«Три кашалота». Сбывшееся лишь театр. Детектив-фэнтези. Книга 60

I

– Что бы могла означать эта записка?.. Михаил Александрович, зачитайте-ка ее еще раз! – попросил полковника Халтурина руководитель ведомства по розыску драгоценностей «Три кашалота» генерал Бреев, собрав у себя в кабинете группу специалистов из разных служб и отделов.

– Начну с конца! – с места, не вставая, докладывал руководитель оперативно-аналитической службы «Сократ». – В записке, якобы, покончившего с собой маркшейдера значится: «Я, запечатанный обещанным Святым Духом, ухожу, завещая бренное тело мое, но силы мои, – и далее из Библии, – «соединены и удерживаются вместе с каждым суставом, которым тело освящено, когда каждая часть работает должным образом, и оно растет так, что оно созидает себя в любви». Это почти дословный перевод послания апостола Павла ефесянам. Как выяснило следствие, преступниками оказались женщина и мужчина; задержанный в полиции, хотя и за давностью лет совершенного им злодеяния, сегодня дает показания. С сообщницей они пытались утопить в Доне видного предпринимателя, атамана двух станиц, выходца из Верходонья Евсея Смеяновича Еркашина. Каким-то невообразимым образом ему удалось бежать, его пытались преследовать, но, как уверяет убийца, он, словно, провалился сквозь землю. Рядом была автотрасса, убийца увидел неспешно идущего по ней какого-то человека, принял его за убегающего Еркашина, имеющего недуг тихоходства, оглушил его и оттащил к берегу. Там они прицепили эту «библейскую» записку, нацарапанную на куске жести, к тяжелому домкрату, привязали его к ногам жертвы и сбросили с горного тибера в реку. А теперь о том, как преступники оплошали. Картина вырисовывается следующая. Уклон у той горы, своим носом уткнувшийся прямо в пучину, там река, огибая тибер, делает плавный поворот, оказался слишком крутым, на что не рассчитывали убийцы и замешкались. Жертву уже вынесли из машины, но не позаботились связать ее, потому что она и без того еле двигалась. Ее, то есть Еркашина, осторожно подвели к одной из торчащих скал, и там женщина, – а имя ее задержанный наотрез отказывается называть и сегодня, – завела с ним какой-то задушевный разговор, а закончила его тем, что, дескать, доставленный сюда силой Еркашин заслужил смерти, и отойдя в сторону, приказала сообщнику покончить с этим черным делом. Машина сообщника являлась мини-фургоном, для нее водитель приобрел тяжелый домкрат, и пока он открывал багажник, доставал домкрат и направлялся к жертве, на что потратил не более пятнадцати секунд, Еркашин исчез… Ну, а дальше было то, с чего я начал. Майор Сбарский, продолжайте, пожалуйста! – попросил Халтурин.

– Продолжайте! – согласился Бреев.

– Да! – встав, ответил Сбарский. – Еркашин нашел щель между двух скал, за которой, как он знал, имелся рычаг, открывающий дверь в глубокую пещеру, к тому же, имеющую удобные ступени, чтобы спуститься вниз, выйти из другой двери и, надев водолазный костюм, исчезнуть, как человек-амфибия, в пучине!

– Выходит, что так. – сказал Бреев. – Здесь, как нам известно по другим эпизодам, Еркашин уже бывал, знакомясь с некоторыми экспозициями открывшегося в этих складах какого-то частного музея древнего казачества. Так?

– Так и есть, Георгий Иванович! – ответил Халтурин. – Пещера некогда служила находящимся на другом берегу лабораториям «Приворонежской биосферы» в качестве одного из хранилищ минералогических материалов, а после приватизации была приспособлена под склад свозимых сюда лишних, ненужных вещей.

– Словом, нашему Еркашину крупно повезло! – добавил, все еще стоя, Сбарский.

