Сахарная империя. Закон против леди
Каждый день справляется. Через записки. Холодные, формальные строчки, написанные рукой, которая била меня по лицу за пролитое вино.
– Да, маменька. Мне очень повезло.
– Вот и я говорю! – Она откинулась в кресле, довольная. – А ведь знаешь, Лидия была в него влюблена. Тогда, три года назад. Бегала за ним хвостиком, краснела при каждом слове. Но что поделать, ей было всего шестнадцать, рано ещё для замужества. А лорд Роксбери так спешил…
Она понизила голос, словно делилась секретом:
– Поговаривали, что его дядюшка оставил ему наследство, но с условием, что первого сына назвать его именем. Сэмюэл, кажется? Или Стивен? Не помню точно. Но условие было строгое: жениться и родить наследника до определённого срока, иначе деньги уйдут какому-то дальнему кузену.
Она вздохнула и посмотрела на меня с плохо скрытым разочарованием.
– Жаль, что ты так и не понесла, Катрин. Три года – срок немалый. Я уж и свечки ставила, и молилась… Может, доктор посоветует что-нибудь? Травы какие-нибудь, настойки?
Я стиснула пальцы под одеялом.
– Может быть, маменька.
Наследство с условием. Вот почему он так торопился с женитьбой. Вот почему выбрал Катрин, а не ждал Лидию. Деньги дядюшки утекали сквозь пальцы, и ему нужна была жена, любая жена немедленно…
– А сейчас… Лидия всё ещё влюблена в Колина? – осторожно спросила я.
Вопрос повис в воздухе. Я следила за лицом матери, за малейшим движением её бровей, за тенью в глазах. Поняла ли она намёк? Заподозрила ли что-нибудь?
Но миссис Морган лишь беспечно отмахнулась:
– Ох, что ты! Ты же знаешь нашу Лидию, у неё каждый месяц новая страсть. Сейчас все её грёзы о виконте Доулене из Хэмпшира. Она видела его на балу у Честерфилдов в прошлом сезоне и с тех пор только о нём и говорит. Красавец, богат, не женат… – Она мечтательно закатила глаза. – Вот бы он обратил на неё внимание!
Виконт Доулен. Я запомнила это имя. Лидия врала матери так же легко, как врала мне.
– Но медлить нельзя, – маменька вздохнула, и мечтательность сменилась привычной озабоченностью. – Лидии уже девятнадцать. Ещё год-другой, и женихи начнут смотреть на более молодых. Нужно ловить момент, пока она в самом цвету.
Я сцепила пальцы под одеялом, чтобы не выдать себя.
– У Лидии есть… поклонники?
– Ох, – миссис Морган махнула рукой, – были какие-то, но всё несерьёзно. То офицер без гроша за душой, то младший сын без перспектив. Я ей говорю, не разменивайся на мелочи, жди достойную партию. Посмотри на сестру, говорю, виконтесса! А ты чем хуже?
Виконтесса. С разбитым лицом и сломанной ногой. С мужем, который спит с её сестрой и, возможно, планирует её убить.
– Лидия красивее меня, – сказала я ровно. – Ей будет проще найти хорошего мужа.
– Вот именно! – Миссис Морган просияла, не уловив горечи в моих словах. – Я всегда говорила, что Лидия создана для большего. С её внешностью, с её обаянием… Нужен только подходящий случай. Подходящий человек.
Дверь снова открылась, и в комнату впорхнула Лидия, словно услышав своё имя.
– Маменька! Вы уже здесь! Я только узнала, что карета приехала, и сразу бросилась…
Она обняла мать, расцеловала в обе щеки, защебетала о дороге, о погоде, о том, как чудесно, что маменька наконец-то выбралась. Потом повернулась ко мне, одарив той самой сияющей и фальшивой улыбкой.
– Кэти, ты сегодня лучше выглядишь! Правда, маменька? Я же говорила, она идёт на поправку.
