками, если найдутся. Злата скорее всего уже проголодалась, а голодная Злата — это стихийное бедствие, которое этот отель может не пережить.

Глава 4

Ветер ударил в лицо, стоило выйти на палубу, он был солёный, тёплый, с привкусом водорослей и чего-то машинного, от чего першило в горле и хотелось сплюнуть. Глаза слезились мгновенно, как будто кто-то ткнул в них иголкой, и я моргнул, стискивая зубы, пережидая, пока мир перестанет плыть и расплываться. Солнце стояло высоко, белое, злое, и палуба под ногами была горячей даже через подошвы ботинок, я чувствовал это тепло подушечками пальцев, и оно казалось неуместным, издевательским, как будто погода не получила уведомление о том, что сегодня мы ищем на дне тело человека, который значил для меня больше, чем половина людей, которых я знал за всю свою жизнь.

Вокруг — открытое море, берега не видно. Только линия горизонта, ровная, пустая, равнодушная, и небо над ней такое синее, такое яркое, что от него ломило глаза и хотелось зажмуриться. Координаты места гибели Глоттифага, точка посреди ничего, где вода выглядела точно так же, как в любом другом месте моря, — бирюзовая, мирная, с мелкой рябью от ветра, и ничто не говорило о том, что здесь несколько дней назад умер монстр, от которого бежал целый корабль и город.

Катер Канцелярии стоял на якоре, покачиваясь на мелкой волне, и это покачивание отдавалось в моём колене тупой ноющей болью при каждом крене — привычная, как зубная, которую перетерпел столько раз, что научился дышать сквозь неё, не морщась. К борту катера была пришвартована платформа с лебёдкой, на которой громоздился батискаф, тяжёлый, бронированный, похожий на бочку с иллюминаторами, кривую, облезлую, с потёками ржавчины на сварных швах. Второй катер поддержки стоял в стороне, метрах в пятидесяти, и оттуда доносился запах кофе, от которого у меня сводило желудок, потому что я не ел с утра и не собирался, пока всё не закончится. Запах от генератора лебёдки шёл густой, масляный, перебивавший и соль, и водоросли, и кофе, и я дышал им, как дышат чем-то неприятным, но честным — этот запах означал работу, а работа означала движение. На платформе рядом с батискафом готовились маги.

Пятеро. Три водника, два воздушника. Водники формировали пузыри — сферические оболочки спрессованного Эхо, внутри которых воздух удерживался, как в стеклянной банке, и каждый пузырь, рождаясь между ладоней мага, издавал тихий щелчок, как будто кто-то хлопал в ладоши под водой. Я наблюдал за процессом, прислонившись к борту, и вибрация Эхо покалывала кожу предплечий даже на расстоянии. Воздушники наполняли пузыри, закачивая смесь, рассчитанную на несколько часов автономного дыхания, и их руки двигались плавно, уверенно, с той профессиональной обыденностью, которая отличает людей, делавших это много раз. Старший водник — крупный, с бритой головой, коричневой от загара, с лицом, на котором шрамы и ожоги делили территорию поровну, работал быстрее остальных, и его пузыри выходили ровнее, прозрачнее, как будто у него вместо Эхо в руках был хирургический инструмент. Погружение на дно для мага воды высокого ранга — рутина. Как для строителя — забить гвоздь. Как для хирурга — надрез. Для меня — ожидание, которое жгло рёбра сильнее трещины, и которое нельзя было ускорить ни приказом, ни деньгами, ни властью.

Я стоял у борта, руки за спиной, спина прямая. Ветер трепал рубашку — новую, белую, из гостиничного магазина, жёсткую, непривычную, пахнущую чужой химией вместо привычного крахмала, который тётя Марина добавляла при стирке, и от этого запаха мне стало тоскливо, по-глупому, по-детски, как будто чужая рубашка была доказательством того, что всё пошло не так и поместье, и тётя Марина, и запах крахмала, и утренние доклады, и спящий господин с мечом на тумбочке, всё это осталось в другой жизни, до красной луны. Колено ныло тупо, привычно, как старый знакомый, который заходит без приглашения и не уходит. Я перенёс вес на другую ногу и продолжал стоять.