– Борислав Юрьевич! Учитывая, что Еркашин не раз оказывал неоцененные услуги государству, помогая в розыске драгоценностей, мы должны быть более деликатны по отношению к памяти о некоторых, особенно таких опасных похождениях его молодости.

– Молодости?! Да, ему тогда было, товарищ генерал, далеко за пятьдесят! – взяла слово старший лейтенант Беседнина. – Не удивлюсь, если той женщиной, что выясняла с ним отношения, перед тем как утопить, была его бывшая любимая жена, грех его более молодых лет, дочь академика Израэля Шалфея Марина. Она прожила с ним в станице несколько лет, заведуя лабораторией опытного конепитомника, стоявшего на балансе бухгалтерии слободы еще со времен организации совхозного хозяйства, которым, перед тем как его тоже приватизировали рейдерским захватом, заведовал директор Евсей Еркашин.

– Затем он оказался замешан в преступлении! – продолжал Сбарский. – Кстати, спасая свою гражданскую жену, которую похитители и отправили в Москву в лабораторию завода сухого спирта и сухого льда. Вскоре за нею в эту лабораторию попал, как подопытный кроп, то есть кролик, и он сам. Тогда она его, если мне не изменяет память, спасла. Он же, как выяснилось, слишком путался под ногами у спецслужб, окучивавших в то время с неизвестными целями верходонскую мафию, где все более поднимал голову тогда еще не столь видный Лев Профозов.

– Впрочем, об этих целях можно и порассуждать! – с готовностью подхватил Халтурин.

–Пока оставим это! – сказал Бреев. – Главное, тогда ему, к счастью, очень повезло.

– Так сказать, счастливое стечение обстоятельств! – подал голос майор Агрофенков.

– Или, может, его спас господь бог! – сказал старший лейтенант Скворешин.

– Это не обсуждается. Но вот о рассматриваемом нами сегодня случае как уж об очень счастливом, думаю, товарищ генерал, говорить не приходится! – сказал Халтурин. – Убитого маркшейдера заповедника, который сошел с автобуса, чтобы через триста метров в низине у косы пересесть на ожидавший его катер, затем безуспешно искали два десятка лет. И вот, наконец, нашли останки и эту странную табличку с нацарапанным текстом.

– Капитан Громов, – сказал Бреев, – ваш отдел до сих пор является одним из тех, где отслеживается судьба Евсея Еркашина, и наверняка подсистема «Скиф» благодаря нашему главному цифровому мозгу «Сапфиру», подготовила для всех нас уже не один вариант реконструкции исторических событий?

– Так точно! Она реагирует немедленно, был бы от нас конкретный запрос.

– Сообщите, что удалось выяснить об Еркашине после того, как на него было совершено покушение, кстати, уже не первое. А затем вам, видимо, придется еще поискать и «золотой след» маркшейдера, ведь в квартире его после гибели нашли документацию и карты подземелий, где он явно указывал на возможность присутствия драгоценных металлов.

– Этого тогда доказать не удалось, но попробуем поискать новые следы! – отреагировал Халтурин.

– Да, Михаил Александрович, займитесь опять этим вопросом! – попросил Бреев, распрямившись за своим столом, где сидел непривычно сильно склонив корпус и расставив по сторонам локти. Затем он встал и пошел по ковровой дорожке к дальнему окну, которое сейчас окутал, заглядывая вовнутрь, мягкий, словно, превратившийся из белого тумана, свет.

– Будет сделано, товарищ генерал.

– Теперь сообщаю следующее. – Громов раскрыл перед собой гаджет с фирменной эмблемой «Трех кашалотов» и, стоя ровно, но наклонив голову, доложил: – То, что Евсей остался жив, судя по всему, его врагам не доставило больших неудобств. Потому что проходили дни, недели, месяцы, а новых покушений на него не было. Не было известий ни от бывшей супруги Марины, – а преступницей, доложу вам, Борислав Юрьевич, – повернулся он к Сбарскому, – на самом деле оказалась именно она, – ни от пропавшего в то время с какой-то цыганкой ее нового мужа, сводного брата Евсея, Григория, ни от той же цыганки, которая могла бы хоть что-то сообщить о судьбе его брата. Там тоже была своя странная история с изнасилованием цыганами Марины…

– В принципе, она могла мстить своему бывшему мужу Евсею за то, что он довел ее до столь темных сторон жизни! – подала голос лейтенант Лиознова.