– Да, да, – миссис Морган кивала, глядя на младшую дочь с обожанием. – Лидия так много делает для тебя, Катрин. Ведёт хозяйство, заботится о доме… Я не знаю, что бы ты без неё делала.
– Ох, маменька, это пустяки! – Лидия скромно потупилась, но я видела довольный блеск в её глазах. – Колин так много работает, ему нужна помощь. И потом, это ведь мой долг, поддержать сестру в трудную минуту.
Колин. Она произнесла его имя с особой мягкой и почти ласковой интонацией. Но миссис Морган не заметила. Или не захотела замечать.
– Какой он всё-таки замечательный человек, – вздохнула мать. – Когда он ухаживал за Катрин, я сразу поняла, вот настоящий джентльмен. Из старинного рода, с безупречными манерами, с положением в обществе… И так предан семье!
– О да, – Лидия присела на край кровати, и матрас качнулся. – Колин – само благородство. Вы не представляете, маменька, как он заботится о Кэти. Вчера специально ездил в город за особым лекарством, которое прописал доктор. А позавчера лично проверял, достаточно ли тепло в её комнате.
Ложь. Наглая, беззастенчивая ложь. Колин не заходил ко мне уже несколько дней. А лекарство, тот самый флакон лауданума, он принёс совсем не из заботы.
Но я молчала. Улыбалась. Кивала.
Потому что в эту минуту я окончательно поняла: рассказывать им правду бесполезно. Абсолютно, совершенно бесполезно.
Если я скажу маменьке, что Колин бьёт меня, она не поверит. Решит, что я преувеличиваю, что я сама виновата, что я плохая жена, которая не умеет угодить мужу. «Мужчины иногда бывают резки, дитя моё. Нужно уметь быть покорной».
Если я скажу, что Колин спит с Лидией, она придёт в ужас. Не от его поведения, а от моих слов. «Как ты смеешь клеветать на сестру! Как ты смеешь порочить благородного человека! Ты явно повредилась рассудком от болезни».
А если я расскажу о своих подозрениях, о том, что Колин, возможно, хочет избавиться от меня, чтобы жениться на Лидии, меня объявят сумасшедшей. Запрут в комнате. А может, и в лечебнице. Истеричная жена, которая выдумывает небылицы, чтобы опорочить любящего мужа.
И Лидия… Лидия не поверит тем более.
Она влюблена. Влюблена в Колина, в его красивые слова, в его подарки, в мечту стать виконтессой. Она видит то, что хочет видеть: благородного, страдающего человека, запертого в браке с нелюбимой женщиной. Она не знает о побоях. Не знает о сломанном ребре, о синяках, которые Катрин прятала под длинными рукавами.
А если бы и знала, то нашла бы оправдание. «Бедняжка Колин, ему так тяжело с этой унылой Кэти. Она наверняка сама его провоцирует».
Нет. Предупреждать их бессмысленно. Они не поверят и навредят мне. Слава сумасшедшей погубит любые мои планы. Никто не станет слушать безумную женщину. Никто не примет её петицию всерьёз.
Поэтому я буду молчать. Улыбаться. Кивать. Играть роль благодарной больной жены. И действовать.
– … правда, Кэти?
Голос Лидии вырвал меня из мыслей. Я моргнула.
– Прости, я задумалась. Что ты сказала?
– Я говорю, какой Колин внимательный. Правда?
– О да, – я улыбнулась. – Внимательный.
Дверь открылась в третий раз, и на пороге появился он.
Колин.
В руках букет. Розы, пышные, алые, с капельками воды на лепестках. Должно быть, только что из оранжереи.
– Дамы, – он слегка поклонился, и улыбка на его лице была безупречной. Заботливый муж. Радушный хозяин. Идеальный джентльмен. – Миссис Морган, какая радость видеть вас в нашем доме. Надеюсь, дорога была не слишком утомительной?
