(Dragon age) Резонанс: Ведьма и Волк

Солас остановился у первого попавшегося судна, где какой-то мужик в промасленной куртке проверял узлы. Спросил коротко, без предисловий. Тот только рукой махнул — мол, иди дальше, не до вас.

Так повторялось несколько раз. Кто-то отказывался сразу, кто-то мерил их взглядом, задерживаясь на ушах Соласа, и говорил «нет» с заметной брезгливостью. Один, молодой, с обветренным лицом, даже хмыкнул:

— С эльфом не поплыву. Ещё накличет чего.

Вика сжала зубы, но промолчала. Солас не изменился в лице, только развернулся и пошёл дальше, не удостоив его ответом.

Они нашли нужный корабль у третьего причала. Небольшая двухмачтовая каракка, с надраенной медью на корме и свежей краской на бортах. По сходням сновали грузчики, таская ящики с чем-то тяжёлым, пахнущим специями и ещё чем-то пряным. На мостике стоял капитан. Коренастый, с седой бородой, заплетённой в косицу, и глазами, которые смотрели цепко, оценивающе.

Солас подошёл первым.

— Нам нужно в Вал Руайо.

Капитан окинул его взглядом, потом перевёл на Вику. Задержался на её одежде, на лице, на волосах. Сплюнул за борт.

— Есть места. Отплываем сегодня. — Он почесал бороду и его лицо расплылось в ухмылке, которая девушке совсем не понравилась. — С тебя, эльф, десять серебряных. А с девчонки, шесть.

Вика перевела взгляд на Соласа.

Мужчина стоял неподвижно. Лицо его оставалось спокойным, только взгляд стал тяжелее, острее. Он посмотрел на капитана сверху вниз так, как смотрят на вещь, которая не заслуживает ни гнева, ни даже презрения. Спокойно отсчитал монеты.

Внутри нее начинало всё закипать. Чувствовала, как тяжелеют кулаки, как напрягаются плечи. Она вспомнила тех мужиков в деревня. Официантку, которая прошипела оскорбление, думая, что никто не поймёт. Все этих моряков, отказывающих им. А теперь этот капитан, назначающий разную цену за одну и ту же дорогу. Хотелось сказать, что это неправильно. О том, что нельзя смотреть на человека и измерять его стоимость по происхождению.

Так, держи себя в руках.

Сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

Здесь это норма. Грёбаный средневековый сеттинг и его предрассудки.

Она выдохнула. Медленно, сквозь зубы. Потом ещё раз. Пальцы разжались, плечи опустились. Посмотрела на капитана. Улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но он, кажется, не заметил разницы.

— Шесть, — сказала она, доставая монеты. Голос прозвучал ровно, даже спокойно.

Капитан забрал деньги и сунул в карман.

— Поднимайтесь. Место в кубрике, у трапа. Через час отходим.

На палубе пахло смолой и мокрым деревом. Матросы не обращали на них внимания, занятые своим делом. Кубрик, который им указали, оказался закутком под лестницей, где навалом лежали какие-то мешки и свёрнутые паруса. Места было ровно на двоих.

Вика скинула рюкзак. Он глухо ударился о доски, и она почувствовала, как внутри, под рёбрами, всё ещё пульсирует та глухая, тяжёлая волна.

Корабль отчалил через час. Девушка стояла у борта, смотрела, как берег медленно исчезает за горизонтом. Ветер трепал волосы, выбившиеся из пучка, солёные брызги оседали на губах. Первые полчаса было даже приятно. Ритмичный скрип снастей, мерное покачивание, крики чаек над головой — она почти расслабилась.

Потом началось.

Сначала это была просто лёгкая тяжесть в желудке. Через несколько минут к тяжести добавилась тошнота. Тупое, нарастающее давление под рёбрами, которое поднималось всё выше, сжимало горло, заставляло сглатывать чаще обычного. Она зажмурилась, вцепилась в поручни. Бесполезно.

Когда стало ясно, что терпеть больше нет сил, Вика развернулась, почти бегом бросилась к борту, едва не упав на влажных досках, и перегнулась через него.

Рвотный рефлекс вывернул желудок наизнанку. Тошнота была сильной, грубой, безжалостной. Девушка выплёвывала завтрак, чувствуя, как желчь обжигает горло, как слёзы выступают на глазах от напряжения. В ушах шумело, смешиваясь с плеском волн и глухим гулом в голове. Она висела на борту, вцепившись в дерево, и проклинала всё на свете.