– Я бы поспорила, Светлана Олеговна! – возразила Беседнина. – Она сама довела себя до этого, может даже сознательно и фанатично, вслед за своим отцом проводя бесконечные эксперименты со смешиванием кровей для выявления чистой расы иудейских хазар!

– Наверное, вы, Олеся Аркадьевна, более близки к истине… Расставшись с Мариной, Еркашин занимался обычными делами – в семье, на производстве, встречался с коллегами в академии казачества. В ту пору на повестке дня стоял вопрос об открытии спонсируемого Еркашиным проекта об организации в здании, выделенном Ельциным, так называемого дворца Романова – гаранта казачьей чести, представитель которого должен был прибыть из-за границы. И вот однажды, придя домой, он увидел радостное лицо своей жены Леры, с которой когда-то познакомился в Кремле, где она пребывала в любимчиках у президента, поскольку была дочерью его старых свердловских, то есть, екатеринбургских знакомых. По приказу Ельцина, когда он был первым секретарем городского комитета партии, в городе был снесен Ипатьевский дом, где расстреляли царскую семью. Позже Ельцин хотел восстановить этот дом, был построен храм в честь и в память убиенных мучеников, а при встрече в Кремле с Еркашиным, который спонсировал первые ельцинские предвыборные дела, пообещал помощь казачьему движению тем, что выделит достойную недвижимость для дома-театра Романова – гаранта казачьей чести. «Театра», потому что на данном этапе, как все понимали, ни о какой сословности в республике Россия быть не могло, но для казаков существование рядом гаранта их чести со стороны великого князя способствовало тому, чтобы почувствовать себя вновь особым, избранным народом. Вот как далее описывает, анализируя факты и данные из неопубликованных мемуаров Еркашина, наш «Сапфир»…

II

– Дворец сдан! – сообщила Лера Евсею. – Можешь завтра ехать и принимать своего долгожданного князя!

