«Три кашалота». Сбывшееся лишь театр. Детектив-фэнтези. Книга 60
– Нет, что вы! – отвечал далее Дружегайло на вопрос, только что заданный Евсеем, с целью проверки того, насколько самостоятельной стала уже вся эта театрализованная жизнь. – Тут ведь надо понимать, что если мы возрождаем казачество в его первозданном виде, – тогда места театральным действиям хватит на долгие годы, если не сказать, что они останутся навсегда, пока жива истина, что и вся жизнь – театр. Да ведь и без труппы при дворе не обойтись! Так что, если у вас в сродственниках имеются артисты, мы можем принять их, как своих…
«Да, вы тут без моего участия ушли далеко, – отметил Евсей со вздохом, – если создана такая ситуация, что уже будто не я даю и собираюсь еще давать вам на содержание своей выдуманной жизни, а вы сами предлагаете облагодетельствовать мою семью!.. Но, может, как настоящий артист, Дружегайло попросту мог самым бессовестным образом играть роль по своему сценарию. С ними, в самом деле, – подумалось Евсею, – нужно держать ухо востро, как советовал Ельцин! Люди были согласны работать за деньги, шикарные ночевки и сытные столы, но продаваться в качестве слуг желающих окажется, конечно же, немного. Ладно! Пусть один раз до конца исполнят свои роли, и мы без сожаления расстанемся!» – сделал вывод Евсей.
– Спасибо! Если такие таланты в моей семье сыщутся, я приведу их сюда, не сомневайтесь! – вежливо отвечал он на любезность.
– Вы сами получили необходимый титул? Вы же теперь можете рассчитывать на титул более высокий, чем граф? Вы кто? Герцог, князь? Ведь вы его родственная душа! – Вопросы были заданы таким тоном, за которым чувствовалось присутствие Самохватко и иже с ним, кто готов был сделать Еркашина хоть императором, лишь бы не отказывался платить и впредь.
– Да, разумеется, я ему должен быть почти родственной душой, ведь я немало сделал для его содержания! Но говорите прямо, – спросил Евсей не без аллегории, – чего бы еще конкретно хотела получить от меня вся здешняя театральная труппа, чтобы смогла зажить самостоятельной жизнью? Так сказать, на самоокупаемости. Ведь это важно и, надеюсь, неизбежно!
– Еще хотя бы один хороший денежный паек для всех нас из вашей кассы, но, разумеется, по мере ваших сил! Это та сумма, уверяю вас, которая устроит всех, будучи вовсе не великой. Кроме того, речь идет о небольшом, но необходимом постоянном пенсионе любому из членов императорского дома. Да, когда-нибудь, надеюсь, мы обеспечим их всех, но пока все это зыбь и туман! В конце концов, это не повинность, но наша обязанность: содержать князя и княгиню, а также, возможно, императора, императрицу и всю их семью. Нет, нет, я не сомневаюсь, что однажды казачество России будет платить для этого свою пошлину, поступят и разные членские взносы! Возможно, мы доживем до этого благодатного времени! А вдруг да нет? Ведь тогда придется искать новых патриотов-альтруистов или же закрывать лавочку!
«Альтруистов? Вот, значит, кого все они видят во мне! – с досадой подумал Евсей. – Знали бы вы, сколько для этого приходится прилагать сил. Но если я и патриот своего дела, то и настоящий в нем пахарь!.. И голова мне дана не только для того, чтобы она умела навострять уши, но и чтобы думать, как умножать то, что было завещано мне на хранение. Если бы я поступал, как неразумный распорядитель хозяйского добра из притчи Иисуса и только сохранил богатства, разве я смог бы угодить своему господину? Нет, он, как Христос, осудил бы меня! Нет! Я увеличиваю свой капитал. Чего только стоит работа по освоению нового месторождения драгоценных металлов там, где должен бы был работать старый маркшейдер Остап Дружегайло – твой, полковник, родной отец, который был убит вместо меня! И знал бы ты, дорогой мой, Александр Остапович, что именно по моей рекомендации ты был принят сюда через Самохватко! Но ты еще и впрямь долго будешь получать мою помощь, хотя в отношении других, кто за короткое время сумел так быстро обработать твои мозги, я не могу тебе ее гарантировать. И я не исключаю, что дождусь того времени, когда вы с Самохватко разузнаете все о деталях убийства Остапа Дружегайло и предъявите мне тогда какой-нибудь уж точно великий денежный счет! И, возможно, это будет справедливо, потому что, невольно взявшись за изучение дела твоего отца, я, Александр, теперь имею то богатство, часть которого должна была стать твоей! А коли так, то я, возможно, и не заставлю вас тянуть этот жребий, а сам устрою так, чтобы вы об этом скоро узнали: лучше самому подготовиться к броску на врага, чем беспечно надеяться, что свинья не съест!»