– О, лорд Роксбери! – Маменька привстала в реверансе, раскрасневшись от удовольствия. – Как любезно с вашей стороны! Дорога была прекрасной, просто прекрасной.
– Я принёс цветы для своей дорогой жены, – Колин шагнул к кровати и положил букет мне на колени. Розы были тяжёлыми, влажными, с острыми шипами, которые кололи даже сквозь одеяло. – Катрин, милая, как ты себя чувствуешь?
Его светлые, холодные, оценивающие глаза смотрели на меня. Совсем не так, как звучал его голос.
– Лучше, благодарю, – я погладила лепестки розы. – Какие красивые цветы.
– Ничто не сравнится с твоей красотой, дорогая.
Миссис Морган тихо ахнула от умиления. Лидия улыбалась, но я заметила, как дрогнули её губы, как на мгновение потемнели глаза. Ревность? Или просто раздражение, что Колин играет свою роль слишком убедительно?
– Вы так добры к нашей Катрин, – маменька прижала руки к груди. – Я всегда говорила, она вышла замуж за настоящего джентльмена. Настоящего!
– Вы мне льстите, миссис Морган.
Колин улыбнулся, той самой улыбкой, от которой таяли женщины на балах. Потом повернулся к Лидии:
– Я пришёл напомнить, что ужин будет подан через четверть часа. Миссис Морган, вы окажете нам честь?
– О, разумеется! – Маменька вскочила, встряхивая юбками. – Конечно, конечно. Бедная Катрин, ты отдыхай, набирайся сил. Мы ещё поговорим завтра.
Она наклонилась, снова коснулась губами моего лба, тот же сухой, формальный поцелуй. Лидия помахала рукой от двери. Колин задержался на мгновение, и его острый как лезвие взгляд быстро скользнул по мне.
– Спокойной ночи, дорогая. Не забудь принять капли, если боль будет мешать спать.
Капли. Лауданум. Напоминание.
– Не забуду, – сказала я.
Дверь закрылась, и я, наконец, осталась одна…
Глава 8
Семь дней. Целую неделю маменька гостила в Роксбери-холле, и каждый день тянулся бесконечно.
Она и Лидия почти не покидали моих покоев, считая своим долгом развлекать больную. Сидели у кровати часами, щебетали о пустяках, перебирали сплетни, обсуждали моду и знакомых. Маменька вспоминала молодость, как познакомилась с отцом на балу, как он ухаживал за ней целый сезон, как сделал предложение под цветущей яблоней в саду. Лидия рассказывала о балах прошлого сезона, о платьях, о том, кто с кем танцевал и кто, на кого смотрел. Они пили чай из моего сервиза, ели миндальное печенье, которое приносила Мэри, и смотрели на меня с той снисходительной заботой, с какой смотрят на больного ребёнка или захромавшую лошадь.
А я улыбалась. Кивала. Вставляла «как интересно» и «надо же» в нужных местах. Маска держалась, но под ней я медленно сходила с ума.
Не от скуки, к скуке я привыкла за эти недели неподвижности. От невозможности действовать. От понимания, что каждый час, проведённый в пустой болтовне, – это час, украденный у моего плана. Записка Колина лежала в шкатулке Лидии, ждала своего часа, а я сидела и слушала, как маменька в третий раз пересказывает историю о своём свадебном платье.
– … и кружево было брюссельское, настоящее, не то что сейчас продают. Отец заплатил за него целое состояние, но сказал: для моей девочки ничего не жалко. Ах, какие были времена…
Я кивала, глядя в окно, где серые облака ползли по серому небу.
Ночи были не лучше дней.
Маменьку поселили в Зелёной комнате, достаточно далеко от моих покоев, чтобы не слышать, если я вдруг застону от боли ночью, но достаточно близко, чтобы её присутствие ощущалось повсюду. Слуги суетились, готовя особые блюда для гостьи. Колин играл роль безупречного хозяина: учтивого, внимательного, щедрого. За ужином, который мне всё ещё приносили в комнату, я слышала их приглушённый смех внизу, звон бокалов, обрывки разговоров.