— Эй, ты как? — донёсся голос сзади, перекрывая шум.

Она не обернулась. Решила, что это Солас. Кто ещё? Только он мог говорить таким ровным, спокойным тоном, пока её выворачивало наизнанку.

— Превосходно, — выдохнула она в воду, не разжимая зубов. — Просто мечта. Никогда так хорошо себя не чувствовала.

— Ага, я тоже так говорил, когда в первый раз вышел в море.

Вика медленно разжала пальцы, выпрямилась. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные пятна. Она повернулась.

Перед ней стоял парень. Совсем юный, лет шестнадцати от силы. Светлые, выгоревшие на солнце волосы торчали в разные стороны, как будто он забыл их причесать. Лицо веснушчатое, нос чуть приплюснут. Глаза ярко-зеленые, широко посаженные, смотрели прямо, без хитрости. Обычная парусиновая рубаха, подвязанная верёвкой, штаны до колен, босые ноги в мозолях. На поясе висел короткий нож в потёртых ножнах.

— Прости, — сказал он, и его щёки чуть порозовели. — Не хотел тебя обидеть. Просто подумал, может помощь нужна…

Он замолчал, будто не зная, как закончить.

— Помощь? — переспросила девушка, приваливаясь спиной к борту. Голова кружилась, но хотя бы не тошнило. Пока.

— Ну да, — парень шагнул ближе, протягивая руку. На его грязноватой ладони лежали несколько тёмно-зелёных листьев. — Мята. Первое время меня тоже укачивало, а капитан велел жевать. Говорит, помогает.

Вика смотрела на листья. Пахли они резко, знакомо. Взяла их, пальцы дрогнули, когда подушечки коснулись шершавой поверхности.

— Спасибо, — сказала она, и её голос стал мягче. — Извини за резкость. Мне правда плохо.

— Бывает, — парень улыбнулся, опираясь локтями о борт рядом с ней. — Меня Оливер зовут.

— Вика.

Он кивнул, принимая имя без лишних вопросов, и уставился на горизонт, где вода сливалась с небом в одной размытой, свинцово-серой линии. Вика сунула листья в рот, разжевала. Горечь желчи смешалась с мятной свежестью.

— Ты в Вал Руайо направляешься? — спросил Оливер, не глядя на неё.

— Да.

— А, — он понимающе кивнул, и в его голосе проскользнула та уверенность, которая бывает у тех, кто уже всё разложил по полочкам. — Ты, наверное, домой едешь. Дочь какого-нибудь зажиточного торговца.

Вика повернула голову, разглядывая его профиль. Парень смотрел вперёд, на воду, но она заметила, как напряглись его плечи, будто он ждал подтверждения.

— С чего ты взял? — спросила она.

Оливер пожал плечами. В его жесте не было ничего нарочного, простое, детское недоумение.

— Ну, кожа у тебя бледная, — он кивнул на её руки, которыми она сжимала поручни. — Щёки круглые, чистые. И руки… — он замялся, посмотрел на свои, шершавые, в застарелой грязи под ногтями. — Руки мягкие.

Вика опустила взгляд на свои ладони. Бледные, гладкие, без единой мозоли.

— А тебе сколько лет? — вдруг спросил Оливер.

— Двадцать шесть, — ответила она коротко.

Парень присвистнул.

— Молодо выглядишь. Сразу видно, что ты не пахала с утра до ночи. — Он помолчал, потом добавил, будто между делом: — А еще я эльфа видел с тобой. Слуга твой, да?

Внутри Вики что-то щёлкнуло. Как сухая ветка, которую долго гнули. Она чувствовала, как слабость от качки смешивается с глухой, подспудной злостью, которая тлела где-то под рёбрами с самого утра.

Она выпрямилась. Развернулась. Сделала шаг к Оливеру. Один короткий шаг и они оказались почти нос к носу.

— Во-первых, — голос у девушки был тихий, шипящий, как у змеи перед броском, — Солас не слуга. Он напарник. Ещё раз назовёшь его слугой, я тебе твой нож засуну в… — Она не договорила. Просто посмотрела ему в глаза, и Оливер понял.

— Ладно, ладно! — он выставил вперёд ладони. — Я не хотел. Просто… обычно у богатых…

— Во-вторых, — перебила Вика, не давая ему оправдаться — Я никакая не богачка. Я обычная девушка. Просто издалека. Там, где очень холодно и мало солнца.

Она махнула руку в сторону, туда, где, по её представлениям, должен был находиться её мир.

— Поэтому я так выгляжу. Не более.