– Помянем Ельцина! – предложил он ей в тот вечер, поскольку дворец был выделен согласно его указу, как президента, еще при жизни, хотя и немного уязвленный, что о такой новости узнает от жены. Впрочем, он давно ощущал свою роль в этой театральной игре лишь как спонсора, из кого можно было вытянуть значительную сумму денег. И он ее выделил, памятуя обещание, данное президенту. «Выделить здание мы вам поможем, – помнил он его слова, – а свой «театр» в виде самодеятельности, либо общественной академии или бизнес-проекта создавайте сами!» – Договоренность заключалась в русле разных идей президента замолить свой грех, в частности, отыскав останки членов царской семьи под родным Екатеринбургом, перенести их в собор Петропавловской крепости и устроить пышную церемонию захоронения убиенных святых в присутствии зарубежных родственников дома Романовых. Церемония осуществилась еще при его жизни – печально, но и торжественно, как знак слияния красного и белого вина за общим братским столом. К нему же, Еркашину, президент питал особые чувства и оттого, что тот лично изготовил для него один из экзоскелетов, давшего ему ощущение новых сил в последние месяцы жизни. Евсей помнил, как Ельцин, когда пригласил его к себе в больничную палату, в ответ на готовность изготовить для него лучший в мире экзоскелет, с усмешкой скорбя о своем ослабшем теле, говорил о себе не как о постепенно умирающем, а как об отыгравшем свою роль, также как ее отыгрывает уходящий со сцены большой артист. Пока он на сцене, он купается в море обожания и оваций, а как ушел, может быть вовсе забыт, потому что умрут и те, кто воочию видел его величие. И привел в пример странную притчу, до которой, видимо, додумался сам, ссылаясь на Библию. В богословии, говорил он, понятие «тело Христово» имеет два значения: как тело, о котором он говорил, преломляя хлеб во время тайной вечери в еврейский праздник Пасхи, что «Сие есть тело мое», и как то, что относится ко всем людям, что ходят «во Христе». Но это в основном! А в частном, тело одного становится святым и не подлежит тлению, а другого распадается на молекулы. То же существует и в неорганическом мире: одна горная структура превратится в минерал, что есть отражение божественного начала, его духа, а другая – в конгломерат, который, как тот человек, в котором много всяких включений, и он может быть даже гранитом, но не отражает духа, а только временную душу. Вот и я, – говорил он о себе, – однажды исчезну даже из памяти людской, и в таблице великих духом людей для меня не отыщется места!.. Но пока я еще ощущаю дух, я успею поставить вместо себя того, кто, как вновь открытый минерал, украсит собой все минералогические таблицы мира!.. Вот! – он взял со стола и подал листок. – Эту справку дал мне отец Обролюбов: «Для иных тело Христово может быть символическим, для других приобретает буквальное или мистическое понимание. В католическом богословии использование фразы «мистическое тело» означает мистическое тело Христа, то есть церковь, от его физического тела и «морального тела», такого, как любой клуб или театр с их общей целью». Вот так! – сказал он на прощанье. – Не только казачество погружено в мистику своей пьесы, но и вся моя Россия!.. И ты будь осторожен, спецслужбы предупредили, что и твое тело, и твою душу кто-то мечтает предать забвению. Видно, кому-то не дают покоя твои добрые дела. Значит, держи один из своих телесных членов на голове востро. Это – ухо! Прислушивайся ко всему, что кажется подозрительным! И у стен есть уши, а голова должны быть умнее! И, может, лучший способ остаться целым – вовремя оставить после себя достойного наследника!.. Хотел бы назвать своего, но да ладно. Отдай свое «все» кому хочешь сам. Прощай!.. – Ельцин подал совсем слабую руку, попытался покрепче сжать ею руку соратника, не нашел нужных сил, махнул ею с досадой, выразив мимикой «За сим, бывай!», и уткнул взор в потолок, где чуть сбоку висел обыкновенный стеклянный плафон в форме сосновой шишки.

Церемония перезахоронения останков царской семьи, на которую уходящий президент так же мог смотреть как на новое театральное действо великой театральной сцены – Санкт-Петербурга, пережившей за всю свою жизнь более чем шекспировские страсти, тогда еще не была осуществлена и должна была начаться через несколько дней.

Полагая, что официальное открытие театрализованного небольшого дворца великого князя – гаранта казачьей чести, в который Евсей вкладывал средства несколько лет, стоило приурочить к тому событию, он решил посетить дворец сейчас же, все там увидеть собственными глазами, а если надо, то, как советовал президент, и своими собственными ушами.

Академия к тому времени уже определилась в отношении дома Романова, как дома-театра, как экспериментальная база, как та рыбья голова, которую следовало не освежевать, а, наоборот, поставить на место, оживить и освежить настолько, чтобы от нее началось восстановление удобоваримых свойств всего рыбьего тела. Появится князь, за ним – казачье сословие. Далее, возможно, это даст мощный толчок к объединению всего казачества, а со стороны власти – к признанию его в его исконном пусть и условно сословном, особенном виде. Распространение по всей державе практики работы казачьих рот и полков во всей амуниции, с конюшнями, должно было сделать эту практику привычной, а затем мог бы встать вопрос и о возрождении в России какой-нибудь этически-экономической зоны монархии наподобие современных королевств в индустриально развитых государствах-республиках. Все это неоднократно обсуждалось в академии, и конца этим обсуждениям не было видно, но дела делались, в мире, помимо наваждения и мечты «навады» и «мрии», существовало его реальное тело, его ощущения, переживания и удовольствия, которых желал каждый обыкновенный человек, если он не был тем же апостолом Павлом, который видел счастье в смерти, чтобы поскорее оказаться рядом с Христом.

По иронии судьбы, один из членов правления Самуил Самохватко, заместитель президента академии Малахитова, взял на себя задачу сформировать для князя роты гвардейцев от кавалерии – конвойцев, для чего привлек большое число своих земляков с Кубани. Причем, прямо из такой старой станицы, где и города, может, не видели, но были отменными знатоками лошадей и настоящими вояками, не забывшими о джигитовках.

III

Когда Евсей прибыл во дворец, где, как сообщил Самохватко, на этот день он от имени академии позволил провести какое-то малое дворянское собрание, то, к немалому своему удивлению, увидел, что тот почти заселен.

Чья-то невидимая рука, – «как бы опять не Льва Профозова, этого мафиозного главы Верходонья, рвущегося к вершинам власти», – подумал Евсей, – заставила отведенную казакам территорию заполниться такой жизнью, от которой даже у него, Евсея, захватило дух. Он увидел, как с десяток казаков были заняты настоящей джигитовкой: ездили стоя, перелетали с одной стороны лошади на другую, подхватывали предметы с земли, переворачивались «ножницами» в седле от головы к хвосту коня и обратно, и под ликование и поддержку какого-то генерала проползали на скаку под брюхом лошади.

Евсей подошел, отрекомендовался.

– А-а-а! Спонсор! Ласково просим до наших царских хором!.. Сейчас я вам все тут кругом покажу, подивитесь, что тут приготовлено нашему князю!.. – сказал генерал, представившись, – Васильев!..

– Ну, чего тебе еще, Нечипуренко? – вдруг отвлекся он.

Это был человек, которого Евсей тут же вспомнил. Это был его спаситель – казак, бывший на собрании в резиденции Профозова в Новочеркасске, где его, Евсея, там чуть не придушили и не затоптали. Он отчетливо увидел картину, как этот человек, лет пятидесяти, с рано поседевшей головой, но длинными черными усами, поджарый, выше среднего роста, сильный, отдергивал от него тех, кто пытался пхнуть его, Евсея, зажав со всех сторон, кроя матом и поминая недобрым словом какого-то атамана, несомненно, Профозова, – который дал пропуск на собрание такому шпиону москалю, каким тогда Евсей Еркашин представал перед радикальным крылом станичников.

– Ну, как чего, господин генерал, продолжить занятия, чи шо? И еще про вашего коня предлежит спросить!..

– Ты почему мне задаешь вопросы, подъесаул Нечипуренко?! Я разговариваю с гостем. Иди, про коня апосля побаем!

– Здравствуйте, Евсей Смеянович, рад вас видеть!

– Здравствуй, дорогой! – сказал Евсей и пожал старику руку.

Казак от гордости зарделся.

Генерал воскликнул:

– Так вы знакомы! Ну так и добре! А не то все не уразумею: не поруху себе сробив, что такого неспокойного родимца до столичной службы взял или как?!.. Вот меня взял академик Самохватко, – сказал он старику, – и он о том не пожалеет, а я вот взял тебя, Нечипуренко, и сейчас намерен показать гостю чего ты стоишь! Ну, какой ты цыкавый солдат! Сейчас же браво отвечай, подъесаул, двум генералам, как перед лицом всей казацкой академии, как служится в моем полку! Мы оба желаем про это знать!