— Дориан.

Тихо. Так, чтобы никто из магов не услышал.

Злата стояла справа, в двух шагах. Волосы собраны в хвост, лицо без косметики, загипсованная рука в перевязи. Одета в чужую куртку, великоватую, с чьего-то плеча. Глаза — те же два пожара, только тише, глубже, как угли, которые прогорели, но не остыли.

— Может, всё-таки...

— Нет.

— Я могу спуститься с ними. Мой ранг...

— Твой ранг — четвёртый, с обожжённым источником, который работает на два с половиной. — Я говорил тихо, глядя на море, чтобы со стороны это выглядело как разговор о погоде. — С одной рабочей рукой. После комы, из которой ты вышла недавно. На глубине, которую мы даже не знаем. Нет.

— Дориан, он мой муж.

— И мой господин. И муж моей сестры. Он — моя семья. — Последнее слово вышло само, без разрешения, и я его не стал забирать обратно. — Ты останешься здесь.

Ольга подошла сзади. Я её не слышал, она двигалась тихо даже без тренировки, как будто воздух расступался, не желая ей мешать.

— Злата, — голос ровный, мягкий, с той спокойной властью, которая появилась у неё за последние дни. — Мы это уже обсуждали. Все трое. Все хотим спуститься. Все понимаем, что наши ранги на такой глубине — обуза, а не помощь. Пусть работают те, кто умеет.

— А вдруг они что-то пропустят? — Злата повернулась к ней. — Мы бы почувствовали. Через каналы. Мы бы нашли то, что они не заметят. Мы — другие, мы отличаемся от них. Нам доступно то, что они не видят и не чувствуют. Это наше преимущество, я хочу его использовать. Зачем еще эта связь нужна, если в случае опасности и необходимости, она не может ничем помочь?

Ольга помолчала. Посмотрела на батискаф, на магов, на море.

— Если они ничего не найдут внизу, мы спустимся на батискафе. С защитными артефактами. Вместе. Эта связь дала то, что у нас есть сейчас, надежду, что все не оконченно, и то, что сейчас происходит, заслуга именно её. — Она посмотрела на меня. — Дориан, ведь так? Если они ничего не найдут, мы перепроверим их?

— Если первое погружение будет пустым, то договоримся. — Я кивнул. — Но сначала пусть работают профессионалы. Я настаиваю.

Злата выдохнула. Шумно, рвано, как человек, который проиграл спор и знает это, но ещё не готов признать.

— Хорошо. — Она скрестила здоровую руку на груди. — Хорошо, — повторила уже более спокойно, не обречено, больше выжидающе, будто говоря, "я не отсыпаю от задуманного, просто жду свое время."

Милена стояла чуть поодаль, у борта, прижав руку к зафиксированным рёбрам. Она не участвовала в разговоре. Смотрела на воду, и её зрачки двигались, не останавливаясь, такое ощущение, что она измерила площадь, периметр, объем и плотность того участка воды, куда должны были погрузится. Я видел это по её глазам — они двигались, как у человека, читающего невидимый текст, строчка за строчкой, абзац за абзацем. Она стояла так уже довольно давно, застыв, слово в трансе. Я её понимал.

Маги закончили подготовку. Старший, тот который был с бритой головой, подошёл ко мне.

— Мы готовы. Спускаемся тройкой: я и двое в пузырях. Батискаф идёт следом, на лебёдке, с оборудованием для подъёма. Координаты совпадают с вашими данными. Глубину определим по ходу, эхолот показывает дно, но рельеф неровный, может быть перепад. Ищем тушу монстра. Артефактный клинок. — Пауза. — Тело.

— Или отсутствие тела, — поправил я.

Он посмотрел на меня. Кивнул. Профессионал, который понял, что второй вариант для меня предпочтительнее, хотя, скорее всего, готовился именно к первому, но решили не спорить. Надежда, она всегда оставалась последней.