Вика отошла к стоящей у борта бочке, подпрыгнула и уселась сверху. Море перед ней было серым, бесконечным, с белыми барашками волн. Чайки кружили над мачтами, пронзительно кричали.

Парень несколько секунд стоял, переминаясь с ноги на ногу. Потом несмело подошёл, встал рядом, не решаясь заговорить.

— А почему ты его защищаешь? Эльфа?

Вика вздохнула. Посмотрела на искренние, растерянные глаза парня, на его веснушки, на то, как он грызёт губу, пытаясь понять то, что не укладывалось в его простую картину мира.

— Там, откуда я родом, — начала она медленно, подбирая слова, — людям было всё равно, кто как выглядит. Не важно, какой у тебя цвет кожи, какая форма ушей, во что ты веришь или кого любишь.

Вика замолчала, глядя на воду, которая катилась за бортом, бесконечная, равнодушная.

— Моя мама однажды сказала мне, — продолжила она, и голос её стал тише. Пальцы нащупали край цепочки, скрытой под рубашкой. — Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе.

Оливер задумался.

— Я… — начал он и замолчал. Потом, собравшись с силами, выдохнул: — Я всю жизнь так жил. Думал, это нормально. Все так живут.

— Знаю, — сказала Вика.

Она оторвала кусочек мяты, положила в рот.

— Оказавшись вдали от дома, — продолжала девушка, — мне больно смотреть на всё это. На вражду. На то, как люди смотрят друг на друга с ненавистью только за то, что кто-то другой.

Она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Посмотрела на Оливера.

— Тебе было бы больно, если бы твоя мать была эльфийкой и с ней так обходились?

Оливер замер. Его лицо, обычно открытое и бесхитростное, вдруг стало серьёзным. Он смотрел куда-то вниз, на доски палубы, и его пальцы, лежавшие на поручне, сжались.

— Моя мать — человек, — сказал он, и голос его прозвучал глухо.

— А если бы нет? — Вика повернулась к нему. — Если бы у неё были острые уши и кожа темнее твоей. Ты бы хотел, чтобы с ней обращались так, как здесь обращаются с эльфами?

Оливер промолчал. Долго. Потом поднял голову и посмотрел на девушку. В его глазах читалась растерянность человека, который только что понял, что мир, оказывается, устроен не так просто, как он думал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я… не думал об этом.

Вика кивнула, устало улыбаясь. Жевала мяту, чувствуя, как свежесть растекается по языку, отгоняя остатки тошноты. Но сейчас к ней примешивалось ещё и пустота, которая остаётся, когда выпустишь наружу весь гнев, и не знаешь, чем его заменить.

— Поразмысли об этом на досуге.

Оливер ничего не ответил. Просто стоял рядом, смотрел на море и, кажется, впервые в жизни задумался о чём-то. Потом кивнул, будто принял для себя какое-то решение, и ушёл к корме, где его окликнул боцман.

***

Всё это время Солас стоял у мачты.

Он вышел, когда качка стала особенно сильной. Его шаги не производили шума — ботинки привыкли ступать бесшумно даже по скрипучим доскам. Знал, что Вика должна быть здесь, у борта, где воздух движется свободнее и легче пережить тошноту.

Эльф заметил её состояние ещё до того, как они поднялись на борт. То, как она сжала пальцы, когда он сказал «на корабле».

Он сделал было шаг вперёд, чтобы подойти. Но в этот момент из-за мачт вынырнул парень. Молодой, суетливый, с выгоревшими волосами и лицом, открытым как ладонь. Солас остановился. Отступил назад, туда, где тень от свёрнутых парусов ложилась гуще.

И стал наблюдать.

Парень предложил мяту. Простое, примитивное средство. Вика взяла. Разговор начался неуклюже, сбивчиво, и постепенно стал тем, чем не должен был стать для случайного попутчика.

Солас слушал. Скрестил руки на груди, прислонился спиной к мачте. Его лицо оставалось неподвижным, только взгляд стал тяжелее, глубже.

Он слышал каждое слово.

«Солас не слуга».

Он чуть наклонил голову, вслушиваясь.

Защищает. Снова.

«Он напарник».

Два простых слова повисли в воздухе. В устах этой девушки, которая ещё несколько дней назад дрожала, стоя перед ним, это звучало… необычно. Солас перевёл взгляд на её руки, стиснутые на коленях, когда она уселась на бочку. Пальцы побелели в суставах, но не дрожали. Она контролировала себя. С трудом, но контролировала.