Подъесаул на секунду помялся, потом браво отвечал:

– Мы, господин генерал, свою казацкую службину знаем! И пеше по-конному, и в конном строю мандруваем, а еще у нас обязательны фехтование да порубка! А вкладка походных уюков и ранцев! А всеобщее ознаёмление з уставами! И все это, как видите, ведется на всех таких, вот, учениях!.. Чего-то ваш Предмер нервничает! – вдруг произнес он. – Нечипуренка! – затем зычно урезонил кого-то: – А-ну, поди от генеральского коня, назола! Говорено ж не пугать нагайкой! – раздался издалека голос другого начальника, и подъесаул вздрогнул и оглянулся. Там звали однофамильца, молодого портупей-юнкера, который вытянулся, стоя у игреневого коня, светло-рыжего, с белыми гривой и хвостом, очень красивыми и выровненными, как по струне. Нагайка, зажатая в руке, опустилась до полу, и он замер, даже не взглянув в сторону генерала. Но Евсей подумал, что наставляют сына подъесаула, и он боится выговора отца больше, чем генеральского.

– Ну и что, другой раз повторять? Сказано ж, тебе, Андрей, – сгинь!

– Е! – Нечипуренко, таким образом ответствовав «Есть!», развернулся и немного боком, чуть прихрамывая, зашагал, стараясь выше поднять сапог. Топал он хорошо, слышно его было далеко, и того, вероятно, ему хватало, чтобы ощущать себя настоящим окормленным и реестровым служакой. Но только, быть может, один Евсей Еркашин понимал, откуда идет это «окормление» и денежный «реестр». Конечно же, никто не должен был думать, что он лишь на большой сцене большого экспериментального действа.

Начальник подошел, оправдываясь за лишний шум:

– Хороший он служака, бис ему в ребро! С коня упал. В седло нельзя, так возле добрых коней, как гвоздь у магнита, трется. Здравия желаем, товарищ генерал! – сказал он, протягивая руку Евсею. Фамилии своей, которую Евсею тихо назвал Васильев, он соответствовал: смотрел по-дружески, ладонь подал так, что на ней можно было прочитать всю его линию жизни. – Только что приехал и слышу: гость должен быть, а я ни слухом, ни духом. Разрешите представиться?..

– Это полковник Дружегайло, распорядитель церемоний, – уже громко сказал генерал. – А это один из ваших благодетелей, – сказал тому, – что платит всем вам зарплату. Знакомьтесь, господин Еркашин!

– Очень рад! Я весь в вашем распоряжении! – с готовностью отвечал полковник.

– Ну, вы занимайтесь, а мне надо отлучиться…

Когда генерал отошел, Евсей спросил:

– Разве сегодня нет дворянского собрания?

– Ни як нема! – со смешком ответил оставшийся собеседник.

– Вас что, по-русски отучают разговаривать? – спросил с улыбкой Евсей, любуясь выправкой человека и покрытой орденами, медалями и крестами его грудью на совершенно новом мундире. Папаха, правда уже видавшая виды, также лихо сидела на нем, немного сдвинутая набок, налево. Налево сдвигали ее все, кто не желал забывать, как со времен Петра беглых на Дон, да и укрывавших их оставляли без левого уха.

– Отучают от русского? Никак нет! – поспешил заверить Дружегайло. – Но Самохватко с Васильевым – друзья детства, и они так рассудили: коль уж мы решили пригласить на постоянное жительство члена императорского дома, наш полк должен соответствовать прежним канонам. Решили сделать роту конвойцев из кубанцев. И этот наш говорок должен, по такой думке, вводить его императорское высочество в бодрое расположение духа. Русской речи он и без того наслушается: включай телевизор и все. А казачьей мовы, как говорится, «ишо ни наився, и зарас есть шо ишо ясти!» Пусть видит, что как мы были особым сословием, так и остались. А уж дело их высочеств вразумлять, кто тут будет главнее. Мы не можем предъявить им настоящую готовую гвардию, это может вызвать подозрения, ведь мы – большой театр, увы, как и вся наша жизнь, и моя зарплата в нем! – Дружегайло говорил честно, видно, уже введенный в тонкости организации дворца этими своими начальниками, при этом показывая оба ряда белых зубов, несколько мелковатых и более чем необходимо острых; но глаза его были широки и не обещали ничего, что принесло бы боль и обиду любому, кто бы ему доверился. Это заставило Евсея вновь умерить досаду оттого, что его тут считали персоной, может, и случайной, третьестепенной. А ведь на этот дом уже был израсходован один из больших контейнеров со слитками «донского золота Яра Тура», который Евсей обнаружил глубоко под могилой своего отца на вершине горного тибера, очень давно пьющего воду из древнего Танаиса и уже увязшего в воде по самые глаза. – Мы учим, конечно, и словесности, ведь не все из нас городские, а в иных станицах, сами знаете, какая учеба. Ведем беседы о войне, преподаем историю. А так, пока кто на что горазд: перековываем коней, ходим в караулы, а когда выдается, – тут иногда приезжают к нам подшефные артистки из драматического театра, ну, тогда на танцы!

