Я пришёл дать вам победу
— В таком разе, други мои, сообщу я вам сейчас сногсшибательную информацию, — и повисла мхатовская пауза. — Только убедительно прошу отнестись к данному известию с полной серьёзностью. Это никакая не шутка, не фантазия и не бредни умалишённого, — Южин как будто издевался, смаковал момент, растягивал его.
— Да говори ты уже, чёрт саратовский! — вспылил Михаил Васильевич.
— Всё-всё, — примирительно поднял перед собой руки Михаил Иванович. — Так вот, друзья... Василий Иванович к нам попал... из другого времени. Ты-дым-с! — по-мальчишечьи задорно прыснул в кулак и отбил ладонями по столу барабанную дробь.
Фрунзеэ с Бубновым заинтересованно изучали Шилова горящими, наполненными долей недоверия взглядами.
— И как это понимать... воспринимать? — наконец-то вышел из ступора Бубнов.
— Давай, Василий Иванович, твой выход. Форо! — приглашающим жестом вдохновил Василия Южин.
Шилов не особо стушевался от проявленного к нему внимания и размеренно, спокойно изложил все перипетии последних месяцев своей жизни до нынешнего дня. Его слушали сосредоточенно, внимательно и не перебивали. Рассказ занял не более получаса, и когда Василий замолчал, выжидательная тишина висела ещё добрый десяток минут. Лишь слышно было, как убаюкивающе монотонно перестукивались вагонные колёса. Шилов, находясь в ожидании момента «разморозки» товарищей, слегка перекусил из принесённых Ерофеичем судков. Михаил Иванович молча наполнил рюмки и, приподняв свою, пригласил всех поднять свои. Выпили так же молча. Осмысление происходящего приходило к Фрунзеэ и Бубнову гораздо тяжелее, чем к ранее услышавшему историю Василия Южину.
Первым решил прервать затянувшееся молчание Бубнов. И понеслось...
Вопросы рождались кроличьими темпами, превращаясь в нагромождение неконтролируемой массы. Один наползал на другой, забивая предыдущий, и из всей череды приходилось вычленять наиболее значимый. Василий с прилежной усидчивостью первоклассника, не давая волю нервам, готовым иногда закипеть, доходчиво разъяснял все очередные непонятные закавыки.
— Товарищи, я вам подробно могу расписать весь ход предреволюционных брожений и шатаний. Описать организационные моменты и указать на возникшие ошибки. Разложу по полочкам, с кем играть в песочнице, а кого гнать к едрене фене. Пофамильно и попартийно. Не взирая на чины и почитания.
Шилов откусил небольшой кусок бутерброда с икрой, запил морсом и, видя, что собеседники готовы воспринимать поступающую информацию трезво, адекватно, продолжил:
— Многие из нынешних ярых инициативных патриотов, в свершившейся истории моего родного времени, а история у нас с вами, как оказалось, единая, поверьте, нанесут революции и советской стране в дальнейшем такой урон, какой не под силу всем армиям явных врагов вместе взятым. И вот, чтобы этого не произошло, необходимо их остановить, не допустить, отстранить и не вводить уже на старте в круг приближённых. На это у нас будет время, я надеюсь. Сейчас же меня волнует вопрос, который стоит предельно остро и требует неотлагательного вмешательства.
Все трое моментально подобрались и с утроенным вниманием уставились на Василия.
— Есть ли у вас в Архангельске свои люди? Такие, чтобы были с положением. Ещё лучше — имеющие непосредственное отношение к порту Бакарица.
Во взглядах соратников проскочило недоумение.
— Двадцать шестого октября там рванёт грузовой пароход «Барон Дризен». Он доставит четыре тысячи тонн вооружения и боеприпасов из Америки и Англии. Последствия будут катастрофическими. Дополнительно сдетонируют километровые штабеля боеприпасов, выгруженные на причал. Разнесёт в клочья сразу несколько стоящих вдоль причалов пароходов, разгружающих оружие и боекомплекты. Пострадает более двух тысяч человек. Порт Бакарица, а также близлежащие к нему деревни будут полностью уничтожены. В порт судно зайдёт семнадцатого октября. Начальником жандармского пункта порта Бакарица сейчас значится поручик Спицын. Нужно непременно найти на него выход и упросить, заставить, принудить, промотивировать – я не знаю, что и как нужно сделать, но это необходимо сделать кровь из носу для того, чтобы он по окончании швартовки «Дризена» у двадцатого причала взял под стражу боцмана Павла Полько. Именно боцман во время стоянки в Нью-Йорке был подкуплен германским агентом, и именно он приведёт в действие взрывное устройство. Кстати, он один из двоих, кто останется живым из моряков, так как до взрыва смоется подальше, а потом спрячется в лазарете. Также по итогам вы сможете получить доказательства моим послезнаниям, оценить огромные перспективы наличия послезнания и убедиться в правдивости моего рассказа о перемещении разума сквозь время.
В душу Ерофеича некие сомнения в отношении пассажиров второго купе, вероятно, всё-таки закрались. Когда до Петрограда оставалось порядка двух-трёх перегонов, он, почтительно постучавшись, заглянул к ним в купе.
— Ваше благородие, — демонстрируя некую неловкость, кондуктор переминался с ноги на ногу. — Я чего сказать-то хотел? Обер-кондуктор нас давеча собирал и предупредил, чтобы мы в Петрограде попросили всех господ в вагоне задержаться на выход. Жандармерия встречать поезд будет. Проверка какая-то планируется, — и многозначительно посмотрел на каждого.
Южин не стал строить из себя оскорблённую подозрениями невинность. Он благодарно пожал Ерофеичу руку и вложил ему в ладонь рубль.
— Благодарствуем, Ерофеич. Хранит тебя Господь.
Спешно собрав со стола разложенные листы с записями и еду, к которой практически не притронулись, они вышли на последней перед Петроградом станции Мга. Бережёного, как говорится, Бог бережёт. Кипиш в столице могли, конечно, поднять по разным причинам, совершенно не касающимся Бубнова, но в данной ситуации риск — неблагодарное дело. Слишком многое стоит на кону.
Эпизод одиннадцатый. Год 1916.
Довольно заурядный деревянный вокзал, освещавшийся вместе с платформой тремя керосиновыми лампами на столбах, производил удручающее впечатление. Над привокзальной площадью, щедро окружённой многочисленными деревьями и кустарниками, тянуло сыростью из-за близости болот. Запустение и тишина. Создавалось неизгладимое ощущение, что жизнь из этих мест ушла давно и бесповоротно.
Отстучал прощальные дроби на стыках рельсов поезд, подмигнув раскачивающимися на ходу фонарями хвостового вагона, и над станционной платформой, нарушая тишину, только недовольный голос лёгкого ветерка ворчал на сошедших с состава пассажиров.
Разместившись на небольшой скамейке, стоявшей сбоку аллейки, ведущей в некое подобие сквера, товарищи тягостно молчали.
— Ну что же, — наконец, стряхнув с себя тревожное оцепенение, обратился к друзьям Южин, — давайте попробуем разобраться в сложившейся ситуации.
Получив в ответ молчаливое согласие, которое выразилось в кивке головой Бубнова и Фрунзеэ и разведённых в стороны руках Шилова, он продолжил:
— Драматизировать особо сложившееся положение не будем. Попытаемся спокойно, без нагнетания страстей, проанализировать имеющийся расклад. Какие могут быть умозаключения? По моему мнению, можно предположить, что в Москве, используя показания свидетелей после инцидента на вокзале, жандармы составили портретное описание Химика и Арсения...
— Какое описание, ты о чём говоришь? — вскинулся Бубнов. — Меня на вокзальной площади в пролётке пытались арестовать не по словесному портрету, а по конкретной карточке из моего дела. За мной от самого дома гнались целенаправленно. Меня знают как облупленного.
— Ты прав, тебя и Арсения не требовалось идентифицировать. Я как-то не подумал, — согласился с доводами Андрея Сергеевича Южин.
— Вполне возможно, что и моя персона вызвала у охранки интерес, — продолжил рассуждения Михаил Иванович. — От Николаевского вокзала отправлялся по времени только наш состав, на котором мы все могли уехать. Ведь неспроста же Михаил и Андрей Сергеевич направлялись на пролётке именно к этому, а ни к какому другому вокзалу. Жандармы просчитывать и анализировать умеют. Потому из Москвы и сообщили в Петроградскую охранку, что именно данным поездом вероятно прибытие неблагонадёжных граждан. Фото каждого из нас в делах имеются. Задержать скопом троих революционеров-большевиков, причём не рядовых членов, а не самых последних в партийной структуре — это ли не большой успех? Ерофеич, пусть ему не икается, отвёл от нас эту неприятность. Согласны? Ну, с этим вроде бы определились. Теперь у нас вырисовывается новая проблема. Как добраться до Петрограда? Ожидать следующий поезд? А где уверенность, что жандармы не подумают аналогично, что мы поедем следующим составом, и не будут его встречать?