Её рассказ о мире, где «людям было всё равно, кто как выглядит», он пропустил мимо ушей. Счёл это неправдой. Но в её голосе, когда она говорила о матери, о том, как надо относиться к другим, была та самая странная, нелогичная убеждённость, которую он уже видел в ней.

«Мне больно смотреть на всё это.»

Внутри эльфа шевельнулась досада на глупую неизбежность, с которой мир пережёвывает тех, кто отличается от других. Ее ждет то же самое.

Парень ушёл, а Вика осталась одна у борта и ветер трепал ее, выбившиеся из косы, волосы. Солас продолжал стоять в тени парусов, не двигаясь. Ему было что ей сказать. О том, что она зря тратит силы на чужого мальчишку. О том, что её вера в справедливость — роскошь, которую этот мир не окупает, тоже были бы правдой. Он мог бы сказать и то, и другое.

Но не стал.

Она сама справилась. Парень ушёл задумавшись.

Он бесшумно отступил от укрытия, развернулся и скользнул обратно к трапу. На палубе никто не заметил его присутствия. Вика так и сидела на бочке, глядя на горизонт, и не знала, что он был рядом всё это время.

***

К третьему дню плавания качка перестала быть пыткой. Вика всё ещё чувствовала вялость, где-то на периферии тошнота подкатывала слабыми волнами, но желудок больше не выворачивало, а ноги научились угадывать движение палубы. Она даже начала получать удовольствие от морского ветра, который сушил лицо и путал выбившиеся из косы пряди.

Стояла у леера, смотрела на бесконечную серую гладь, когда окрик за спиной заставил её напрячься.

— Эй, ты!

Вика обернулась. Оливер стоял чуть позади, а рядом с ним еще один матрос. Широкоплечий, с грубым, обветренным лицом и татуировкой якоря на предплечье. Старше Оливера лет на десять и вдвое шире в плечах. Он смотрел на неё в упор, без улыбки.

Внутри всё сжалось.

Твою ж мать, — пронеслось у нее в голове. — Оливер уже растрепал команде обо мне. Сейчас начнутся разборки.

Девушка выпрямилась, поправила рубаху, сунула руки в карманы штанов. Старалась держать лицо ровно.

Матрос подошёл ближе, и она почувствовала запах дыма, смолы, дешёвого пойла.

— Это ты, значит, та девка, что эльфов защищает? — голос низкий, с ленивой усмешкой.

Вика скрестила руки на груди, вскинула подбородок.

— Ну я. Какие-то проблемы?

Тишина. Матрос молчал, медленно разглядывал её с ног до головы, без спешки, будто оценивал. Она чувствовала, как напряглись плечи, как сердце забилось быстрее. Оливер за спиной мужчины замер, не зная, куда девать глаза. А потом лицо матроса вдруг расслабилось. В уголках глаз собрались морщинки, губы тронула усмешка.

— Ни разу не видел, чтобы девка так уверенно себя вела, — сказал он. Голос хриплый, прокуренный, но в нём не было злобы. — Странная ты.

Он шагнул ближе, и девушка заставила себя не отступить. Короткий миг и его тяжёлая ладонь хлопнула её по плечу, чуть не сбивая с ног.

— Но ты мне почему-то нравишься, — добавил он, будто делился наблюдением, не требующим пояснений.

Матрос уже отходил, когда Вика наконец выдохнула.

— Драк, — бросил он через плечо. — Меня так зовут.

Она кивнула, не доверяя голосу. Драк махнул рукой Оливеру, и парень, виновато улыбнувшись, поплёлся следом.

***

К вечеру небо затянуло низкими облаками. Вика сидела на бочке у борта, перебирая в памяти утренний разговор, когда рядом возник Оливер. Парень замялся, потом резко выпалил:

— Ты… карты любишь?

— Что? — она повернулась к нему.

— Ну, играть. Мы тут собираемся, внизу. Капитан разрешил, пока погода хорошая. — Он говорил быстро, будто боялся, что она откажет.

Девушка смотрела на его оживлённое, веснушчатое лицо и чувствовала, как внутри шевелится что-то тёплое.

— Я не знаю ваших правил, — сказала она.

— Научим! — Оливер просиял. — Это же просто. В Порочная добродетель все играют. Даже дети в порту.

Он уже тянул её за рукав, и она, усмехнувшись, позволила увести себя в кубрик.

Внизу было тесно, жарко и шумно. Масляные лампы раскачивались в такт волнам, отбрасывая пляшущие тени на лица матросов. Их собралось человек восемь. Сидели прямо на полу, кто на мешках, а в центре на перевёрнутом ящике лежала потрёпанная колода.

Драк махнул ей освобождая место рядом. Боцман — сухой, жилистый старик с седой щетиной и цепкими глазами — подвинулся, освобождая место.

— Садись, девка. Место есть.

Вика опустилась на пол, поджав ноги. Карты ей протянул Драк.

— Смотри, — он выложил на ящик несколько карт, и матросы наперебой начали объяснять.

— Старшая масть — драконы, потом мечи...

— Нет, это в портовых тавернах так, а у нас — звёзды старше!

— Заткнись, Слим, звёзды вообще не масть!

Спор заглушил свист Боцмана.

— Драконы, потом мечи, потом чаши, потом жезлы. И никаких звёзд, пока я здесь.

Матросы засмеялись, и кто-то хлопнул Слима по затылку. Вика, разглядывая непривычные символы, пыталась запомнить. Комбинации смутно напоминали покер, но правила уходили в сторону блефа и риска.

— А ещё можно красть ход, если у тебя три дракона подряд, — добавил Оливер, подсаживаясь ближе.

— Или если ты врёшь лучше всех, — хохотнул Драк.

Игра началась с медных монет. Вика поставила несколько, глядя на карты, которые держала веером. Масть была простая, комбинаций никаких. Она сбросилась, наблюдая, как матросы подкалывают друг друга, как Драк, прищурившись, тянет время перед решающей ставкой, как Боцман, глядя на свои карты, выдерживает паузу ровно настолько, чтобы все занервничали.

— Блефуешь, старый, — бросил кто-то.

— А ты проверь, — усмехнулся Боцман, и все, глядя на его спокойное лицо, сбросились.

Он перевернул карты — пустышка. Кубрик взорвался хохотом.

Вика проигрывала партию за партией. Монеты таяли, но она не жалела. Вместо этого она вглядывалась в лица, запоминала жесты, училась читать блеф.

К третьей партии она начала выигрывать.

— О, глядите, девка проснулась! — гаркнул Слим.

— Тише, — осадил его Драк, но сам смотрел на неё с интересом.

Вика выиграла ещё раз. И ещё. Монеты вернулись, прибавившись парой медяков.

А потом Боцман, сдавая, бросил на ящик потрёпанную колоду. Карты были засаленные, с загнутыми углами, но в руках старого моряка они легли ровно, плотно, как солдаты в строю.

— Если выиграешь, — сказал он, и в его голосе прорезался азарт, — Подарю.

Команда притихла. Оливер открыл рот, закрыл. Слим присвистнул сквозь зубы.

—Это его счастливая колода, — прошептал кто-то Вике на ухо. — Он ей уже двадцать лет играет.

Вика посмотрела на Боцмана. Тот серьезно смотрел в ответ, без улыбки.

— Идёт, — сказала она.

Старик кивнул, и в его глазах загорелся огонёк уважения.

Сдавали долго. Карты ложились медленно, будто сами не хотели решать исход. Вика смотрела на свои: Разрозненные, никакой комбинации. Первый ход она пропустила, наблюдая, как матросы выбывают один за другим. Слим сбросился после первой ставки, Драк продержался до середины, но, глянув на карты Боцмана, покачал головой и отложил свои.

Остались только они двое.

Боцман сидел, не глядя на свои карты, и в его спокойствии чувствовалась уверенность человека, который знает, что у него на руках.

— Ставка, — сказал он.

Вика подняла. Её серебро легло на ящик. Боцман добавил столько же.

— Вскрываемся? — спросил он.

Девушка молча кивнула.

Она перевернула карты. Ничего. На лицах матросов — разочарование.

Боцман усмехнулся и медленно, со вкусом, перевернул свои.

Кубрик взорвался. Кто-то присвистнул, кто-то захохотал. Драк хлопнул себя по колену, Оливер подпрыгнул на месте, едва не опрокинув лампу.

— Ничего себе! — выдохнул он. — Она выиграла! У Боцмана!

Вика сидела, глядя на карты, не веря своим глазам. Боцман поднялся. Подошёл. Протянул колоду.

— Дерёшься как лев, — сказал он. — Бери. И береги.

Вика взяла карты. Пальцы скользнули по гладкой, нагретой поверхности.

— Обязательно, — сказала она.

Матросы хлопали её по плечам, трепали волосы, поднимали кружки с пойлом, которое кто-то принёс неизвестно откуда.

— Ну ты даёшь! — Оливер всё ещё улыбался во всё лицо. — Никто у него не выигрывал. Никогда.

— Повезло, — ответила Вика, пряча колоду в карман.

— Не в везении дело, — сказал Драк, проходя мимо. — А в том, что у тебя характер есть.

Вика посидела ещё немного, слушая, как матросы пересказывают друг другу ходы партии, спорят, кто бы что сделал на её месте. Потом, когда разговор перешёл на другое, поднялась.

— Я пойду, — сказала она Оливеру. — Воздухом подышать.

Он кивнул, занятый новой сдачей.

Шум и жар кубрика остались позади. Вика поднялась на палубу и остановилась, не веря своим глазам.

Она никогда не видела такого неба.

Дома, над городом, звёзды всегда были редкими, блёклыми, раздавленными светом фонарей. Здесь же они висели низко, густо, будто кто-то рассыпал по чёрному бархату горсти алмазной крошки. А над всем этим — два диска.

Один, знакомый, холодно-серебристый, висел высоко, окружённый ореолом размытого света. Второй был меньше, красновато-золотистый, и лежал у самого горизонта, почти касаясь воды. Она смотрела на них, и в груди разливалось странное, щемящее чувство.

Краем глаза девушка заметила движение у мачты.

Солас стоял, прислонившись спиной к такелажу, и смотрел туда же, куда и она. Вика подошла, не спрашивая разрешения, подтянулась и уселась на широкую бочку у борта.

— Две луны, — сказала она тихо, не отрывая взгляда от неба. — Как необычно.

Эльф ответил не сразу. Молчал так долго, что Вика почти забыла о вопросе.

— Вторая называется Сатина, — наконец произнёс он. — Её редко видят так ясно. Она движется по другой орбите. Иногда её не видно месяцами. А иногда… — он чуть склонил голову, — она появляется такой. Будто напоминает, что мир не так прост, как кажется с земли.

Девушка помолчала, всё ещё глядя вверх. Потом полезла в карман и вытащила потрёпанную колоду. Протянула ему.

— Выиграла у Боцмана.

Солас взял карты, повертел в пальцах, рассматривая засаленные края и потускневшие рисунки. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— А я даже правил толком не знала, — призналась она, забирая карты обратно. — Просто… смотрела. Угадывала.

— Ты быстро располагаешь к себе людей.

Вика вздохнула. Запрокинула голову, снова глядя на звёзды.

— Со мной это всегда так, — голос её звучал ровно — Люди тянутся. Не знаю почему. Раскрываются. Говорят то, что никому не говорят. Доверяют.

Она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле.

Солас ждал. Не торопил, не перебивал.

— Но это работает только в одну сторону, — продолжила девушка наконец. — Когда я пытаюсь раскрыться в ответ… меня отталкивают…

Она судорожно сглотнула, всё ещё глядя в ночное небо.

— Всегда так было. Везде… я чужая.

Пальцы сами нащупали край цепочки под рубашкой, сжали два небольших кулона.

— Даже в этом мире, — усмехнулась она, и в этой усмешке было столько горечи, сколько она обычно не позволяла себе показывать. — Под чужими звездами...

Вика замолчала, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, но теперь это была не морская болезнь.

— Ты говоришь это так, будто быть чужой — слабость.

Она замерла.

— Это не слабость, — сказал Солас, и в его голосе не было насмешки. — Это цена.

Девушка медленно повернула голову. Эльф смотрел на горизонт, на две луны, висящие над неподвижной водой.

— Ты говоришь, люди раскрываются перед тобой, — продолжал он. — Они чувствуют, что ты их примешь. Даже если не знают тебя. Даже если ты сама не знаешь их. Это не проклятие, Виктория. Это… редкость.

Она смотрела на него, и в тишине, которая повисла между ними, было что-то новое. Не напряжение, не проверка. Просто… понимание.

Вика отвела взгляд, сунула колоду обратно в карман и спрыгнула с бочки.

— Ладно, — сказала она, и её голос звучал ровнее, чем она ожидала. — Пойду спать. Завтра уже будем в Вал Руайо.

Она сделала шаг, потом другой. Остановилась.

— Солас.

Мужчина не ответил, но она знала, что он слушает.

— Спасибо.

Вика не обернулась. Пошла к трапу, чувствуя, как звёзды смотрят в спину, как мягко качается палуба под ногами, как внутри, глубоко, там, где она прятала свою тоску, что-то едва заметно сдвинулось.

Солас остался на палубе один.