IV

– И давно вы здесь? – спросил Евсей, не подозревавший ни о капитане Громове, ни о цифровой программе «Сапфир», ни о том, что все, что сейчас происходило с ним, касавшееся дворца-театра, косвенного участия в его создании сторонних сил, каким-то непостижимым образом может быть обработанно в цифровых мозгах и выложено на экраны мониторов ведомства «Три кашалота» генерала Бреева, с которым он в будущем познакомится лично.

– Да уж недели две! – отвечал Дружегайло. – Неужели это, все-таки, случилось! – с воодушевлением говорил он. – Нашли хорошего Романова! Что, и впрямь так хорош?

Евсей улыбнулся и задал свой вопрос:

– Вы сами-то верите ли всерьез, что казачество может потянуться к Романову, пусть и настоящему по крови, но уже нерусскому?

– Тут уж не знаю! Но скажу серьезно, что без князя-гаранта казачьей чести дома Романовых казачество точно существовать не сможет! – Дружегайло отвечал словами нанявшего его Самохватко, словами других членов академии, республиканцев. Значит, так могли думать и многие другие, если даже и не все здравомыслящие люди. Евсей вспомнил, как несколько лет назад, собираясь поделиться с Самохватко секретом, он в кулуарах академии подхватив его за локоть и отводя в сторону, сообщил о своем решении: «Я задумал создать княжеский двор в виде реестрового театра, а театр будет передан на попечительство казачества, чего добиться легко, если театр можно будет содержать!» – «Понимаю, – отвечал тогда Самохватко, мгновенно, как трут от искры, загораясь этой идеей. – Деньги артистам платить вы будете за одну и ту же роль – в качестве приближенных, гвардейцев, фрейлин, служанок и прочих, пока не сформируется то общество, где каждый будет удостоен сословного титула». – «Тогда надобность в артистах отпадет, их место постепенно будут занимать те, кто пожелает праздно пожить и без оплаты, иначе на всех на них разоришься!» – «Я готов; если я в реестре, часть работы могу взять на себя». – «Вы – первый!..» И вот теперь «театр», наконец, зажил своей жизнью, и уже готов был корректировать планы тех, кто его создавал. Евсей сейчас почувствовал, что не сможет контролировать весь процесс, даже если будет добросовестно выделять средства на зарплату артистам и содержание «двора», только лишь ради того, чтобы в России знали: в Москву вернулся один из князей Романовых, и всероссийским кругом он одобрен на роль гаранта казачьей чести. Кандидатура давно уже была одобрена целым рядом очень важных в стране атаманов, предводителями дворянства. Евсей еще не видел князя, но надеялся, что это будет все же не тот Романов, с которым он беседовал в доме питерского авторитета Батяшова, приглашенного играть, примерно, ту же роль в Санкт-Петербурге, но лишь за большие деньги. Да, это был приятный в общении человек, но хотелось бы, чтобы и этот был тоже не только приятен, но и был бы согласен жить в более скромных условиях лишь потому, что в нем оказалась острая нужда у России.