А по ночам тишина.
Я заметила это в первую же ночь маменькиного визита. Лежала без сна, как обычно, прислушиваясь к звукам дома, и вдруг поняла: чего-то не хватает. Никаких осторожных шагов в коридоре после полуночи. Никакого еле слышного скрипа половиц. Никакого щелчка двери, открывающейся и закрывающейся.
В синюю комнату ночные гости не заглядывали.
Присутствие маменьки сковывало их. Слишком рискованно: вдруг она выйдет ночью за водой, вдруг услышит шаги. Колин был осторожен. Он всегда был осторожен, я уже успела это понять.
Но я-то знала. Я слышала их раньше, в те ночи, когда боль не давала уснуть и я лежала, уставившись в темноту потолка. Сон в чужом теле, в чужом времени, был чутким, тревожным, я просыпалась от любого шороха. И слышала: мягкие шаги после полуночи, когда весь дом погружался в сон. Колин шёл по коридору к синей комнате. Шёл осторожно, крадучись, как вор в собственном доме. Тихий скрип двери. Потом тишина до самого рассвета. И снова шаги обратно, в хозяйскую спальню, пока слуги ещё не проснулись…
На восьмой день маменькиного визита я проснулась от звука, который показался мне райской музыкой: стук колёс по гравию подъездной дорожки.
Карета. Карета, которая увезёт её прочь.
Я лежала неподвижно, прислушиваясь. Голоса внизу, приглушённые расстоянием, но различимые. Маменька давала последние указания кучеру, Лидия что-то щебетала про погоду и дорогу, Колин желал тёще счастливого пути и приглашал приезжать снова. Потом хлопнула дверца кареты, лошади тронулись, и цокот копыт постепенно затих вдали.
Тишина.
Настоящая, благословенная тишина. Никакого щебетания, никаких историй про балы и женихов, никакой удушающей заботы. Только потрескивание углей в камине и далёкий перезвон часов где-то в глубине дома.
Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Впервые за неделю дня можно дышать. Можно думать. Можно действовать.
Визит доктора Морриса пришёлся на следующий день, и он превзошёл все мои ожидания.
Он появился после полудня, когда бледное весеннее солнце, наконец, пробилось сквозь пелену облаков и залило комнату неярким, но тёплым светом. Мэри провела его наверх, и я слышала его тяжелые, размеренные шаги еще на лестнице. Шаги человека, который никуда не спешит, потому что знает: всему своё время.
– Миледи.
Он вошёл, неся свой потёртый кожаный саквояж, и кивнул мне с той сдержанной теплотой, которую я уже научилась узнавать и ценить. В его присутствии я чувствовала себя… не в безопасности, нет. Но хотя бы не совсем одинокой.
– Доктор Моррис. Рада вас видеть.
– Как вы себя чувствуете?
– Лучше. – Я чуть приподнялась на подушках. – Намного лучше, чем неделю назад.
– Вот и проверим.
Он присел на край кровати, привычным движением откинул одеяло и осторожно взял мою ногу в руки. Его теплые пальцы ощупали лодыжку, надавили в нескольких точках. Я следила за его лицом, пытаясь прочесть вердикт в глубоких морщинах у глаз, в изгибе губ под седой бородой.
– Так… – он кивнул сам себе. – А если вот так? Больно?
– Немного. Терпимо.
– А здесь?
– Почти не чувствую.
Он выпрямился, и я увидела в его глазах то, чего ждала все эти бесконечные недели. Удовлетворение. Спокойную профессиональную уверенность человека, который видит результат своей работы.