Евсей усмехнулся. Маркшейдер Дружегайло должен был обеспечить сбойку идущих с двух сторон шахтовых штреков небогатого угольного месторождения, проданного на участке заповедника частной фирме, существующей за счет снабжения населенных пунктов в окрестностях города Биоградного электроэнергией от своей ТЭЦ. Прежде она работала на привозном донбасском угле, но теперь могла обеспечить себе хорошую рентабельность, поскольку угольный пласт располагался всего в нескольких метрах над мягкой землей, поросшей ковылем. Обнаружив на пути новой выработки золотую жилу, маркшейдер направил штрек угольной шахты рядом, параллельно драгоценной жиле. Золота в жиле было немного, не было и на сотню килограммов, но драгметалл было удобно собирать благодаря систематически раздувающимся тонким жилам до состояния золотых карманов, буквально, как урожай земного ореха арахис. Он, Евсей, в одном месте, загреб сразу две руки самородков прямо из какой-то трухи, будто из сажи, приобретших охристое состояние за счет включающих разные минералы чудесной руды…
Капитан Громов, получив эти сообщения благодаря работе «Сапфира», немедленно передал данные на стол полковника Халтурина, но задался вопросом: оставил ли на этом месторождении предприимчивый и вездесущий Евсей Еркашин хоть что-нибудь для «Трех кашалотов» или нет? Что-то подсказывало, что скорее да, чем нет! Еркашин действовал так, как действует житель джунглей, не беря вокруг добычи больше, чем нужно для жизни. Иными словами, он умел вовремя остановиться, не рискуя, как те, кто от жадности часто навлекал на себя лишнее внимание и лишался всего.
V
Дружегайло довел Евсея до входа в здание дворца, довольно красивое со всех сторон благодаря дополнительным постройкам, похожее на поместье, достойное великого князя. Евсей никогда прежде не бывал в нем, не считая разового осмотра еще при Ельцине, когда здесь царили пустота и запущенность. Впоследствии этому проекту он уделил столько внимания, что попросту хотел однажды открыть глаза и увидеть, что мечта осуществилась. Это было одним из тех тайных желаний, на которые люди только надеются, но слабо верят в их воплощение, поэтому, даже платя кому-то за это свои деньги, не могут переступить через себя то ли от страха, то ли нежелания однажды узнать, что лотерейный билет был куплен у мошенников. Здание было только что отремонтировано, на что указывали следы цемента, краски и известки на полу. Сейчас эти следы отчищали скребками на длинных ручках несколько казаков в черкесках, отложивших на время свои кинжалы в сторонку.
– Меня предупредили, чтобы я с вами обошелся бережно, надеюсь, это у вас не последствия травмы?
– Нет, это от рождения.
– Я что-то слышал об этом… Это удивительно!.. Ну, вот, и дневальный!.. Догадался-таки открыть обе створки… Не так душно!.. Входите, Евсей Смеянович!
– Спасибо.
– Пока ремонт, двери везде запахнуты. И к тому же, мы не можем открыть тайну всей анфилады без воли на то их императорских высочеств! Это их дворец, пусть они сами режут красную ленту, ну, или, там, триколор!
Евсей не понимал, отчего Дружегайло будто ищет ответ на вопрос: надолго ли здесь появился этот тихо ходящий гость, от которого нельзя уйти, чтобы его не оскорбить и не обидеть? Как человек, готовый послужить, он не должен был настойчиво искать ответа на тайный замысел начальства. Поэтому он, хотя и имел свою программу действий в отношении спонсора, ни в чем ему не препятствовал, а только ждал.
