Я пришёл дать вам победу
Ивана Сердюка нельзя было даже с натяжкой назвать активным большевиком. Собственно, он и большевиком не был. Так, привлекался изредка комитетом для подсобных дел. Действовал он у подпольщиков в качестве устрашающего аргумента, демонстрации силы, так как был он могуч. Просто огромен. Широк в плечах, крепкий телом. В сравнении с ним портовые грузчики, измождённые от непосильной работы, с хроническим недосыпанием и недоеданием, казались рано повзрослевшими детьми. Заметный шрам на лице, полученный им от удара казачьей нагайки при стычке в девятьсот пятом году, придавал ему выражение свирепости.
Побродив по дощатому настилу причала порознь, Иван с Дмитрием сошлись у забортного трапа «Дризена», который как раз сегодня ошвартовался с рейда и открыл люки для выгрузки. Рядом с русским транспортом разгружался английский «Эрль-оф-Форфар». Суетившиеся на палубе англичанина моряки, заметив богатырскую фигуру Сердюка, начали тыкать в его сторону пальцами и что-то загыркали. Иван оскалился в натянутой улыбке и приветливо махнул англичанам рукой:
— Пшёл на буй, коман грёбаный.
— Прюйвэ-эт! Старастуй! — радостно загалдели британцы.
Иван покачал головой:
— Ну тупы-ы-е! Упаси Бог с такими в одном окопе. На буй! На буй! Иди-и на буй!
— Йес! Йес!
Разгрузка «Дризена» шла полным ходом одновременно из всех четырёх трюмов. Пропустив грузчика, согнувшегося под тяжестью ящика с детонаторными трубками для артиллерийских снарядов, Прокушев с Сердюком поднялись на борт. Как они и предполагали, никто их не окликнул и не остановил. Часовых у трюмов не наблюдалось. Лишь таможенный досмотрщик кинул на них ленивый взгляд и отвернулся. Оглядевшись по сторонам, Сердюк подошёл к одному из моряков.
— Привет, братишка. Подскажи, где я боцмана могу найти?
— Да бис его знает, — уважительным взглядом к объёмам, оглядывая с ног до головы Ивана, ответил моряк.
— Где-то тут, на судне. Глянь в форпике. Он туды уже раз пять нырял. А можа в третьем люке. Слыхал я, што яму старпом наказывал показать рабочим, як стропы накладывать.
— Извини, братишка, я сухопутный. Названиев морских не знаю. Форпик — это?..
— В носу первый отсек, — с долей презрения к сухопутной крысе процедил сквозь зубы моряк.
— А третий люк, вона, трюм — там.
На удачу Дмитрия и Сердюка до форпика им добираться не пришлось. Ещё на подходе к носовому отсеку, они услышали отчётливые звуки явно сдвигаемых ящиков. Пространство трюма загромождали высокие штабеля ящиков со снарядами, ряды бочек с порохом и пикриновой кислотой. Ни рабочих, ни пожарного поста рядом не было. Боцман в помещении находился один и орудовал, находясь спиной к входу. Увлечённый своим делом, он не слышал приближения мужчин. Аккуратно, стараясь избежать шума, прикрыв грузовой люк, товарищи встали рядом с Полько.
— Пал Василич, — окликнул боцмана Прокушев.
— Ась, — вскинулся Полько и резко обернулся, при этом приседая, будто старался прикрыться от удара.
Надо отдать ему должное, самообладания он не потерял, и страх, мелькнувший было в глазах, тут же потух.
— Кто такие? Чего надо? Кто на судно допустил?
— Да ты, Павлуша, на горло-то не бери, — придавил своей ручищей плечо боцмана Сердюк, принуждая того опуститься на ящик.
— Всё одно никто тебя не услышит. А ежели чего — и он сунул под нос кулачище. — Чуешь, чем пахнет?
Полько сник.
— Ну, сам покажешь или нам тут всё ворочать?
— Чего показать-то? — невинными глазами посмотрел на Ивана боцман. — И прекратите сейчас же меня стращать!
— Ты дурака-то из себя не корчи, Полько. Адская машина где? Где подрывное устройство? Или чего тут у тебя замастрячено? Чем взрывать удумал? Кажи давай, сучий потрох!
Внезапно до боцмана дошло, что стоявшие перед ним люди знают всё о его намерениях. Страх разоблачения, предчувствие неизбежной ответственности за предательство, согнули молодого человека пополам. Он упал на колени, обхватил руками ноги Сердюка и, подскуливая, заблажил:
— Заставили... Угрожали... Жизни лишить стращались.