– Кость срастается хорошо, миледи. Лучше, чем я смел надеяться. – Он склонился к саквояжу и достал что-то длинное, завёрнутое в тёмную ткань. – Я принёс вам кое-что.
Положил свёрток на кровать рядом со мной. Я развернула ткань и замерла.
Трость.
Не простая палка, какие вырезают из первой попавшейся ветки, – изящная трость из тёмного полированного дерева, отливающего красноватым оттенком в свете из окна. Серебряный набалдашник в форме львиной головы. Лев скалился, показывая крошечные клыки, и его глаза два маленьких рубина поблёскивали, как капли застывшей крови.
– Она принадлежала моему отцу.
Доктор Моррис говорил глуше обычного, и я подняла на него глаза.
– Он был военным хирургом. Служил ещё при старом короле, при Георге II. Прошёл войну за австрийское наследство, был при Фонтенуа. Там и сломал ногу, неудачно упал, когда тащил раненого с поля боя. – Он помолчал, глядя на трость. – Эта трость помогала ему ходить до конца жизни. Двадцать три года.
– Доктор, я не могу…
– Можете.
Он поднял руку, обрывая мои возражения.
– Она лежит у меня в шкафу уже пятнадцать лет, с тех пор как отец умер. Пылится без дела. А вам она нужна. – Он чуть улыбнулся. – Отец был бы рад узнать, что она снова кому-то служит.
Я провела пальцами по гладкому дереву, по холодному серебру львиной гривы. Горло сжалось, и несколько мгновений я не могла говорить.
– Спасибо, – выдавила наконец. – Я… не знаю, как вас благодарить.
– Не нужно благодарить. Как только выздоровеете, вернете.
Он встал, отряхнул колени и снова полез в саквояж – на этот раз за бумагами.
– Теперь о правилах. Вы можете ходить, но только с тростью и только понемногу. Начните с четверти часа в день, потом постепенно увеличивайте. Лестницы с осторожностью, держитесь за перила, не торопитесь. И никаких резких движений, слышите? Кость срослась, но ещё не окрепла полностью. Если упадёте или оступитесь неудачно всё может начаться сначала.
– Я буду осторожна.
– Ещё две-три недели щадящего режима, и вы сможете ходить почти как прежде. Небольшая хромота, возможно, останется на какое-то время, но и она пройдёт. Вы молоды, миледи. Тело восстановится.
Две-три недели. Целая вечность и одновременно ничтожно малый срок. Достаточно, чтобы сбежать. Достаточно, чтобы добраться до Лондона. Достаточно, чтобы начать борьбу.
– Я загляну через неделю, проверю, как идёт восстановление. – Доктор Моррис застегнул саквояж. – Если до этого возникнет сильная боль или отёк пошлите за мной немедленно. В любое время.
– Непременно.
Он направился к двери, и вскоре его шаги затихли в коридоре, потом на лестнице, потом внизу. Хлопнула входная дверь…
Колин появился меньше чем через час, словно кто-то послал ему весточку о визите доктора.
Он вошёл стремительно, уверенно, как всегда: хозяин дома, хозяин положения, хозяин всего, на что падал его взгляд. На губах играла улыбка, и если бы я не знала его так хорошо, могла бы принять её за искреннюю радость.
– Дорогая!
Он подошёл к кровати и взял мою руку, поднося к губам. Прикосновение было мимолётным, формальным, губы едва коснулись костяшек пальцев.
– Доктор Моррис сообщил мне чудесную новость. Ты, наконец, сможешь встать!
– Да. – Я показала ему трость, не выпуская из рук. – С этим пока, но всё же…
– Какая прелесть! – Он взял трость, повертел в пальцах, разглядывая серебряного льва. – Откуда такое сокровище?
– Доктор Моррис дал на время. Говорит, принадлежала его отцу.
– Как… трогательно.
В его голосе мелькнула нотка презрения, но тут же исчезла, спрятанное за безупречной маской заботливого мужа. Он вернул трость и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Я следила за ним, как следят за змеёй, которая пока свернулась кольцом, но может ударить в любой момент.