Они прошли в просторный холл, затем поднялись по витой мраморной лестнице и оказались в большом зале, рассчитанном, чтобы давать здесь балы, с паркетным полом, выложенным из ценных пород дерева. Евсей принялся уверять себя, что его проект, негласно зарегистрированный в качестве акционерного общества «Дохкач» – «Дом хранителя казачьей чести», и впрямь может быть жизнеспособен в качестве официально зарегистрированного коммерческого предприятия. В ином случае, если дворец не сможет себя содержать, его могут отдать казакам для проведения встреч и праздничных мероприятий, какими являлись дома офицеров по всей стране. Как бы там ни было, пока все это здание с флигелями и вся прилегающая территория документально были оформлены на какую-то фирму, участвующую в спонсировании екатеринбургского «Ельцин-центра»; туда Евсей переводил деньги, и, согласно договору, здесь должен был соблюдаться свой регламент различных казачьих мероприятий. «Для этого, – поначалу уверял Самохватко, – наши артисты-придворные в специально отведенном зале, со входом из бокового сквера, будут систематически готовить программы, не исключено, с кассовой прибылью. И наш князь с семьей будет иметь в этом театре отведенную ему центральную ложу». Если последнее и было фигурой речи, то на самом деле в ложу театрального зала Романовы могли попасть прямо из своей гостиной.
Когда они поднимались наверх, Евсей видел заготовленные широкие цветные дорожки. С двух сторон зала стояли объемные колонны, пропускавшие людей в расположенные за ними анфилады других помещений. По распоряжению щедяще тихо идущего рядом распорядителя, – а он сделал это приказным и резким, высокомерным тоном, – без промедления открыли двери. И впереди, куда падал взор, анфиладу осветил каскад окон, узких, но высоких, закругленных сверху, уже имевших тяжелые драпировки с блестящими золотистыми кистями. Пройдя через анфиладу, лестница вела на третий этаж, предполагалось – детский.
– Впечатляет? С учетом флигелей и, разумеется, казармы с конюшней, мы можем констатировать, что проект достиг своей кульминационной части. Скоро прибудут их императорские высочества, проведем ритуалы и объявим, что в России существует казачество, служащее царственному дому с великим князем – гарантом чести всех православных казаков! – говорил Дружегайло с таким видом и тоном, будто это все проектировалось без участия самого Еркашина. Но, может, и правда, он, Евсей, выглядел несколько странно в глазах тех, кто считал, будто за осуществлением столь грандиозного проекта должен был стоять человек внушительный, деловой и жесткий, а не тот, кто шагал медленно, будто с трудом, был мягок в общении, ничему не возражал и ничего не приказывал. Только вот сам Дружегайло не упускал случая отпустить по-хозяйски резкую реплику, сделать кому-либо жесткое замечание, и в эту роль он, как видел Евсей, вживался быстро и с большим удовольствием.
– Представляю, каким будет акт нашего окормления! – Слово «наш» окончательно и бесповоротно подтверждало, что как только и остальные «артисты» обоснуются в здании, они сами решат, как им лучше сыграть свои роли. – С церковью мы тоже все уладили. Собственно, это как раз тот наш дворянский филиал, где утрясать дела особенно не приходится. Кстати, церковь является одним из наших акционеров, назвавшая дворец… Как же, то бишь?.. Членом без тела!.. Вот, вот!.. Самохватко так и сказал, а я запомнил!.. И что, дескать, некуда будет вселяться духу!.. А если тут душа и видна, то лишь такая, как ее видят язычники!.. А нам что?! Побольше бы такого ворчания да альтруизма! У церкви всякого своего добра еще много!.. Ну, да вы сами в курсе!.. Был и другой вариант дворца, который, как я понял, отверг сам бывший президент. Предполагалось создать такой дворец на Дону, там тоже нашелся старинный особняк, но он находился рядом с угольным разрезом, и когда начала молотить при вскрышных работах горная техника, по округе пошла тонкая вредная пыль. Конечно, ее не видно, но она вредная, а президент, подыскивая здание дворца, мечтал и сам бывать в нем, ну, как в пансионате! Хотел любоваться видами Дона!.. Тут, правда, просматривается уже не только альтруизм, но и личная выгода. – Слово «альтруизм» Дружегайло, видно, уважал, оно несло для него смысл благотворительности и спонсорского вклада. – Поглядите на наш парк, хотя он уже и осенний, но какой красивый! – окинул он взором кроны ставших уже разноцветными деревьев. Тоже невольно подумалось, что Ельцин и здесь создавал себе базу, чтобы, проживая в одном доме с Романовыми, придумать план, как вернуть монархию. Иначе зачем бы ему было нужно отказываться от партийного билета и запрещать компартию в России?
Кое-какие мотивы Ельцина в отношении создания дворца просматривались четче. Но при чем здесь церковь?
– Говоря об альтруизме, вы ручаетесь, конечно, не за весь патриархат! – сказал Евсей.
– Нет, разумеется, нет! – быстро ответил Дружегайло, видимо, стараясь обходить эту тему, как щекотливую. Но все же мягко, дабы не терять лица предупредительного распорядителя, добавил: – Вы же понимаете, что, покуда речь идет о театрализованном княжеском доме и дворянстве, церковь может иметь несколько иную позицию… Я чувствую: в отличие от нас она не верит, что для возрождения традиционного казачества в России созданы необходимые условия, и в отличие от истинного спонсора будет трактовать нашу работу лишь как театральный проект, где можно будет достойно отрепетировать ожидаемое возвращение царизма и истинного казачества. Именно! Ведь когда-то Россия, в конце концов, будет нуждаться в монархии!
«Итак, – просматривая этот видеоряд, анализировал капитан Громов, – если Евсей и кто-то еще, ему неизвестный, вкладывали деньги в организацию этого «театра», то есть, по мнению кого-то из иерархов, тела, не способного вместить в себя духа господнего, а лишь «языческую душу», то самим зданием владел кто-то, кто имел отношение к церковной деятельности или контролю за церковной недвижимостью. И этот кто-то, помимо всего прочего, – начал набирать текст, чтобы отправить Халтурину капитан, – может являться фигурантом, продиктовавшим эпитафию для подводной могилки Евсея Еркашина, будто бы покончившего с собой, привязав к его ногам вместе с домкратом, жестяную табличку с надписью: «Силы мои соединены и удерживаются вместе с каждым суставом, которым тело освящено, когда каждая часть работает должным образом, и оно растет так, что оно созидает себя в любви». Любой следователь, найдя тело с такой табличкой, не отбросил бы версию, что, уставший от синдрома тихоходства и пострадавший от разрыва со своей любимой молодой женой, бросившей его, несчастный утопил себя, причем, с благодарственной молитвой господу, что тот кому-то дает здоровые члены и настоящую любовь. Сделав такой вывод, можно закрывать уголовное дело, навсегда пряча его в архив с надписью «Глухари»!.. Постой!.. Требуется выяснить, а не связана ли вообще угольная разработка малого предприятия с тем, чтобы намеренно создать здесь нездоровую экологическую обстановку? И достижение рентабельности на отказе от донецкого угля, чтобы отапливать пригороды Биоградного, здесь вообще ни при чем?.. Или же, – спрашивал Громов, – речь идет о других добытчиках, кому не требовалась услуга любых маркшейдеров, ибо добыча угля у них шла открытым способом!..
VI
Они пошли по светло-серому мрамору, с небольшой разницей в его оттенке, но уложенному в шахматном порядке, что создавало ощущение далекой перспективы, уходящей за колонны в другой зал, у края которого Евсей мысленно увидел приставленный к стене, с огромным гобеленом, золотой трон. Пройдя к краю зала, они выглянули наружу.
Там во двор вдруг выкатилась карета, запряженная четвериком, попарно, что очень впечатляло. С трех сторон ее тут же обхватили конвойцы в разных мундирах, с разными папахами и на лошадях разных мастей.
– Шо такэ! – будто в оторопи произнес Дружегайло. – Не может быть, чтоб я сошел с ума! Да это же не наши хлопцы! Ах, зараза! Да это же – конкуренция!
– Что за конкуренция? – изумился Евсей.
– Так то же ж – обман! Потом, потом, Евсей Смеяныч! Апосля все в подробностях, а сейчас мне треба встретить князя! Сами побачьте, что творится! Ах, грэц!.. Ах, заразы!.. Чу-у!.. – заметался он возле окон. – А вот мы, Евсей Смеяныч, сейчас им укажем, кто тут наиглавнейший. А-ну, за мной!
Дружегайло отдернул портьеру в широком промежутке между двумя центральными окнами.
– Балкон еще в ремонте, да бес с ним! Айда, айда, встретим князя!.. А-а! – с досадой бросил он, видя, как Евсей медленно заковылял к балконной двери. – Рятовайте, догоняйте! – С этими словами он выскочил на широкий балкон и заорал:
– Великому князю – гаранту казачьей чести, слава!
– Слава! – отозвалось десятками голосов от конвойцев, видно, несколько удивленных, но все списавших на то, что их посвятили не во все тонкости протокола.
– Любо, казаки, любо!
– Любо-о! – отозвалось снизу. Тут же на площадь стали сбегаться и съезжаться казаки Дружегайло. Как ни странно, они очень быстро образовали свои линии рядов. Многие подтягивали ремни, поправляли на боку шашки, иные даже подтягивали супони на конях, но вскоре вся эта шевелящаяся масса успокоилась и замерла.
Это произошло в тот момент, когда карета, описав значительный полукруг, остановилась у крыльца, по которому могла спокойно подняться наверх, не тесня друг друга, целая свита.
От замыкавших конвойцев, что сопровождали карету справа и теперь приняли свой ряд позади нее, отделился толстый человек на высоком коне, белой в яблоках масти, видно, командир. И когда спрыгнувшие с козел ухватились за уздечки, он, не сходя с коня, вынул шашку, вертикально расположил ее у груди, так что острие поднялось над головой и сверкнуло на солнце. Этим он отдал честь тому, кто сам изнутри открыл дверцу и поставил на ступеньку ногу, обутую в лакированную туфлю. Показалась фигура, больше напоминавшая дипломата. Довольно быстро она оказалась на земле.
– Мы прибыли. Ваше императорское высочество! Позвольте! – зычно начал командир, оглядываясь и гневно сверкая глазами: он не понимал, где все-таки те, кто по протоколу должен был вывести князя из кареты; и почему полк оказался не готов к приему главы всех казаков?
– По-олк! – заорал сверху Дружегайло, -слухай сюды! Ра-янясь-смирна!.. Его императорскому высочеству дружное ура!
– Ура, ура, ура-а-а!
Евсей стоял чуть сзади, боясь нарушить не протокол, а душевное равновесие Дружегайло, спасавшего положение, хотя протокол весь трещал по швам, когда за этим вдруг позади он услыхал шум и почувствовал, как кто-то больно, явно невзначай, ударил его по лопатке твердым предметом. Балкон наполнился людьми так стремительно, что Евсей оказался прижатым к перилам, но рядом с полковником Дружегайло.
Будь он в кителе и в папахе, он тоже мог бы сейчас сказать свое слово, и никто бы не догадался, что речь его была экспромтом, но теперь он был здесь будто посторонний. На него не обращали внимания. К счастью, хорошо знали свое дело те, кто, заполнив с музыкальными инструментами балкон, еще не докрашенный изнутри, по знаку капельмейстера разразились громом марша.
– Ой, молодцы, хлопцы! – вскрикнул Дружегайло, и, не обращая внимания на тех, кого сам сшибал на пути, забыв и об Евсее, кинулся с балкона в зал, чтобы встретить князя внизу. Он, наверное, ругал себя, что ничего умнее призыва прокричать дружное «Ура!» не придумал. Но ритмы музыки соответствовали этому «Ура!», и постановка явно удалась.
Было солнечно, но довольно прохладно, показалось даже, что в любую минуту мог выпасть и снег. Из кареты, но теперь, с другой стороны, вышла княгиня, поддерживаемая под ручку. Ей было лет шестьдесят. Она была в донской парадной шубейке на лисьем меху длиною до пят, покрытой шелковой материей синего цвета с черными узорами; широкие сверху рукава свисали много ниже рук, и когда она поприветствовала собравшихся на балконе, показала белую кисть, которая держала перчатку. Следом вышла похожая на нее, но молодая, видно, дочь, другая женщина, тоже в похожей шубе, но уже зеленой и с рукавами выше кистей, сверху собранными в подобие буфов. Вся шуба была оторочена вокруг подола, бортов и ворота мехом порешни, то есть обитающей «по реке» пушистой донской выдры. Из другой кареты выходили женщины с кавалерами, одетые в похожие фасоном шубы, запахнутые правой полой на левую, на волчьем меху. Словом, деньги на все это богатство были потрачены немалые, и Евсей вдруг ревниво заподозрил, что часть расходов взяла на себя та самая таинственная сила, в которой, хотя пока и смутно, просматривался образ Профозова. Возможно, он и ошибался, поскольку князь прибыл из-за границы, и участвовать в его утверждении на московской земле под свой разный тайный интерес могли и иностранные агентства. «Если дело обстоит так, – подумал Евсей, – мне остается только смириться, отойти в сторонку и продолжать платить по счетам, которые мне будет аккуратно приносить Самохватко. Что ж, ты сам выбрал себе эту роль!» – философски заметил он.