— Об этом опосля, — прервал стенания боцмана Иван. — Показывай быстро. И не вздумай чего учудить.
Полько молча указал рукой в сторону стоявших по левому борту бочек. Прокушев протиснулся между штабелями и присел у бочки с тротилом. В зазоре между двумя бочками размещался свёрток, поверх которого лежал моток бикфордова шнура. Дмитрий вытащил взрывчатку и подошёл к боцману.
— Одна пороховая бомба? Или ещё есть?
— Одна.
Прокушев сдёрнул с ящика мешковину и завернул в неё взрывное устройство. Кивнул Сердюку. Иван без замаха хряпнул Полько кулаком по затылку. Боцман обмяк. Дмитрий с Сердюком подхватили его под руки. Впрочем, помощи Прокушева в этом и не требовалось. Он положился на могучую силу Ивана. Богатырь закинул одну руку Полько себе на шею и, без видимых усилий, потащил на палубу.
— Браток, — крикнул он моряку, у которого узнавал, где найти боцмана, — разгони народ с трапа. Дай дорогу. Василичу поплохело. До лазарета доставлю его.
Наглость — второе счастье для тех, у кого нет первого. Наглые люди — это люди, думающие только о себе, идущие напролом, невзирая ни на что. Как правило, таких людей не любят, а значит, обычного, человеческого счастья они не знают. Но наглость Сердюка работала на благо. Поэтому никаких угрызений совести он не испытывал. Он тащил боцмана, не скрываясь. В наглую же добрался до телеги, стоявшей у склада, и положил в неё Полько. Мужичок, поправлявший сбрую, от удивления открыл рот.
— Отец, гони, родной. В лазарет.
Иван с Дмитрием не успели устроиться на телеге рядом с боцманом, как откуда-то из-за лошади вынырнул человек в форменной шинели с золотистыми галунными полосками на рукавах.
— Что происходит, господа?
Дмитрий соскочил с телеги, так как понял, что разговор вести ему, поскольку на нём был наряд инженера, и офицер с галунами на Сердюка будет давить своим служебным положением.
— А Вы собственно кто? Представьтесь!
— Главный транспортный офицер Мелленберг. Руковожу в порту разгрузочными работами, — пафосно, выказывая недовольство, что перед ним не прогнулись, не вытянулись в струнку и не доложились сразу же, как только он задал этим людишкам свой вопрос, — через губу продекламировал «шинель».
— Вот так-так, — спрыгивая с телеги произнес Иван.
— Эдуард Фердинандович, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь.
— Вот и замечательно. Дозвольте с Вами отойти в сторону для приватной беседы?
Мелленберг пожал плечами.
— Извольте.
Сердюк не церемонясь стиснул пятернёй локоть главного транспортного офицера и, не обращая внимания на возмущения оного, оттащил за угол склада.
— Что ты себе позволяешь, мужлан? — взвизгнул Эдуард Фердинандович.
— Слушай сюда... Главный транспортный офицер... При твоем попустительстве могло произойти страшное событие. И скорее всего ты в этом замешан. Я знаю, что у тебя есть великий покровитель в лице Морского министра, но он далеко, а я нахожусь поближе. Потому хочу предупредить: если в порту что-нибудь рванёт ненароком, то твоя тушка найдёт упокоение в русской земле. Ясно излагаю, немчура? — и, не дожидаясь ответа захлопавшего безмолвно губами Мелленберга, Сердюк направился к телеге.
— Трогай.
У здания лазарета Иван подхватил боцмана подмышку и потащил к входу. Навстречу выскочила медицинская сестра.
— Что с ним?
— Обморок. Нашатыря дайте, пожалуйста, ему под нос.
Дождавшись, когда Полько придёт в себя окончательно, Прокушев придвинулся к нему на стуле и, глядя испепеляющим взглядом в середину переносицы боцмана, прошипел:
— Павел Васильевич, как видишь, — мы не сдаём тебя жандармам. За то, что ты планировал совершить, тебя бы точно пустили в распыл. Мы же тебя отпускаем. Но ты намотай себе на ус, ежели что задумаешь подобное, какую-либо диверсию, захерачу собственноручно. И не скроешься нигде. Усёк?
Боцман благодарно кивнул головой. Вопрос со взрывом был закрыт.