Они ушли под воду. Тройка — старший впереди, двое в пузырях по бокам, как и было задумано, погрузилась с кормы катера, и поверхность сомкнулась за ними гладко, без всплеска, как будто море приняло их и закрыло рот. Батискаф пошёл следом, на тросе, медленно, с гудением лебёдки, которое стояло в тишине над водой, как звук часов в пустой комнате.

Ожидание.

Худшая часть любой операции. Хуже боя, хуже ран, хуже плохих новостей. Бездействие. Бой легче вести, руки знают, что делать, ноги знают, куда идти, и даже если всё летит к чёрту, ты хотя бы занят. Раны можно лечить, боль конкретна, у неё есть адрес и степень. Плохие новости можно обработать, разложить по полкам, отделить факт от эмоции, составить план. Ожидание нельзя покрыть ничем. Оно просто стоит и смотрит на тебя, и ты смотришь на него, и время между вами густеет, как мёд на холоде, и солнце жарит макушку, и пот ползёт по позвоночнику между лопаток, щекотно, неприятно, и хочется почесать, но ты стоишь, руки за спиной, спина прямая, и не чешешь, потому что на тебя смотрят три женщины, которые ждут, и им хуже, чем тебе, и им нужен человек, который вселяет в них уверенность и непоколебимость, является их твердыней, без человеческих смешных случайностей или необходимостей, как почесаться.

Злата мерила шаги по палубе. Туда-обратно, туда-обратно, загипсованная рука покачивалась в перевязи в такт шагам, и подошвы её кроссовок скрипели по горячему настилу с монотонностью метронома. Шесть шагов в одну сторону, разворот, шесть в другую. Я считал машинально, как считаю всё — секунды, шаги, удары сердца. За двенадцать минут она сделала семьдесят два цикла. Восемьсот шестьдесят четыре шага. Ни разу не сбилась с ритма, ни разу не остановилась посмотреть на воду. Она не ждала — она заполняла голову упражнениями. Давала работу всем органам чувств, слух, зрение, ощущения, лишь вкус и запах оставались неизменными. Перемалывала тревогу движением, вбивала её в палубу подошвами, и палуба терпела, успокаивала, являясь неизменностью.

Ольга стояла у борта, обеими руками вцепившись в перила так, что её пальцы и ладони выглядели кукольными, искусственными. Ветер трепал ей волосы, закидывал пряди на лицо, и она не убирала их, глаза смотрели в одну точку, туда, где ушёл под воду батискаф, и всё остальное для неё перестало существовать. Я видел, как она дышит: медленно, размеренно, с той осознанной дисциплиной, которую люди применяют, когда знают, что если отпустить контроль, то выдох превратится в крик. Плечи напряжены. Спина прямая. Королевская осанка, которая сейчас была не осанкой, а каркасом, удерживающим её от того, чтобы перегнуться через борт и прыгнуть следом за батискафом. Лишь ресницы двигались вверх и вниз.

Милена стояла у противоположного борта, закрыв глаза, рука на рёбрах. Она стояла неподвижно, и только губы еле заметно шевелились, шептала. Я видел это движение раньше: она так обрабатывала данные, выстраивала цепочки, перебирала варианты. Скорее всего привычка, вбитая во время службы в дружине. Бойцовская подготовка никуда не исчезала. Она давала о себе знать в моменты опасности, и это придавало ей дополнительного контроля и силы духа.

Я стоял. Считал секунды про себя. Привычка, которую мне привили в четырнадцать лет, на первой стажировке в приёмной отца, когда он посадил меня на стул у двери и сказал: «Сиди. Молчи. Считай. Если научишься ждать — научишься всему остальному.» Мне тогда хотелось встать, уйти, хлопнуть дверью. Сейчас — тоже. Разница в том, что в четырнадцать я мог позволить себе нетерпение, а сейчас от моего спокойствия зависело спокойствие трёх женщин, экипажа, оператора лебёдки и мага-воздушника, который курил у борта, стряхивая пепел в воду, и делал вид, что не подслушивает и не следит за нами.