– Лестница, конечно, будет проблемой поначалу. – Он остановился у окна, и солнечный свет очертил его силуэт золотым контуром. – Но не беспокойся, дорогая. Я буду помогать тебе. Каждый раз, когда понадобится спуститься или подняться, просто позови, и я приду.
– Как мило с твоей стороны, – сказала я ровно.
– И знаешь, что меня особенно радует?
Он повернулся ко мне, и в его светлых глазах блеснуло предвкушение.
– Теперь ты сможешь ужинать с нами в столовой. Как подобает хозяйке дома. Лидия, конечно, прекрасно справлялась в твоё отсутствие, но… – он развёл руками, – это всё-таки твоё место, Катрин. Твоё место рядом со мной.
Твоё место. Под моим присмотром. Где я смогу следить за каждым твоим словом, за каждым твоим взглядом, за каждым кусочком, который ты положишь в рот.
– Я буду рада вернуться к своим обязанностям, – ответила я, и голос не дрогнул.
– Вот и славно.
Он снова подошёл к кровати, наклонился и поцеловал меня в лоб. Прикосновение губ было сухим, мимолётным. Не поцелуй мужа, а печать владельца на своей собственности.
– Отдыхай пока. Набирайся сил.
Он вышел не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким щелчком, и я ещё долго сидела неподвижно, глядя на тёмное дерево, на бронзовую ручку, на полоску света из коридора.
Рядом со мной. Каждый вечер, каждый ужин. За одним столом, над одними блюдами. Бокал вина, который он сам нальёт и подаст с улыбкой заботливого мужа. Чашка чая после десерта. Столько возможностей и никто ничего не заподозрит.
Лидия пришла ближе к вечеру, когда тени уже вытянулись по полу и Мэри зажгла свечи в канделябрах.
Она вошла без стука, как привыкла за эти недели, пока была хозяйкой положения. Но что-то в ней было не так. Не сияющая улыбка, не блеск предвкушения в глазах, а скорее, тень. Еле заметная, но всё же тень.
– Кэти!
Она опустилась в кресло у кровати, расправляя юбки привычным жестом. Сегодня на ней было платье глубокого синего цвета, почти в тон её комнате, с кремовым кружевом на декольте.
– Я слышала, доктор разрешил тебе ходить! Какая радость!
– Да. – Я показала ей трость. – С этим пока, но всё же.
– Ах, какая прелесть! – Лидия взяла трость, повертела в руках, разглядывая серебряного льва. Точь-в-точь как Колин полчаса назад, те же слова, тот же жест. – Откуда?
– Доктор Моррис дал. Говорит, отцовская.
– Как мило с его стороны.
Она вернула трость и откинулась в кресле. Непривычное, тяжелое молчание повисло между нами. Лидия не умела молчать, слова обычно сыпались из неё, как зерно из прохудившегося мешка. Но сейчас она просто сидела, теребя кружево на манжете, и смотрела куда-то в сторону, на портьеры, на камин, на что угодно, только не на меня.
– Что-то случилось? – спросила я, придавая голосу оттенок сестринской заботы.
Лидия вздохнула. Глубоко, протяжно, с той театральной печалью, которую она так хорошо умела изображать. Но сейчас, кажется, печаль была почти настоящей.
– Колин так обрадовался, когда узнал. Говорит, наконец-то ты сможешь ужинать с нами, как подобает хозяйке дома. – Она вздохнула. – Жаль только, что он сегодня после ужина уезжает.
– Уезжает?
– В Лондон. По срочным делам. Какие-то бумаги, адвокаты… – она махнула рукой. – Вернётся только через два дня.
– Бедняжка. – Я изобразила сочувствие, хотя внутри всё пело. – Тебе будет скучно без него.
