Любовь и смерть. Истории Некрона

Ксяоши уложила меня на лавку, раздела, промыла раны, наложила повязки с зельями. Я смотрел на свои руки — в крови, в грязи. И не мог поверить, что это мои руки.

— Ты идиот, — сказала она, перевязывая плечо.

— Я знаю, — ответил я.

Она остановилась, посмотрела мне в глаза.

— Ты правда бессмертный?

Я не знал, что ответить.

— Да, — сказал я. — Я не могу умереть.

Она молчала долго. Потом кивнула.

Она отвернулась к печи. Я смотрел на её спину, на её руки, которые дрожали, когда она подкидывала дрова.

За окном завыл ветер.

Варга уже спал на лавке, Бульбот устроился у него в ногах. Ксяоши сидела рядом и смотрела на меня.

Я закрыл глаза. И провалился в темноту. Без снов. Без видений. Просто в пустоту, где не было боли.

Мне снился сон.

Я стоял посреди болота, но это было не моё болото. Вода была чёрной, как дёготь, и пахла гнилью и старым железом. Вокруг не было привычных Чумных Топей — только мокрая, хлюпающая под ногами трясина, редкие корявые деревья и низкое серое небо, которое давило на плечи.

А впереди, на небольшом пригорке, сидел на крыльце человек и смотрел, как они подходят.

Их было трое. Молодые, сытые, в хороших плащах. Они шли по мокрой тропе, толкались, смеялись. Один нёс флягу, отхлёбывал и передавал другому. Они были пьяны.

Человек на крыльце узнал их. Это были те, кто прошлой весной закидали камнями его лошадь — единственную живую душу, которая осталась у него после войны. Лошадь тогда упала, захрипела, а они убежали, гогоча.

Теперь они шли к его дому. К его норе, как они её называли. Где он жил последние два года. Где спал на куче тряпья. Где по ночам он кричал, просыпаясь от того, что ему снилось, как он снова там, на краю Некрона, и мёртвые хватают его за ноги. Его левая рука снова заболела, но её не было — она обрывалась чуть выше локтя, там, где в последнем бою оторвало когтями.

Они подошли ближе. Тот, что с флягой, пошатываясь, остановился у самого крыльца. Посмотрел на него — скользнул взглядом по культе, по шраму на лице, по седым, спутанным волосам. И отвернулся.

Он для них был не человеком. Мебелью. Частью болота, которую можно не замечать.

— Слышь, — сказал второй, толкнул первого локтем. — А давай…

— Давай, — ответил тот, не дослушав.

Он отошёл к стене, прямо к тому месту, где под окном была единственная сухая доска. Расстегнул штаны. И принялся мочиться.

Прямо на стену. На доски, которые он сам чинил прошлым летом. На порог, где он сидел каждое утро, глядя на болото.

Он смотрел на жёлтую струю, которая била по дереву, разбрызгивалась, стекала вниз. Мальчишка даже не заметил. Стоял, покачивался, смотрел в небо, насвистывал что-то.

— Хорошо пошёл, — сказал третий, засмеялся.

Первый кончил, застегнул штаны, пошёл дальше. Даже не обернулся.

— Эй, калека, — бросил он на ходу. — Я тебя пометил.

Они ушли. Ржали, толкались, кидались.

Он остался сидеть.

Запах мочи смешивался с болотной гнилью, с сыростью, с холодом. Тёплый пар поднимался над досками.

Он смотрел на это место. На то, как пар поднимается.

И вспоминал.

---

Как шли стеной по степям Редории. Шел дождь. Под ногами хлюпала жижа, но они шли. Не останавливались. Как над колоннами реяли знамёна — старые, выцветшие, но гордые. Он тогда был молод. Он верил.

Как гнали проклятых редорцев через замёрзшие реки. Твари пищали под копьями, скользили в собственной крови, давили друг друга. Он смотрел и не мог налюбоваться. Так им. Так всем, кто посмел прийти на его землю.