Он видел, с каким недовольством толстый генерал конвоя терял контроль над своей малой гвардией, когда к ней вдруг стали тесниться казачьи ряды Дружегайло. Слышались выкрикиваемые из дальних рядов шутки. Кто-то узнавал друг друга. Князя генерал повел по ступеням наверх. Они сделали несколько шагов, когда из дворца двумя ручьями выпорхнули, одетые в красивые цветные наряды придворных, до двух десятков молодых женщин и совсем юных девочек, разукрашенных, как балерины. Большая часть из них была явно с наклеенными ресницами. Нарумяненные, все подростки казались писаными и щкодливыми симпатяжками из царства гномов. Все они так же, как и музыканты, уже достаточно много репетировали и поэтому совершали свои па и ужимки ничуть не хуже, чем это делали сто лет тому назад в дворянских дворцах и замках.
Гостю это, по-видимому, чрезвычайно понравилось, хотя он, по некоторым признакам, был несказанно удивлен.
– Прелестно! Браво! Это чудесно! Благодарю! – произносил он, изящно взмахивая рукой, одетой в светло-коричневую лайковую перчатку, поприветствовав и оркестр. Тот уже стекал ручьем сверху вниз. Здесь, быстро собравшись, оркестр вновь выдал музыку, но уже тихо и нежно; и оба ряда женщин и девочек затянули песню. Пели они обворожительно, каждая участница «ела» глазами князя, и когда он проходил мимо, в зависимости от того, глядел он мельком или более пристально, делала книксен или реверанс. Князю будто устроили смотрины, он добросовестно, не спеша, слал двору улыбки, но неуклонно продвигался к апартаментам, которые ему были обещаны.
VII
Князю было лет шестьдесят пять, выглядел он не старо, скорее молодцевато, был высок, не в меру худощав, и только это чуть старило его. Но стрела его больших глаз с безупречно чистыми белками и с черно-карими зрачками, вонзаясь во взор какой-либо из дам, вонзалась ей прямо в сердце. К этому он привык, к этому был готов и потому не вынул ни одной стрелы, убежденный, что отныне каждая из присутствующих здесь фрейлин до конца будет предана ему и умом, и душой, и телом.
– Вы же обещали мне тишины, господин Перламутрин, – мягко обратился князь к генералу. – Мы же условились: вначале я изучу обстановку на месте, посмотрю на дворец, а уж потом вынесу свое решение… Но не скрою, мне все это нравится! – говорил он, миновав пространство толстой стены с двойными дверями и оказываясь в мраморном холле. Холл был уже заполнен, как сцена Большого театра, когда на ней шло действие окормления венценосной особы.
Князь сначала раздумывал: соглашаться ли ему стать великим князем российским – гарантом казачьей чести. Но теперь, когда ему не только предоставляли апартаменты, но и весь двор целиком, он уже не мог отказаться от такого счастья.
– Значит, вы всем довольны?
– Да, да! – несколько в нос ответил гость, – Разве вы не видите, что на ваших глазах я превращаюсь в полноправного хозяина положения и недвижимости?!
Эту фразу князь произносил в то время, когда сверху на огромной скорости, но не теряя достоинства, по-молодецки и изящно, отбарабанил каблуками двести мраморных ступенек полковник Дружегайло. Он попал точно в нужное место и встал как раз на последней нижней площадке лестничного пролета. Еще двадцать ступенек, и он мог бы приклонить колени перед князем. Но он понимал, что если князь продолжит путь они столкнутся, и все будет испорчено.
Вдоль стен замерли одетые в казачье облачение артисты. Преклонив колено на своем возвышении, генерал торжественно произнес:
– Знамена и клейноды в честь его императорского высочества – над головой! Скипетр и булаву казачьей чести, а также золотую шашку со священным темляком Войска донского – подать!
Звякнули, будто шпоры, подковы по мрамору. Четкие шаги прорезали гул, рожденный восторгом от встречи с князем; к нему вышли двое казаков и гвардеец с аксельбантами, каждый нес в руках то, о чем говорил генерал.
Князь обернулся к Перламутрину, кусавшему свои губы, и с непередаваемой улыбкой обернувшись к поднесенным знакам верности казаков и гвардии, перекрестился и коснулся каждой вещи вытянутой рукой. Перед этим он снял перчатку, и кто-то из окружения тут же принял ее, чтобы оставить себе на память, а потом всю жизнь передавать воспоминание об этом исключительном событии своему потомству.