– Ужасно скучно, – Лидия кивнула, не заметив ни капли иронии в моих словах. – Он так развлекал маменьку эти дни, был таким внимательным… А теперь мы остались одни. – Она помолчала, потом поправилась: – Ну, то есть… мы с тобой. Вдвоём.
– Мы справимся, – сказала я мягко. – Два дня пролетят незаметно.
– Наверное. – Лидия пожала плечами, и тоска уже начала рассеиваться, уступая место привычной беспечности. – Ладно, не буду тебя утомлять. Отдыхай. Завтра, может, погуляем в саду? Если погода позволит. Тебе нужен свежий воздух после стольких недель взаперти.
– С удовольствием.
Она поднялась, встряхнула юбками и направилась к двери. На пороге обернулась:
– Увидимся за ужином? Колин так радовался, что ты, наконец, сможешь спуститься…
– Да. До вечера.
Лидия выпорхнула из комнаты, и её лёгкие, танцующие, беспечные шаги быстро затихли в коридоре, словно она уже забыла о своей печали.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как сердце колотится в груди. Два дня без Колина. Без его взглядов, без его «заботы», без ощущения удавки на шее. Два дня, чтобы подготовиться. Чтобы собрать всё необходимое.
Рука потянулась к шнурку звонка у изголовья кровати.
Мэри появилась через несколько минут, неся поднос с вечерним чаем. Чашка тонкого фарфора, сахарница, молочник, всё как обычно. Но я даже не взглянула на поднос.
– Поставь и закрой дверь. На ключ.
Мэри замерла. Поднос дрогнул в её руках, чашки звякнули. Но она не спросила «зачем». Поставила поднос на столик, подошла к двери и повернула ключ. Щелчок прозвучал громко в тишине комнаты.
– Подойди.
Она вернулась и встала рядом с кроватью. Свет от свечей падал на её лицо, высвечивая веснушки на носу и щеках, тревожный блеск в карих глазах. Она ждала, сцепив руки перед собой, напряжённая, настороженная.
– Мэри, – я понизила голос почти до шёпота, – мне нужна твоя помощь. И я должна предупредить: то, о чём попрошу, опасно. Для нас обеих.
– Я слушаю, госпожа.
Я помедлила, собираясь с духом. Слова, которые собиралась произнести, были точкой невозврата. Камнем, брошенным в воду. После них уже нельзя притвориться, что ничего не было.
– Мне нужно, чтобы ты собрала дорожную сумку. Небольшую, с самым необходимым. Смена белья, тёплая одежда, гребень, мыло. Ничего лишнего, ничего громоздкого. И спрячь её где-нибудь, где никто не найдёт. В конюшне, может быть. Или в саду.
– Миледи…
– И ещё. Мне нужен кто-то, кто отвезёт нас в Лондон. Надёжный человек, неболтливый. Который не побежит докладывать милорду, как только мы отъедем. Ты знаешь таких? Среди деревенских?
– Нас? – переспросила Мэри, и голос её дрогнул.
– Да. Ты поедешь со мной.
Молчание растянулось, густое, как патока. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и Мэри вздрогнула.
– Миледи, я… – она запнулась, облизнула пересохшие губы. – Я готова.
– Мэри, я не стану тебя обманывать. Это риск. Огромный риск. Если милорд узнает раньше времени, если что-то пойдёт не так…
– Я знаю, что будет, миледи.
Её голос изменился. Стал твёрже, глуше. Она подняла на меня глаза, и в них не было страха. Была усталость, та особая усталость, которая копится годами, слой за слоем, пока не становится частью тебя.
– Три года, – сказала она тихо. – Три года я слышала… видела… – она осеклась, отвела взгляд. – Три года меняла вам простыни, когда на них была кровь. Прятала ваши синяки под пудрой перед визитами гостей. Делала примочки и варила отвары, потому что доктора звать было нельзя.
Её голос дрожал, но она продолжала: