Я пришёл дать вам победу
В какое-то мгновение проскользнуло: «А что, если тот, другой Василий, возьмёт верх, победит, подомнёт — и он, Василий Шилов, растворится в его воспоминаниях, в его «я» и исчезнет навсегда?»
Между тем Южин потянулся рюмкой к поднятым ёмкостям соратников.
— Я продолжу, с вашего позволения... Мимоходом, так сказать, вы с Василием Ивановичем уже поручкались, а теперь давайте поплотнее я вас познакомлю. Оговорюсь сразу, чтобы было предельно ясно о твоём присутствии здесь, Михаил Васильевич. Инициатива и пожелание пригласить для обстоятельного разговора Арсения исходит, конечно, от меня. Но после некоторых интересных фактов, услышанных мною при общении с товарищем Чепаевым. Андрея Сергеевича мы вообще не ожидали увидеть... Всё так спонтанно произошло... Но, как я теперь понимаю, это в большой плюс запишем.
В глазах Южина заплясали озорные лукавые искорки.
— Да-да, не удивляйтесь, друзья. Хоть вы и не встречались ранее, Василий Иванович прекрасно знает вас... — Васильев посмотрел на Шилова.
— Постой, а ты Бубнова-то знаешь? Про него ты мне ничего не рассказывал.
Василий кинул мимолетный взгляд на Андрея Сергеевича.
— Не скажу, что досконально владею информацией о товарище Химике, но кое-какой материал общего плана у меня есть.
— Ага, — возбуждённо воскликнул Михаил Иванович и потёр ладони.
- И как, попадает Бубнов в список? - он хитренько хихикнул.
Шилов, подыгрывая Южину, натягивая пружину интриги, многозначительно вздохнул:
— К своему стыду, Андрея Сергеевича в список я не вносил, и это, откровенно говоря, моё упущение. Но, поверьте, произошло это просто по причине того, что всех в него не уместишь, и сразу всех я элементарно и вспомнить не в состоянии. Однако сейчас я могу сказать, что он бесспорно достоин там находиться.
Михаил Иванович, в предвкушении ожидаемого эффекта, блаженно улыбался и радостно потирал ладони.
— В таком разе, други мои, сообщу я вам сейчас сногсшибательную информацию, — и повисла мхатовская пауза.
— Только убедительно прошу отнестись к данному известию с полной серьёзностью. Это никакая не шутка, не фантазия и не бредни умалишённого, — Южин как будто издевался, смаковал момент, растягивал его.
— Да говори ты уже, чёрт саратовский! — вспылил Михаил Васильевич.
— Всё-всё, — примирительно поднял перед собой руки Михаил Иванович.
— Так вот... Василий Иванович к нам попал из другого времени. Ты-дым-с! — по мальчишечьи задорно прыснул в кулак и отбил ладонями по столу барабанную дробь.
Фрунзеэ с Бубновым заинтересованно изучали Шилова горящими, наполненными долей недоверия, взглядами.
— И как это понимать... воспринимать? — наконец-то вышел из ступора Бубнов.
— Давай, Василий Иванович, твой выход. Форо! — приглашающим жестом вдохновил Василия Южин.
Шилов не особо стушевался от проявленного к нему внимания и размеренно, спокойно изложил все перипетии последних месяцев своей жизни до нынешнего дня. Его слушали сосредоточенно, внимательно и не перебивали. Рассказ занял не более получаса и, когда Василий замолчал, выжидательная тишина висела ещё добрый десяток минут. Лишь слышно было, как убаюкивающе монотонно перестукивались вагонные колёса. Михаил Иванович молча наполнил рюмки и, приподняв свою, пригласил всех поднять свои. Выпили так же молча. Осмысление происходящего приходило к Фрунзеэ и Бубнову гораздо тяжелее, чем к ранее услышавшему историю Василия Южину.
Первым решил прервать затянувшееся молчание Бубнов. И понеслось...
Вопросы рождались кроличьими темпами, превращаясь в нагромождение неконтролируемой массы. Один наползал на другой, забивая предыдущий, и из всей череды приходилось вычленять наиболее значимый. Василий с прилежной усидчивостью, не давая волю нервам, готовым иногда закипеть, доходчиво разъяснял все очередные непонятные закавыки.
— Товарищи, я вам подробно могу расписать весь ход предреволюционных брожений и шатаний. Описать организационные моменты и указать на возникшие ошибки. Разложу по полочкам, с кем играть в песочнице, а кого гнать к едрене фене. Пофамильно и по партийно. Не взирая на чины и почитания.