Как жгли их лагеря. Огонь лизал небо, и это было красиво. Красивее любой зари. Он стоял и смотрел, как рушится их мир, и в груди росло жаркое, пьяное чувство. Справедливость. Они получили по заслугам.

Как на главной площади Ларуса водили пленных. Раздетых, обоссанных, жалких. Один, тощий, с выбитыми зубами, плясал под гармошку. Плясал, пока не упал. Его подняли пинками. Он плясал снова. И все смеялись. И он смеялся. Потому что это была их победа. Потому что враг унижен. Потому что Ларус сиял, как никогда.

А потом пришла беда.

Убили вождя. Ночью. В его шатре. Того, кто вёл их через огонь и воду. Того, кто обещал, что Ларус простоит вечно. Нашли с перерезанным горлом, глаза открыты, рот открыт — будто хотел что-то сказать, но не успел.

И всё покатилось.

Сначала их выдавили из пригородов. Потом из сёл. Потом с равнин. Они отступали, теряли людей, теряли веру. А победители писали новые законы. Новые книги. Новую историю.

В этой истории он и его товарищи оказались монстрами. Исчадиями ада. Детьми тьмы. Не людьми.

И никто уже не помнил правду. Никто не помнил, кто напал первым. Никто не помнил вырезанные сёла. Никто не помнил, что Ларус был прекрасен.

Он сидел перед норой, где ему нассали на порог. Смотрел на мокрые доски.

И он знал: правда умерла. Не потому что победители так решили. А потому что они сами перестали верить. Забыли, кто они. Поверили в ложь. Проглотили её. Съели. Потеряли гордость. Стали теми кем их зделали.

Он не пошёл в дом.

Остался сидеть на месте, сжимая кулаки, и смотрел в пустоту.

---

Потом встал. Взял нож — старый, зазубренный, тот самый, с которым он прошёл всю войну. Выхватил из ножен, повертел в руке. Лезвие блеснуло в свете лучины.

Он вышел из лачуги.

Пошёл в город — туда, где жили те трое. Дверь была не заперта. Видно, они продолжили банкет и уже ничего не понимали.

Первый спал на лавке, накрывшись тулупом. Щёки румяные, губы приоткрыты. Он стоял над ним, смотрел. Долго. Потом поднял нож.

Первый открыл глаза. Увидел его. Рот открыл, но крик не вырвался — лезвие вошло в горло, и вместо крика пошла кровь.

Он выпрямился. Вытер нож о штаны убитого. Вышел.

Второй был у забора, курил, ждал. Увидел его, улыбнулся — и не успел понять, что происходит. Нож вошёл под ребро, снизу вверх. Тот охнул, схватился за живот, упал на колени, потом на снег.

Третий услышал шум, выбежал из дома, босиком, в одной рубахе. Он шёл прямо на него. Третий попятился, споткнулся, упал. Он навис над ним, нож в руке, лицо спокойное, глаза пустые.

— За что? — прошептал третий.

Он не ответил. Удар. Ещё. Ещё.

Потом он сел рядом с телом. Посмотрел на нож. Он весь был в крови. Пальцы в крови. Рукава в крови. Он вытер нож. Встал. Пошёл обратно.

На пороге остановился. Посмотрел на то место, где сегодня была лужа. Доски начали подсыхать.

Он вошёл внутрь. Сел на лежанку. Положил нож на колени.

И остался сидеть.

---

Я открыл глаза и понял что лежу на печи, смотрел в потолок всё тело болело. Сколько прошло времени? День? Неделя? Месяц?

Печь почти погасла, в комнате было серо и сумрачно. Ксяоши спала на лавке, свернувшись клубком, Бульбот устроился у неё в ногах. Тихо. Только ветер завывал за окном.

Я закрыл глаза. И опять провалился в забытье.

Книга Смерти стала толще ещё на одну главу.

(Дорогие друзья, оставьте хоть какой нибудь комментарий. Для меня важно узнать ваше мнение о книге. Спасибо что остаетесь со мной, это дает стимул писать дальше.)