Бубнов отломил нависшую над его головой веточку акации и принялся что-то выводить кончиком на земле.
— А с чего ты взял, что охранка знает и о тебе? Каким образом жандармы могут связать наше появление на вокзале с тобой? Мало ли по каким надобностям мы с Михаилом на него приехали... Может, действительно надумали махнуть в столицу. Но о тебе, о твоём присутствии на вокзале в это время не знал никто... Ты-то как раз под раздачу мог бы попасть чисто случайно, когда жандармы в Петрограде проводили бы проверку документов. А до этого момента они бы и не знали о твоём нахождении в поезде.
— Вот умеешь ты настроение испортить, зануда... — с нарочитым возмущением произнёс Южин. — Мне так хотелось примазаться к вашей известности, не отделять себя от таких героических мужчин, и вот на тебе: «Тебя там знать никто не знает». Обидно прозвучало, товарищ Химик.
Настроение немного сменило градус с пасмурного на сумеречный. Эмоциональное состояние, находившееся изначально при выходе из поезда у всех в стадии отчаяния, претерпело очередной этап перемен, и появились зачатки обоснованного оптимизма.
— Давайте голову ломать, как нам в столицу добираться, господа зануда и надувший губки, — растоптав папиросу, окинул округу взглядом Фрунзеэ.
На площади, под разросшейся рябиной, разместил свою бричку извозчик. На козлах клевал носом помятый или побитый жизнью казак. Это, вероятно, был один из обедневших казаков, который занялся совершенно неказачьим видом деятельности. Василий поправил ремень на шинели и мотнул головой в сторону возницы:
— Схожу-ка я, поговорю с ним. Чем чёрт не шутит. Может, что и выгорит.
Приближение Шилова извозчик отметил краем глаза. Когда Василий подошёл к бричке, казак сдвинул на затылок головной убор и впился цепким взглядом в глаза фельдфебеля.
— Здорово ночевал, казак! — поприветствовал седока Василий, приподнимая фуражку.
— Слава Богу, — не сразу, процарапав изучающим взглядом Шилова, через паузу протянул кучер.
— Как здоровье, семья, как дела по хозяйству? — Василий облокотился на край козлов.
— Слава Богу, пан вахмистр, — всё ещё с настороженностью ответил казак.
— Как прозываешься? — как можно беззаботнее, открыто продолжал Шилов.
— Моргун.
— А я — Чепай. Работёнки-то, как я вижу, тута не густо? Подремамши трохи?
— Та ишшо ба чутка полежаши, токмо ить зрю, нужа[1]табе, пан вахмистр, до мене привела, — расслабляясь, ответил извозчик.
— Ты уж извиняй, казак. Зрю я, из дончаков ты. А я сам из яицких. Многое можем не понять друг у дружки. Давай уж по-рассейски погутарим?
Казак молча кивнул в знак согласия.
— До города желаем добраться. Поезд, сам понимаешь, не скоро будет.
— Так он вот тока ушёл... Чево ж на ём не уехамши? — развернулся на козлах возница.
Шилов замялся, и это не ускользнуло от внимания казака. Он ухмыльнулся в усы. Какое-то понимание момента пришло к нему.
— До городу... Эва сказанул... Дотуль вёрст полста с гаком. И местов в бричке не достаёт на всех.
Василий придвинулся поближе и заговорщически зашептал:
— А ты померкуй, [2]может, фаэтон какой в посёлке есть? И с ним сговориться на извоз можно? А я тебя отблагодарю за свод.
Моргун почесалзатылок.
— Калгата [3] энто... Нехай... Доброличный [4]ты человек, пан вахмистр, а не хлюст, смекаю я. Подсоблю. В вокзалу висит иконка с канделью [5] и стоит кружка для монеток. Опустите туда малую толику деньгов. Есть окол, [6]с версту, в Погорелушке, у батюшки тутошнего фаэтон... Каменный храм у нас строют Юсуповские. Дык ентот батюшка, бают... Дюжа на алтынники падкий. Известите яво, чито в кружку жертвовали, а ишшо и за кипаж дадите. Тю-ю! Можа и сгусторитесь [7]на антирес. Бижи, шумни сугласников [8]своих.
Надо отметить, что застраивающийся в сосновом лесу на бывших землях князей Юсуповых посёлок больше напоминал своими размерами среднюю деревушку с числом жителей душ в двести. Погорелушка практически срослась с посёлком.
Получив свою монетку за доставку, казак укатил по узкой улице, а Шилов с соратниками прошёл во двор поповского дома. Дом священнослужителя выделялся своей добротностью и практичностью. Двор был огорожен основательным забором с внушительными воротами.
На аренду фаэтона с возницей поп согласился сразу и, не допуская даже малейшего торга, объявил сумму. Переглянувшись с товарищами, прикинув свои финансовые запасы, Южин согласно ударил по рукам. Как один из вариантов предлагался маршрут до Лобаново, а оттуда по Неве пароходом до Петрограда. Обсудив данное предложение, решили от него отказаться. Подгадывать время в дороге под расписание пароходства сочли неприемлемым. Остановились на изначальном выборе: проезд от Погорелушки до самой столицы...
Эх ты, русская дорога, прощевай моя душа!
Просто загляденье. Вот так вот смотришь, смотришь... Ну, в смысле — всматриваешься вперёд, стремясь поймать момент, когда колесо влетит в очередную колдобину, и успеть сгруппироваться, чтобы не выпорхнуть бескрылой птицей из фаэтона в свободный полёт. Не дорога, а пробитое сквозь леса, поля и лощины направление движения. Рытвины, ухабы, выбоины... ямины. Фаэтон идёт вразвалку. Слышно, как от души матерится возница. Кучер служителя церкви, а заворачивает такие коленца, что душа у пассажиров радуется.
Не доезжая пару-тройку километров до Лобаново, мужчина разродился такой тирадой, что Василий даже привстал и подался вперёд, надеясь увидеть причину столь изысканного творчества матерного слова. Экипаж резко остановился.
— Что-то случилось? — спросил Шилов.
— А-а, — отмахнулся кучер. — Ободовый ремень шлеи порвался. Взбрыкивает лошадь.
— И что же делать? — озадачился Василий, поглядывая на товарищей. — Это очень серьёзно или как?
— Сейчас изладим. Не переживайте.
Возница откинул своё сиденье, в нише которого он устроил что-то наподобие багажного отделения. Поковырявшись во внутренностях, кучер извлёк на поверхность гармонь, а потом моток конопляной верёвки. Пока возница мастерил шлею, Василий изучал гармонь.
— Вы позволите инструментом воспользоваться?
— А что, имеете способности? — оторвался от занятия кучер.
— Ну... — развёл руками Шилов. — Давно в руки не брал. Уж и не знаю, слажу или нет.
«Какой нахрен музыкант? Я «до» от «ми» не отличу. Или это твои фокусы, Чепай? Во что ты меня пихаешь?»
Шилов осторожно потянул меха, и пальцы вдруг сами уверенно побежали по кнопкам.
«Ёшки-матрёшки, да я гений. А если что-то по памяти подобрать из моих времён? Ты как, Чепай, подсобишь?»
В ответ, конечно же, хрустальная тишина, но руки смело растянули меха гармони.
Я ходил по белу свету,
Знался с умными людьми.
Счастье есть — и счастья нету,
Есть любовь — и нет любви.
Уж я к ней и так и этак,
Со словами и без слов.
Обломал немало веток,
Наломал немало дров.
— Васи-илий Иваныч, — на проигрыше по окончании песни воскликнул Южин, — да ты виртуоз. Какая песня... И голос у тебя довольно приятный. Притягивающий. Честное слово, хочется слушать и слушать. Ты не подумай чего, я не лукавлю. От чистого сердца. Подтвердите, друзья?
А голос-то и вправду хорош, что уж тут стесняться. Василию и самому он понравился. Эдакий бархатный баритон, обладающий очень глубоким, насыщенным, густым звучанием. Скажем так, не вылитый Муслим Магомаев, но-о... где-то рядом. Всего-то с полкэмэ разница. Во всяком случае, не хуже, чем Кузьмин.
Бубнов с Фрунзеэ согласно закивали, с восхищением глядя на Шилова.
— Это чей же репертуар? — спросил Бубнов. — Необычное звучание, надо сказать. Стихи Есенина?
Шилов засмущался. И на кой ляд, спрашивается, вылез с этими переборами гармони и запевами своими? Как выкручиваться?
— Увы и ах. Это не Есенин. И не Цветаева с Ахматовой. И не моё. Это из моего времени. Фильм у нас есть замечательный. «Белые росы» называется. Вот песня оттуда. Так что авторство себе я приписать не могу. Совесть не позволит.
— Ты особо-то не совестись, Василий Иванович, — разорвал повисшую напряжённую тишину Южин.
— Чего грызть себя? Это же не кабацкие завывания. Это... Я так полагаю, что песен, подобных этой, у тебя порядочно наберётся? Вот и ответь мне, потомок ты наш даровитый, почему же наши граждане не достойны слышать эти произведения, не просвещаться?.. Вот что, товарищи, надо обдумать этот момент по нашему скромняге основательно. Разумеется, и с другими соратниками обсудить следует. Из тех, кто входит в число допущенных до тайны Василия Ивановича, — рубанул Михаил Иванович.
— Моё личное мнение: авторам из будущего не на что будет обижаться, так как это всё прозвучит уже здесь и сейчас. Задолго до их рождения. Написать данные произведения, которые ты исполнишь, а я категорически настаиваю, чтобы ты их исполнял и как можно больше, у них уже не сложится. На их долю останется только возможность восхищаться творениями Василия Чепаева и гордиться тем, какие выдающиеся у них предки. Ну и написать что-то иное. Не менее восхитительное и гениальное, — резюмировал Южин.
— Талант у тебя, паря, — подошёл к козлам возница. — Это Ятебе говорю. А я кой-чего в этом кумекаю. Поверь уж.
Василий, потупившись, застегнул меха, с любовью провёл ладонью по гармони и протянул её хозяину.
— Ну да, ну да. Как говорится: «Мы, русские, очень талантливы... Особенно евреи».
Товарищи дружно захохотали.
— Ну, ты, паря, не еврей, да и мы не монголо-татары... Трогаем, с Богом.
К чему были эти монголо-татары в устах кучера, Шилов не понял, да и, откровенно говоря, ему было как-то без разницы. Сказал и сказал.
К вечеру второго дня пути Андриян Мефодьевич, как представился возница, высадил своих пассажиров на углу Торжковской улицы и Языкова переулка. Путешественники в целях конспирации не стали подъезжать прямо к необходимому адресу. И пусть Мефодьевич, вроде как, мужик правильный, не из болтливых, но, как говорится, опять-таки, бережёного Бог бережёт. Совсем недалеко, в доме тридцать пять по улице Сердобольской, находилась «штаб-квартира» Бюро ЦэКа, в которой товарищи рассчитывали найти Шляпникова. Уже получив личную благодарность в три рубля, поручкавшись со всеми на прощание, кучер окликнул Василия:
— Погодь, служивый.
Шилов остановился. Андриян Мефодьевич решительным шагом подошёл к нему и пихнул в грудь гармонь.
— Владей. В твоих руках она чувствует хозяина. И не спорь! От души, паря.
И, не дожидаясь возможных возражений и отнекиваний, решительно пошагал к своему экипажу.
-------------------------------------------------------------------
[1]Нужа - нужда
[2] Померкуй»может означать «подумай, порассуждай».
[3] Калгата, калгатня – беспокойство, забота, хлопотливая суета
[4] Доброличный человек – человек с приятным и красивым лицом
[5] «Кандель» — термин в казачьем диалекте, который означает «лампада».
[6] «Окол» в казачьем разговорнике означает «рядом».
[7]Сгуторитесь - договоритесь
[8] Сугласники - единомышленники
------------------------------------------------------------------------
Эпизод двенадцатый. Год 1916.
Дверь в квартиру открыла Мария Георгиевна.
Вопросом, откуда Бубнову был известен явочный пароль, товарищи не задавались. Главное было то, что он оказался действующим, и гостей впустили без лишних слов и формальностей. Хозяин, Дмитрий Александрович Павлов, отсутствовал. Именно с Шляпниковым он в настоящее время находился около Таврического дворца, наблюдая за зданием Государственной Думы. В штаб-квартире они появились примерно через час после прибытия иногородних товарищей. Хозяйка уже успела угостить посетителей чаем. Бубнов, с позволения жены Павлова, позвонил кому-то из приближённых знакомых супруги самого Андрея Сергеевича, чтобы её навестили, успокоили и клятвенно заверили, что с ним всё хорошо и что он вынужден был без предупреждения покинуть город. В ближайшем будущем, с оказией, он переправит ей подробное сообщение о своём путешествии.