Шилов откусил небольшой кусок бутерброда с икрой, запил морсом, и видя, что собеседники готовы воспринимать поступающую информацию трезво, адекватно, продолжил:
— Многие из нынешних ярых инициативных патриотов, в свершившейся истории моего родного времени, а история у нас с вами единая, поверьте, нанесут революции и советской стране в дальнейшем такой урон, какой не под силу всем армиям явных врагов вместе взятым. И вот, чтобы этого не произошло, необходимо их остановить, не допустить, отстранить и не вводить в круг приближённых. На это у нас будет время, я надеюсь. Сейчас же меня волнует вопрос, который стоит предельно остро и требует неотлагательного вмешательства.
Все трое моментально подобрались и с утроенным вниманием уставились на Василия.
— Есть ли у вас в Архангельске свои люди? Такие, чтобы были с положением. Ещё лучше — имеющие непосредственное отношение к порту Бакарица.
Во взглядах соратников проскочило недоумение.
— Двадцать шестого октября там рванёт грузовой пароход «Барон Дризен». Он доставит четыре тысячи тонн вооружения и боеприпасов из Америки и Англии. Последствия будут катастрофическими. Дополнительно сдетонируют километровые штабеля боеприпасов, выгруженные на причал. Разнесёт в клочья сразу несколько стоящих вдоль причалов пароходов, разгружающих оружие и боекомплекты. Пострадает более двух тысяч человек. Порт Бакарица, а также близлежащие к нему деревни, будут полностью уничтожены. В порт судно зайдёт семнадцатого октября.
Начальником жандармского пункта порта Бакарица сейчас значится поручик Спицын. Нужно непременно найти на него выход и упросить, заставить, принудить, промотивировать – я не знаю, что и как нужно сделать, но это необходимо сделать кровь из носу для того, чтобы он, по окончании швартовки «Дризена» у двадцатого причала, взял под стражу боцмана Павла Полько. Именно боцман, во время стоянки в Нью-Йорке, был подкуплен германским агентом и именно он приведёт в действие взрывное устройство. Кстати, он один из двоих, кто останется живым из моряков. Так как до взрыва смоется подальше. А потом спрячется в лазарете. Так же по итогам вы сможете получить доказательства моим послезнаниям, оценить огромные перспективы наличия послезнания и убедиться в правдивости моего рассказа о перемещении разума сквозь время.
… В душу Ерофеича некие сомнения в отношении пассажиров второго купе, вероятно, всё-таки закрались. Когда до Петрограда оставалось порядка двух-трёх перегонов, он, почтительно постучавшись, заглянул к ним в купе.
— Ваше благородие, — демонстрируя некую неловкость, кондуктор переминался с ноги на ногу.
— Я чего сказать-то хотел? Обер-кондуктор нас давеча собирал и предупредил, чтобы мы в Петрограде попросили всех господ в вагоне задержаться на выход. Жандармерия встречать поезд будет. Проверка какая-то планируется, — и многозначительно посмотрел на каждого.
Южин не стал строить из себя оскорблённую подозрениями невинность. Он благодарно пожал Ерофеичу руку и вложил ему в ладонь рубль.
— Благодарствуем, Ерофеич. Хранит тебя Господь.
Спешно собрав со стола разложенные листы с записями и еду, к которой практически не притронулись, они вышли на последней перед Петроградом станции Мга. Бережёного, как говорится, Бог бережёт. Кипиш в столице могли, конечно, поднять по разным причинам, совершенно не касающимся Бубнова, но в данной ситуации риск — не благодарное дело. Слишком многое стоит на кону.
Эпизод 11. Год 1916.
Довольно заурядный деревянный вокзал, освещавшийся вместе с платформой тремя керосиновыми лампами, производил удручающее впечатление. Над привокзальной площадью, обильно окружённой деревьями, тянуло сыростью из-за близости болот.
Разместившись на небольшой скамейке, товарищи тягостно молчали.
— Ну что же, — наконец, стряхнув с себя тревожное оцепенение, обратился к друзьям Южин, — давайте разберём сложившуюся ситуацию.
Получив в ответ молчаливое согласие, которое выразилось в кивок головой Бубнова с Фрунзеэ и разведёнными в сторону руками Шиловым, продолжил:
— Драматизировать сложившееся положение не будем. Попытаемся спокойно, без нагнетания страстей, проанализировать ситуацию. Какие могут быть умозаключения? По моему мнению, можно предположить, что в Москве, со слов свидетелей, после инцидента на вокзале, составили описание Химика и Арсения.
— Какое описание, ты о чём говоришь? — вскинулся Бубнов. — Меня пытались арестовать не по словесному портрету, а по конкретной карточке из моего дела. Меня знают как облупленного.
— Ты прав, тебя и Арсения не требовалось идентифицировать. Как-то не подумал, — согласился с доводами Андрея Сергеевича Южин.
— Возможно, что и моя персона вызвала у охранки интерес. От Николаевского вокзала отправлялся по времени только наш состав, на котором мы все могли уехать. Ведь не спроста же Михаил и Андрей Сергеевич направлялись на пролётки именно к этому, а ни к какому другому вокзалу. Жандармы просчитывать умеют. Потому из Москвы и сообщили в Петроградскую охранку. Фото каждого из нас в делах имеются. Задержать скопом троих революционеров-большевиков, и не рядовых членов, а не самых последних в партийной структуре, — это ли не большой успех. Ерофеич, пусть ему не икается, отвёл от нас эту неприятность. Согласны? Ну, с этим вроде бы определились. Теперь у нас вырисовывается новая проблема. Как добраться до Петрограда? Ожидать следующий поезд? А где уверенность, что и жандармы не подумают аналогично, что мы поедем следующим составом и не будут его встречать?
На площади, под разросшейся рябиной, разместил свою бричку извозчик. На козлах клевал носом помятый или побитый жизнью казак. Это, вероятно, был один из обедневших казаков, который занялся совершенно неказачьим видом деятельности. Василий поправил ремень на шинели и мотнул головой в сторону возницы:
— Схожу-ка я, поговорю с ним. Чем чёрт не шутит. Может что и выгорит.
Приближение Шилова извозчик отметил краем глаза. Когда Василий подошёл к бричке, казак сдвинул с глаз головной убор на затылок и впился цепким взглядом в глаза фельдфебеля.
— Здорово ночевал, казак! — поприветствовал Василий, приподнимая фуражку.
— Слава Богу, — не сразу, процарапав изучающим взглядом Шилова, через паузу, протянул кучер.
— Как здоровье, семья, как дела по хозяйству? — Василий облокотился на край козлов.
— Слава Богу, пан вахмистр, — всё ещё с настороженностью ответил казак.
— Как прозываешься? — как можно беззаботнее, открыто продолжал Шилов.
— Моргун.
— А я — Чепай. Подремамши трохи?
— Та ишшо ба чутка полежаши, токмо ить зрю нужа [1] табе, пан вахмистр, до мене привела, — расслабляясь ответил извозчик.
— Ты уж извини, казак. Зрю я, из дончаков ты. А я из яицких. Многое можем не понять друг у дружки. Давай уж по-рассейски погутарим?
Казак молча кивнул в знак согласия.
— До города желаем добраться. Поезд, сам понимаешь, не скоро будет.
— Эва сказанул... Дотуль вёрст полста с гаком. И местов в бричке не достаёт на всех.
Василий придвинулся поближе и заговорщически зашептал:
— А ты померкуй, [2] может, фаэтон какой в посёлке есть? И с ним сговориться на извоз можно? А я тебя отблагодарю за свод.
Моргун почесал затылок.
— Калгата [3] энто... Нехай... Доброличный [4] ты человек, пан вахмистр, а не хлюст, смекаю я. Подсоблю. В вокзалу висит иконка с канделью [5] и стоит кружка для монеток. Опустите туда малую толику деньгов. Есть окол, [6] с версту, в Погорелушке, у батюшки тутошнего фаэтон... Каменный храм строют Юсуповские. Дык ентот батюшка, бают... Дюжа на алтынники падкий. Известите яво, чито в кружку жертвовали, а ишшо и за кипаж дадите. Тю-ю! Можа и сгусторитесь [7] на антирес. Бижи, шумни сугласников [8] своих.
Надо отметить, что застраивающийся в сосновом лесу на бывших землях князей Юсуповых посёлок больше напоминал своими размерами среднюю деревушку с числом жителей душ в двести.
Погорелушка практически срослась с посёлком. Дом священнослужителя выделялся своей добротностью и практичностью. Двор был огорожен основательным забором с внушительными воротами.
На аренду фаэтона с кучером поп согласился сразу и без торга, объявив сумму. Переглянувшись с товарищами, прикинув свои финансовые запасы, Южин согласно ударил по рукам. Как один из вариантов предлагался маршрут до Лобаново, а оттуда по Неве пароходом до Петрограда. Обсудив данное предложение, решили от него отказаться. Подгадывать время в дороге под расписание пароходства сочли не приемлемым. Остановились на изначальном выборе: проезд от Погорелушки до самой столицы.
Эх ты, русская дорога, прощевай моя душа!
Просто загляденье. Вот так вот смотришь, смотришь... Ну, в смысле — всматриваешься вперёд, стремясь поймать момент, когда колесо влетит в очередную колдобину и успеть сгруппироваться, чтобы не выпорхнуть из фаэтона. Не дорога, а пробитое сквозь леса, поля и лощины направление движения. Рытвины, ухабы, выбоины... ямины. Фаэтон идёт в развалку. Слышно, как от души матерится возница. Кучер служителя церкви, а заворачивает такие коленца, что душа радуется.
Не доезжая пару-тройку километров до Лобаново возница разродился такой тирадой, что Василий даже привстал и подался вперёд, надеясь увидеть причину столь изысканного творчества матерного слова. Экипаж резко остановился.
— Что-то случилось? — спросил Шилов.
— А-а, — отмахнулся кучер.
— Ободовый ремень шлеи порвался. Взбрыкивает лошадь.
— И что же делать?
— Сейчас изладим.
Возница откинул своё сиденье, в нише которого он устроил что-то наподобие багажного отделения. Поковырявшись во внутренностях, кучер достал гармонь, а потом моток конопляной веревки. Пока возница мастерил шлею, Василий изучал гармонь.
— Вы позволите инструментом воспользоваться?
— А что, имеете способности? — оторвался от занятия кучер.
— Ну... — развёл руками Шилов.
— Давно в руки не брал.
«Какой нахрен музыкант? Я «до» от «ми» не отличу. Или это твои фокусы, Чепай? Во что ты меня пихаешь?»
Шилов осторожно потянул меха и пальцы вдруг сами уверенно побежали по кнопкам.
«Ёшки-матрёшки, да я гений. А если что-то по памяти подобрать из моих времен? Ты как, Чепай, подсобишь»?
В ответ, конечно же, хрустальная тишина, но руки смело растянули меха гармони.
Я ходил по белу свету,
Знался с умными людьми.
Счастье есть — и счастья нету,
Есть любовь — и нет любви.
Уж я к ней и так и этак,
Со словами и без слов.
Обломал немало веток,
Наломал немало дров.
— Васи-илий Иваныч, — на проигрыше по окончании песни воскликнул Южин, — да ты виртуоз. Какая песня... И голос у тебя довольно приятный. Притягивающий. Честное слово, хочется слушать и слушать. Я не лукавлю. От чистого сердца. Подтвердите, друзья?
А голос то и вправду хорош. Василию и самому он понравился. Эдакий бархатный баритон, обладающий очень глубоким, насыщенным, густым звучанием. Скажем так, не вылитый Муслим Магомаев, но-о... где-то рядом. Всего-то с полкэмэ разница. Во всяком случае, не хуже, чем Кузьмин.
Бубнов с Фрунзеэ согласно закивали, с восхищением глядя на Шилова.
— Это чей же репертуар? — спросил Бубнов.
— Необычное звучание, надо сказать. Стихи Есенина?
Шилов засмущался. И на кой ляд, спрашивается, вылез с этими переборами гармони и запевами своими? Как выкручиваться?
— Увы и ах. Это не Есенин. И не Цветаева с Ахматовой. И не моё. Это из моего времени. Фильм у нас есть замечательный. «Белые росы» называется. Вот песня оттуда. Так что, авторство себе я приписать не могу. Совесть не позволит.
— Ты особо-то не совестись, Василий Иванович, — разорвал повисшую напряжённую тишину Южин.
— Чего грызть себя? Это же не кабацкие завывания. Это... Я так полагаю, что песен подобных этой у тебя порядочно наберётся? Вот и ответь мне, потомок ты наш даровитый, почему же наши граждане не достойны слышать эти произведения, не просвещаться? Вот что, товарищи, надо обдумать этот момент по нашему скромняге основательно. Разумеется, и с другими соратниками обсудить следует. Из тех, кто входит в число допущенных до тайны Василия Ивановича, — рубанул Михаил Иванович.
— Моё личное мнение, что авторам из будущего не на что будет обижаться, так как это всё прозвучит уже здесь и сейчас. Задолго до их рождения. Написать данные произведения, которые ты исполнишь, а я категорически настаиваю, чтобы ты их исполнял и как можно больше, у них уже не сложится. На их долю останется только возможность восхищаться творениями Василия Чепаева и гордиться тем, какие выдающиеся у них предки. Ну и написать что-то иное. Не менее восхитительное, — резюмировал Южин.
— Талант у тебя, паря, — подошёл к козлам возница.
— ЭтоЯтебе говорю. А я кой-чего в этом кумекаю. Поверь уж.
Василий, потупившись, застегнул меха, с любовью провёл ладонью по гармони, и протянул её хозяину.
— Ну да, ну да. Как говорится: Мы, русские, очень талантливы... Особенно евреи.
Товарищи дружно захохотали.
— Ну, ты, паря, не еврей, да и мы не монголо-татары... Трогаем с Богом.
К чему были эти монголо-татары в устах кучера, Шилов не понял, да и, откровенно говоря, ему было как-то без разницы. Сказал и сказал.
К вечеру второго дня пути Андриян Мефодьевич, как представился возница, высадил своих пассажиров на углу Торжковской улицы и Языкова переулка. Путешественники в целях конспирации не стали подъезжать прямо к необходимому адресу. И пусть Мефодьевич, вроде как, мужик правильный, не из болтливых, но, как говорится, опять-таки, бережёного Бог бережёт. Совсем недалеко, в доме тридцать пять по улице Сердобольской, находилась «штаб-квартира» Бюро ЦэКа, в которой товарищи рассчитывали найти Шляпникова. Уже получив личную благодарность в три рубля, поручкавшись со всеми на прощание, кучер окликнул Василия:
— Погодь, служивый.
Шилов остановился. Андриян Мефодьевич решительным шагом подошёл к нему и пихнул в грудь гармонь.
— Владей. В твоих руках она чувствует хозяина. От души, паря.
И не дожидаясь возможных возражений и отнекиваний, решительно пошагал к своему экипажу
-------------------------------------------------------------------
[1] Нужа - нужда
[2] Померкуй» может означать «подумай, порассуждай».
[3] Калгата, калгатня – беспокойство, забота, хлопотливая суета
[4] Доброличный человек – человек с приятным и красивым лицом
[5] «Кандель» — термин в казачьем диалекте, который означает «лампада».
[6] «Окол» в казачьем разговорнике означает «рядом».
[7] Сгуторитесь - договоритесь
[8] Сугласники - единомышленники
------------------------------------------------------------------------
Эпизод 12. Год 1916.
Дверь в квартиру открыла Мария Георгиевна.
Вопросом, откуда Бубнову был известен явочный пароль, товарищи не задавались. Главное, что он был действующим, и гостей запустили без лишних вопросов. Хозяин, Дмитрий Александрович Павлов, отсутствовал. Именно с Шляпниковым он в настоящее время находился около Таврического дворца, наблюдая за зданием Государственной Думы. В штаб-квартире они появились примерно через час, после прибытия иногородних товарищей. Хозяйка уже успела угостить посетителей чаем. Бубнов, с позволения жены Павлова, позвонил кому-то из приближённых знакомых супруги самого Андрея Сергеевича, чтобы её навестили, успокоили и клятвенно заверили, что с ним всё хорошо и что он вынужден был без предупреждения покинуть город. В ближайшем будущем, с оказией, переправит ей подробное сообщение о своём путешествии.
— Принимай гостей московских и не только, Александр Гаврилович, — широко раскинув руки для объятий, озаряя сумрачную прихожую душевной улыбкой, двинулся к Шляпникову Бубнов.
— Какими судьбами, Андрей Сергеевич? — выказывая искреннюю радость, с вплетающимся удивлением, похлопал москвича по спине Шляпников.
— Да вот, так случилось. По воле рока, так сказать
— Ну, сейчас расскажешь за рюмочкой клюковки, а пока что — знакомь меня с теми, кому я не представлен.
Бубнов повернулся к своим единомышленникам. На мгновение задумался и взял под руку Александра Гавриловича.
— Понимаешь тут какое дело, мы собирались прогуляться немного. Может быть, ты составишь нам компанию? На улице и познакомимся.
Шляпников окинул прибывших понимающим взглядом, с одной стороны и недоумевающим с другой (у нас что, есть недоверие к кому-то из присутствующих), но возражать не стал.
Подышать свежим воздухом пошли втроём, чтобы не привлекать к себе особого внимания у нежелательных глаз.
Пройдя на набережную Чёрной речки, Бубнов не стал разводить вступительные политесы, а кратко обрисовал ситуацию с Василием.
— Надеюсь, мне ты веришь и не сочтёшь за умалишённого. Василием Ивановичем составлен список тех товарищей, которым можно доверить информацию о нём. Ты в этот список входишь. Сам понимаешь, насколько она взрывоопасна, и предупреждать тебя о том, что она не должна выйти за пределы круга доверенных, считаю не имеет смысла.
Шляпников с нескрываемым интересом рассматривал Шилова.
— Да уж... Ну и как тут, скажите, Бога не помянуть?.. Чудны дела твои, Господи... Уму не постижимо... Потомок из далёких времён... — бормотал, углубившись в раздумья, Шляпников.
— Подробно обо всём поговорим немного позже, а сейчас надо срочно решить один животрепещущий вопрос, — вырвал товарища из омута погружённости в свои мысли Бубнов. — У тебя с Архангельском связь имеется, и если «да», то как быстро можешь связаться?
— Связь есть, — возвращаясь в действительность, подтвердил Шляпников. — С Петровым. Александром Карповичем. Собственно, на данный момент он и является там наиболее серьёзной фигурой. Есть и из молодых активистов кое кто, конечно, Яков Тимме, например, но важные вопросы решать лучше с Петровым. В чём проблема?
В беседу вступил Василий и подробно обрисовал ситуацию, которая может возникнуть двадцать шестого октября в порту Бакарица.
Эпизод 13. Год 1916.
Наблюдение за портовым районом Бакарица, обнесённым забором с тремя охраняемыми воротами: для рабочих, для нижних чинов и для пропуска железнодорожных составов, было организовано большевистским комитетом в тот же день, как только поступила информация из Петрограда. Местами новый забор ещё не был окончательно закончен. Часовые размещались на таком расстоянии, что даже не имели шанса видеть друг друга. В принципе, если поставить перед собой задачу незаметно проникнуть на территорию порта в район перегрузки, такая возможность имелась. Параллельно с наблюдением прорабатывали способ выстраивания тесного контакта с начальником жандармского пункта Спицыным.
— Слушай, Аристархович, — обратился к Прокушеву Анисимов. — Я что отметил, забор забором, а ведь и трапы при разгрузке не охраняются.
— Я на это тоже обратил внимание...
— О, смотри-смотри, командировочные инженерА к посту подходят. Вчера приехали. Видел я, как они в гостиный двор заселялись.
Инженеры, облачённые в пальто чёрного сукна покроя офицеров флота, подошли к охраннику, который, даже не потребовав у них пропуска, невзирая на то, что люди незнакомые на лицо, пропустил их на территорию.
— И что это было? — изумлённо посмотрел на своего руководителя Даниил. — Что, так можно было?
— Три звезды... Старший техник... У остальных по две звезды. Младшие техники... Видимо, на клапаны со звёздами на воротниках посмотрел и махнул рукой. Связываться с ними - себе дороже. Да уж, халатное несение службы... Хотя... Нам это как раз может сыграть на руку. Вот что, сформировалась у меня идейка. Пошли к Петрову...
Ночь выдалась пасмурной, а к рассвету по всей округе сплошной пеленой стелился промозглый мутный туман. Он окутывал каждую ложбинку, каждый кустик, каждый портовый закуток. Казалось, что никакой ветер, никакое солнце не смогут его пробить и развеять. Однако часам к десяти туман заколыхался и стремительно опал, обратившись в сероватую дымку. Сразу же исчезло ощущение сырости в воздухе. Остатки клочьев разметало по прибрежным волнам и верхушкам разлапистых сосен. Дмитрий Прокушев, обряженный в пальто инженера Морской строительной части, подошёл к воротам для нижних чинов и, не утруждая себя предъявлением пропуска, небрежно обратился к часовому:
— Ну как, служивый, материал-то для забора весь доставили?
Охранник вытянулся во фрунт.
— Не могу знать, Вашбродь. Возили вчерась. А сколь его надобно, о том мне не ведомо. Может и весь доставили, а может и нет.
Прокушев отмахнулся и прошёл на территорию порта.
Сердюк, имея на руках безымянную бляху для прохода на территорию порта, попал в район швартовки пароходов через ворота для рабочих.