Эпизод 14. Год 1916.
Конец октября шестнадцатого года ощутимо дышал приближающейся революционной грозой. Её громовые раскаты уже были слышны явственно и недвусмысленно. Долетали они со всех фронтов империалистической войны, где бездарные царские генералы терпели одно поражение за другим. Да и в самом Петрограде всё настойчивее и упорнее распространялись слухи о готовящемся дворцовом перевороте. Крамольные мысли витали в стенах Государственной Думы, тревожили умы господ из военной среды.
Получив подтверждение из Архангельска о предотвращённой диверсии на борту сухогруза «Барон Дризен», столичные большевики убедились в правдивости «предсказаний» Василия. Нельзя сказать, что на него смотрели теперь как на пророка с открытыми ртами, но к выдаваемой им информации относились отныне с глубоким почтением.
— Товарищи, до начала революции осталось всего ничего. Я вас не пытаюсь убедить в этом, я это знаю наверняка. Произойдёт она в феврале. Только бразды правления по её итогам получит буржуазия. Это — в моей истории. Но я считаю, что мы не имеем права допустить подобного сейчас. Здесь. Это не наша революция!
Очередной разговор Василий завёл с соратниками-большевиками после того, как случайно стал свидетелем обсуждения Павлова и Шляпникова о готовности и настрое боевых отрядов рабочих выборгской стороны.
— Я постараюсь вам детально, по полочкам, разложить сложившуюся на сегодняшний день ситуацию: расклад сил, предпочтения народа по партиям и движениям. Очертить тот круг лиц, которые сейчас на коне и которым взахлёб рукоплещет пролетарий, но в действительности они являются страшнейшими скрытыми врагами простого народа страны. Укажу тех, от популистских речей которых общее дело пострадает неимоверно.
Вся эсеро-меньшевистская группировка думает только о своём личном благополучии, о властных должностях. С ними нельзя идти ни на какие совместные соглашения и компромиссы. Продадут и предадут. Нам не нужна некая революционная коалиция, которая будет заниматься не наведением порядка, а социальной демагогией. Все эти моменты я досконально проработаю и распишу. По персоналиям. Из тех, о ком знаю и вспомню, конечно.
И ещё... Для веских аргументов в переговорном процессе с фигурантами из различных эшелонов царской власти, внешними врагами, в ближайшей перспективе нам жизненно важно образовать своё, народное, правительство или, на худой конец, Временный комитет. Иметь, так сказать, полномочия. Этим предстоит заняться в первую очередь. Процесс, надо признать, не лёгкий, хлопотный, требующий максимальной отдачи и вдохновения. Чтобы мы, большевики, могли на официальном уровне представлять интересы всего народа страны нам надо получить полномочия от нашего народа.
В горле запершило и Шилов прокашлялся. Подумал было отхлебнуть из стакана чай, но проглотил слюну и закончил:
— И такой момент, товарищи... Необходимо решить вопрос о доставке из ссылки в Петроград Иосифа Виссарионовича Джугашвили-Сталина.
Слова Василия были не из разряда известнейшего правила гуру мировой разведки Штирлица: "Запоминается последняя произнесённая фраза" и не менее знаменитого анекдота, в котором товарищ Сталин выносит два вопроса повестки дня: расстрел Бухарина и покраска Мавзолея в зелёный цвет. И на удивление соратников: "Почему в зелёный?" заявляет: "Так и знал, что по первому вопросу возражений не будет". Вопрос пребывания Иосифа Виссарионовича в Петрограде в настоящее время для Шилова был не праздным, а действительно требующим решения и воплощения.
— Это-то зачем? К чему нам этот грузин? Да ещё и срочно. Какая такая необходимость? Да и как же его доставишь? Он в Туруханском крае, — откликнулся на крайнее пожелание Василия Шляпников.
— А вот тут я как раз смогу выступить в ипостаси и тактика, и стратега, — улыбнулся Шилов.
— Есть кое-какие идеи. Ну, а что касается ЭТОГО грузина, как его сейчас наименовали...
По реакции других соратников было не понятно, как они отреагировали на призыв организовать побег Сталина. Единственным, кто высказался в порыве, так и остался Шляпников. Остальные хранили гордое молчание и непроницаемые маски на лицах.
— Вы знаете, друзья, открою я вам чуточку своих послезнаний. Думаю, что вам полезно их послушать. Поймите, что это официально установленные исторические факты. Проникнитесь.