— Принимай гостей московских и не только, Александр Гаврилович, — широко раскинув руки для объятий, озаряя сумрачную прихожую душевной улыбкой, двинулся к Шляпникову Бубнов.
— Какими судьбами, Андрей Сергеевич? — выказывая искреннюю радость, с вплетающимся удивлением, похлопал москвича по спине Шляпников.
— Да вот, так случилось. По воле рока, так сказать.
— Ну, сейчас расскажешь за рюмочкой клюковки, а пока что — знакомь меня с теми, кому я не представлен.
Бубнов повернулся к своим единомышленникам, на мгновение задумался и взял под руку Александра Гавриловича.
— Понимаешь, тут какое дело: мы собирались прогуляться немного. Может быть, ты составишь нам компанию? На улице и познакомимся.
Шляпников окинул прибывших понимающим, с одной стороны, и недоумевающим — с другой взглядом (у нас что, есть недоверие к кому-то из присутствующих?), но возражать не стал.
Подышать свежим воздухом пошли втроём, чтобы не привлекать к себе особого внимания нежелательных глаз.
Пройдя на набережную Чёрной речки, Бубнов не стал разводить вступительные политесы, а кратко обрисовал ситуацию с Василием.
— Надеюсь, мне ты веришь и не сочтёшь за умалишённого. Василием Ивановичем составлен список тех товарищей, которым можно доверить информацию о нём. Ты в этот список входишь. Сам понимаешь, насколько она взрывоопасна, и предупреждать тебя о том, что она не должна выйти за пределы круга доверенных, считаю, не имеет смысла.
Шляпников с нескрываемым интересом рассматривал Шилова.
— Да уж... Ну и как тут, скажите, Бога не помянуть?.. Чудны дела Твои, Господи... Уму непостижимо... Потомок из далёких времён... — бормотал, углубившись в раздумья, Шляпников.
— Подробно обо всём поговорим немного позже, а сейчас надо срочно решить один животрепещущий вопрос, — вырвал товарища из омута погружённости в свои мысли Бубнов. — У тебя с Архангельском связь имеется, и если «да», то как быстро можешь связаться?
— Связь есть, — возвращаясь в действительность, подтвердил Шляпников. — С Петровым, Александром Карповичем. Собственно, на данный момент он и является там наиболее серьёзной фигурой. Есть и из молодых активистов кое-кто, конечно, Яков Тимме, например, но важные вопросы решать лучше с Петровым. В чём проблема?
В беседу вступил Василий и подробно обрисовал ситуацию, которая может возникнуть двадцать шестого октября в порту Бакарица.
Эпизод тринадцатый. Год 1916.
Наблюдение за портовым районом Бакарица, обнесённым забором с тремя охраняемыми воротами: для рабочих, для нижних чинов и для пропуска железнодорожных составов, было организовано большевистским комитетом в тот же день, как только поступила информация из Петрограда. Местами новый забор ещё не был окончательно закончен. Часовые размещались на таком расстоянии, что даже не имели шанса видеть друг друга. В принципе, если поставить перед собой задачу незаметно проникнуть на территорию порта в район перегрузки, такая возможность имелась. Параллельно с наблюдением прорабатывали способ выстраивания тесного контакта с начальником жандармского пункта Спицыным.
— Слушай, Аристархович, — обратился к Прокушеву Анисимов. — Я что отметил, забор забором: а ведь и трапы при разгрузке не охраняются.
— Я на это тоже обратил внимание, — отозвался старший товарищ.
Анисимов встрепенулся, толкнул Прокушева в плечо:
— О, смотри-смотри, командировочные инженерА к посту подходят. Вчера приехали. Видел я, как они в гостиный двор заселялись.
Инженеры, облачённые в пальто чёрного сукна покроя офицеров флота, подошли к охраннику, который, даже не потребовав у них пропуска, невзирая на то, что люди незнакомые на лицо, пропустил их на территорию.
— И что это было? — изумлённо посмотрел на своего руководителя Даниил. — Что, так можно было? Даже в физиономии ихние не заглянул... Зашибись, охранник.