В ссылке в Курейке сложилась такая ситуация, что поселенцы из числа интеллигентов, типа Свердлова, не могли нормально контактировать с местными крестьянами. Быдлом они были для этих интеллигентов, понимаешь ли. А вот Сталин, в отличие от них, напротив, жил с народом очень дружно. Люди, на свой страх и риск, прятали для него ружья в тайге, когда он хотел поохотиться, давали лодки. А ведь это всё могло быть чревато для них. Вплоть до тюрьмы. Но они шли на подобный риск ради Осипа. И вот именно там Иосиф Виссарионович по-настоящему узнал, что такое русский народ. Нет, не интеллигенция с рабочими из Питера или Москвы, а настоящий народ, глубинный. Узнал и полюбил на всю жизнь до такой степени, что сам себя стал чувствовать русским. Да-да. Не усмехайтесь... — заметив ухмылку на лице Бубнова, притушил её Шилов.
— Именно так... Как-то его сын Василий — ему предстоит родиться в двадцать первом году — сказал своему приёмному брату Артёму: «А ты знаешь, мой папа раньше был грузином». Проникнитесь. Это говорит ребёнок. Папа БЫЛ грузином. Да и сам Сталин говорил: «Я русский человек грузинской национальности». Кстати о приёмном сыне... Это ребёнок Фёдора Сергеева — известного вам революционера «товарища Артёма», который в моём родном времени погиб, не удержавшись от участия в испытаниях технической новинки — железнодорожного аэровагона. Сейчас мы с вами имеем возможность этой смерти не допустить. Сталин взял к себе в семью годовалого мальчика. И, поверьте, это было не показушное действо, а осознанный, искренний поступок. Конечно, воспитанию сам Иосиф Виссарионович не мог уделить много времени, и все тяготы легли на плечи жены, но всё же... Согласитесь, что этот человечный порыв о многом говорит...
Присутствующие реально были приятно удивлены услышанной информацией. Переглядывались друг с другом, но не произнесли ни слова.
— Ну, это к слову о грузине...
А мы же с вами давайте сейчас прикинем, какие губернии, области, округа могут делегировать полномочия предполагаемому правительству переходного периода. В моей истории в первых числах марта будет создано Временное правительство, к которому перейдёт вся власть в стране. Но по своему составу оно будет откровенно буржуазным. Тогда, в марте, Временное возглавит кадет князь Львов. А летом на должность заступит эсер Керенский. Между прочим, член Госдумы от Саратовской губернии, товарищ Южин. И в состав кабинета в основном войдут кадеты, эсеры и меньшевики. Мы не должны допустить повторения этих событий. Правительство должно быть нашим, народным, большевистским. Необходимо без обиняков сразу создать Советское правительство.
— Размах, однако, глобальный. Не потратим ли мы впустую только время? Сейчас бросим все силы на осуществление плана Василия, а ничего не получится? Может быть, стоит продолжать двигаться намеченным ранее путём? — задумчиво протянул Бубнов.
— Намеченным путём двигаться можно, — горестно вздохнув, допустил Шилов.
— Только в итоге мы получим тот же результат, что и был в моей родной истории. Большевики будут задвинуты на задворки революционной борьбы вплоть до октября семнадцатого года. А править бал будут господа буржуи. Они заявят, что вопросы, поставленные революцией, будут решаться Учредительным собранием. Однако, опасаясь, что выборы завершатся победой левых, это правительство будет тянуть с его созывом. Кабинет этих господ считал, что революция является буржуазно-демократической и потому будет выступать за передачу власти либеральной буржуазии. В июле большевики попытаются захватить власть. Но Временное правительство расстреляет демонстрацию... А потом запустит процесс репрессий против большевиков. И уже только после всего произошедшего большевики вознегодуют и наконец-то придут к осознанию, что засевших во Временном правительстве можно сковырнуть исключительно через вооружённое восстание. Вы подобного развития намерены дожидаться? Как говорится: на переправе коней не меняют, но стоило бы поменять кучера. [1]. Такого правительства вы хотите? Тогда я умываю руки. Нам, выходит, не по пути. Моя душа может принять сугубо советское, народное государство.
Соратники думали недолго. Бубнов наконец выбрал линию поведения и заключил:
— Вот как скажет... Прямо, лучше бы молчал... Но молчать тебе нельзя... Не радужную картину ты нарисовал, Василий Иванович. И, по сути, не оставляешь нам иного выхода, как согласиться с тобой и следовать по предложенному тобой пути. Вы согласны, друзья?
Шляпников, Южин с Бубновым и Фрунзеэ озадачились составлением списка подпольных комитетов партии в регионах страны, включая крупные города и малочисленные населённые пункты, от которых рассчитывали получить мандаты доверия.
Василий придирчиво анализировал свой подробный информационный обзор по известным ему личностям и их роли в свершении Февральской и Октябрьской революций, дальнейшей их деятельности в органах власти Советской России. Прикидывал возможных кандидатов в правительство. Так за бумагами просидели до вечера. У четвёрки в результате образовался внушительный перечень губерний, на Советы в которых товарищи могли опереться без каких-либо заморочек. У Шилова объём справки также вызывал чувства глубокого уважения за проделанную работу. Тем более учитывая факт того, что он всё же один мучился, рожал.
Мария Георгиевна уже накрыла на стол и, переплетя руки на груди, оперевшись плечом на дверной косяк, с укоризной смотрела на Александра Гавриловича.
— Ну что же, — исполненный гордости за выполненную задачу, удовлетворённо потёр ладони Шляпников и блаженно потянулся.
— Пора бы нам и перекусить, друзья.
— Вот это правильно! — воскликнула хозяйка и, энергично оттолкнувшись от косяка, легко порхнула между мужчинами и подскочила к столу.
— Садитесь. Как говорится, что имеем... Больших разносолов не запасли. Особо побаловать вас не чем. Уж не обессудьте.
— Чай не баре, — провещал Фрунзеэ и отправился мыть руки.
Ощущение блаженной сытости расслабляло. Василий осоловелыми глазами смотрел на соратников и отрешённо улыбался. Ему было хорошо, и ему нравилось находиться в обществе этих людей, у которых слова не расходились с делом, а сами дела они решали оперативно, без проволочек.
— Василий Иванович, нам тут секрет один шепнули на ушко, затребовав клятву, что выдают информацию без передачи кому-либо, — подошла к Шилову Мария Георгиевна, и Василий моментально подобрался.
— Да Вы так не напрягайтесь, Василий Иванович, — улыбнулась Павлова.
— Узнали мы, что Вы недурственно музицируете и очень достойно поёте. Что голос у Вас прямо таки обволакивающий, завораживающий. Может быть, исполните нам что-нибудь?
Шилов пронзил осуждающим взглядом Южина. Михаил Иванович, с плутовской улыбкой, поднял перед собой руки: «Виноват, не казни».
— Да что же Вам представить, Мария Георгиевна? Ума не приложу.
— Вы на гитаре можете?
Василий, пожав плечами, взял непродолжительную «рекламную паузу».
Мог ли играть на гитаре Чепаев, Шилов не знал. В училище, в казарме, в свободное перед отбоем время, Вадька Лебедь, не выказывая особого энтузиазма, из чувства приятельских отношений, пытался преподать Шилову уроки искусства музицирования на гитаре. Показывал ему аккорды, четырехпальцевые переборы на гитаре, гитарный бой, разницу звучания при использовании медиатора и без него. Но это было всё на уровне, так называемом «три аккорда», который можно считать достаточным исключительно для аккомпанемента в кругу друзей. И да, это относительно качественная игра, которая может быть приятна на слух, но это даже нельзя назвать уровнем продвинутого гитариста.
— Откровенно говоря, давненько я не брал в руки инструмент. Даже и не знаю, вспомнят ли пальцы. Рискнём? — как бы обращаясь к окружающим, на самом же деле подбадривая себя любимого, спросил Василий.
— Обязательно рискнём, — откликнулась Мария Георгиевна и, с ловкостью фокусника, извлекла из-за спины и протянула шестиструнную гитару.
Пробежав пальцами по струнам, Шилов прислушался, подёргал каждую по отдельности, подкрутил колки и ещё раз провёл сверху вниз.
— Василий Иванович, спойте, пожалуйста, что-нибудь военное. Вы ведь, наверное, в окопах что-то пели?
Глаза у Василия пыхнули праведным гневным огнем, но искры не получили пищи для возгорания и тут же угасли. Шилов вдруг отметил в голове, что гнев исходил уж точно не от него — попаданца Васи Шилова, а возродился он где-то внутри, в подсознании. Вероятно, выплеск происходил от Чепаева. И Василий безоговорочно поддержал внутренне этот взрыв раздражения. О том, от кого пошли в дальнейшем слова, Василий уже не задумывался.
— Вы простите меня, солдафона, Мария Георгиевна, но в окопах мы больше думали о жратве и женщинах. Думали, как бы выжить. О доме думали. Не о России. А именно о своём отчем доме... О мамке думали. Не пелось как-то.
«Какой солдафон? Ты чего несёшь? Все присутствующие здесь знают, что после вселения сознания потомка, Чепаев на фронте не был, и у нового обладателя тела фельдфебеля не было возможности испытать прелесть боевых баталий».
Это же заметил и Фрунзеэ.
— А ты сейчас от чьего имени высказался?
— Не суть... Знаете... — Шилов на мгновение замолчал.
— Я, пожалуй, попробую исполнить одну вещь на военную тематику. Заранее прошу, товарищи слушатели, строго не судить.
Мелодия песни в голове звучала ясно, и Василий понимал, что голосом сфальшивить он не сможет, а вот как быть с игрой? А-а, понеслась.
Здесь птицы не поют,
Деревья не растут.
И только мы к плечу плечо
Врастаем в землю тут.
Горит и кружится планета,
Над нашей Родиною дым.
И значит, нам нужна одна победа,
Одна на всех. Мы за ценой не постоим!
Одна на всех. Мы за ценой не постоим!
Нас ждёт огонь смертельный,
И всё ж бессилен он.
Сомненья прочь:
Уходит в бой
Отдельный
Геройский наш бессмертный батальон.
Геройский наш бессмертный батальон.
Шилов поблагодарил свою феноменальную память, которая услужливо подкинула название города, где проходила битва русской армии.
От Кромска и Орла
Война нас довела
До самых вражеских ворот.
Такие брат дела...
Когда-нибудь мы вспомним это
И не поверится самим,
А нынче нам нужна одна победа,
Одна на всех. Мы за ценой не постоим!
Нас ждёт огонь смертельный,
И всё ж бессилен он.
Сомненья прочь:
Уходит в бой
Отдельный
Геройский наш бессмертный батальон.
Геройский наш бессмертный батальон.
На первых же, ещё не уверенных, пробных аккордах, лица у товарищей подтянулись, взгляды налились проникновенностью и соучастием. Они сопереживали каждому слову, каждому удару пальцев Василия по струнам гитары. Пальцы Шилова почувствовали уверенность и уже летали, как у профессионала. Он понял, что гитару он знает не плохо. Он умеет.
Песня закончилась, но в квартире стояла почтительно-выжидательная тишина, только слышно было, как из крана на кухне ритмично долбят капли по раковине.
— Василий... Ты... Я... Вот... — выдохнул Южин и, подскочив к Шилову, крепко обнял его и стиснул в объятиях.
Мария Георгиевна не таясь смахивала полотенцем слёзы.
— А что это за сражения под Кромском и Орлом? Что-то я, вероятно, упустил. Не помню о таких, — мучительно терзая память, спросил Бубнов.
«Упс! А это уже залёт, товарищ потомок. Хоть и переделал ты на ходу слова, но вот в отношении городов ты прокололся.»
— Кхм! Эта песня вообще о другой войне. И Кромска в ней нет. Есть Курск. Под ним была грандиозная битва. И батальон в песне — десантный. А Кромск... Возможно, что в результате нашей с вами работы, и Кромска не будет в девятнадцатом. Извините. Спел и не подумал.
— Нет, вы посмотрите на него! Он ещё и извиняется! Друзья! — воскликнул Фрунзеэ.
— Песня-то мощная. Душу дерёт. Она должна звучать... А города... В России много городов, на которые враг свою пасть раззявил.
-----------------------------------------------------------------------------
[1] Вирши Леонида Шебаршина.
Эпизод 15. Год 1916.
За последние дни поток посетителей штаб-квартиры Павлова резко возрос. И это вряд ли могло остаться не заметным службам охранки. Вопрос о конспирации и вероятности провала явки встал остро. Василий, посоветовавшись с Южиным и Бубновым, предложил Шляпникову найти где-нибудь на окраине завалящий домишко, в который должны были перебраться только они и куда приходить будут лишь те, кто посвящён в тайну Шилова.
Дом помог подыскать проверенный годами бескомпромиссной борьбы с режимом, прошедший не одну ссылку, рабочий Выборгской стороны. Знал об этом доме только он, причём дом этот был не завалящий, а вполне себе пристойный.