"Три кашалота". В столпах ожившей купины. Детектив-фэнтези. Книга 61

I

Да, генерал, как всегда, на своем месте! Да, как и всегда, вовремя! Да, молод, силен, строен и одет с иголочки! Правда, почти всегда в гражданском костюме и неизменно сверкающих, как зеркала, лакированных туфлях. Да, то есть имеет свои страсти, а, значит, и свои грехи. Но такой и в царствии небесном, несомненно, будет выглядеть превосходно, и предел получит, вероятно, тот, где тоже не сидят без дела: трудятся, как говорят в миру, денно и нощно. Впрочем, ему туда незачем торопиться, поскольку не может быть, чтобы он не был любим и сам не любил жизнь так, как завещает всем смертным господь бог, то есть в трудах и заботясь о других. Он думает о стране, о пополнении запасами драгоценностей ее гохрана, и в то же время заботлив и о подчиненных. Да, его должность высока и ответственна: как-никак шеф ведомства по розыску драгметаллов и иных сокровищ с гордым брендом «Три кашалота». И в имени его звучание «победителя» – Георгий… Георгий Иванович Бреев… Да, все в нем замечательно, как и для всех парящих в небесах! Он глядит сейчас на башни Кремля из высоченного окна, одного из нескольких, занимающих почти всю стену его кабинета; и периферический обзор великолепен! Позади него, в двух десятках тихих, неслышных, размеренных шагов замерли за общим столом его подчиненные, только что занявшие свои места и выложившие перед собой кто папку, кто гаджет. Всего их у него не один десяток в своих отделах и службах в трехэтажном здании, где имеется и четвертый ниже уровня земли… Ему, генералу Брееву, не раз приходила шальная мысль копнуть даже под самим фундаментом! Ведь золото распространено всюду: и под тем же Кремлем с его храмами, и под высотками Москвы, где строители не раз находили очень крупные самородки. Удивительно, но добычей его весьма вяло интересовались в старину, до официального открытия его на Урале, вскоре после кончины императора Петра, хотя он приложил столько старания, обследуя недра империи, недра древних курганов… Но так и не получил того золота, которое, по-видимому, завещалось ему перед уходом в царствие небесное святым Борисоглебского монастыря молчальником Корнилием. Скорее всего, теперь оно перекочует из переяславль-залесских земель в золотую казну государства!.. Да, план по розыску драгметаллов он, генерал Бреев, выполняет ежедневно, чаще всего начав и завершив открытое дело в течение дня или пары рабочих дней. Вчера кому-то поручит ознакомиться с проблемой, сегодня – отчитайся о предварительных результатах розыска и доложи о выполнении производственного плана.

Единственно, чего бы он еще желал в жизни, это, как генералу, участвовать в каких-нибудь грандиозных учениях, и в штабе, и на передовой. Военные решили провести масштабное специальное учение, начав с ряда локальных, испытывая новые системы вооружений, новые формы экипировки и методы подготовки особых десантных подразделений, в том числе с использованием снаряжения экзоскелетов, а также с добавками в пищу идущим в бой каких-то важных лекарственных препаратов. Сегодня они трижды одобрены медициной, но то, что способ накачки солдат психотропными препаратами долгие годы лоббировал бывший депутат Государственной думы, оказавшийся отъявленным мошенником олигарх Лев Профозов, до сих пор не позволяет полностью доверять этому методу поддержания физического и морально-психологического состояния армии!..

«Ну вот!.. Ты опять! – сказал себе генерал, ловя лучики от позлащенных маковок храмов и поглядывая на рубиновые звезды, – ты опять начал думать за тех, кому это положено согласно их предназначению. – А твоя забота – начать расследование нового дела!..»

Да, удивительным образом оно совпало с подготовкой к этим учениям, что способно было утешить самолюбивую душу генерала, как, впрочем, и постоянное ощущение в результате найденных его ведомством в разных обстоятельствах драгоценностей, что он на передовой своего тоже очень важного фронта!..

Генерал на несколько секунд прикрыл глаза, затем повернулся и, охватив взором всю картину предстоящего совещания, направился к столу.

– Все в сборе? Отлично! – начал он. – Как всем уже известно, нашими вооруженными силами начата серия локальных учений, главным лозунгом которых является «Отсечение головы», за которым, несомненно, стоит библейское «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет». Неслучайно учения носят название «Бремя Сысоя» – в честь святого, воскресившего мертвого, словно бы, помимо своей воли, но, несомненно, обремененного этим волею божией. Россия не желала себе участи спасителя мира, но господь бог ставит перед ней эту задачу. При этом каждый из нас остается на своем посту… Михаил Александрович, прошу вас, вам первое слово! Можете доложить не вставая! – позволил Бреев, сделав уважительный жест рукой.

– Благодарю, Георгий Иванович! – ответил, на мгновение встав и вновь присев, руководитель следственно-оперативной розыскной аналитической службы «Сократ» полковник Халтурин. – Из военно-морского ведомства к нам поступил запрос прояснить ситуацию с открывшемся в нем делом о бывшем мужском Борисоглебском Песковском монастыре в Переяславле-Залесском, в котором был найден документ со свидетельством его настоятеля, архимандрита, о возможном наличии в его землях клада. Речь идет о личной записи настоятеля, провожавшего в последний путь умирающего монаха, ныне известного под именем святого Корнилия Молчальника, который на исповеди указал на найденное им сокровище и просил настоятеля передать его молодым царевичам Петру и Ивану Романовым, в то время, как регентшей была их старшая сестра царевна Софья. Согласно нашему запросу на территории бывшей слободы Песковского монастыря были пробурены скважины и заложено несколько шурфов на пробы драгоценных металлов. И это, товарищ генерал, – продолжал Халтурин, – оказалось не зря. За несколько часов специальному подразделению удалось обнаружить и составить черновую карту достаточно обширного золоторудного участка, но локализованного посторонними песчаниками, а также иными породами с частично ярко выраженными кислотно-щелочными включениями. Предварительные данные позволяют считать, что насыщенные кислотами подземные ручьи, растворяя руду, позволили образовать на относительно неглубоком горизонте целый золотоносный пласт. Вероятно также, что этот малый участок – осколок какого-то более обширного золотоносного интрузива, как будто синего оттенка, осколки которого обнаружены в нескольких местах.

Халтурин, отчитавшись, повернул голову в сторону начальника отдела «Русь! капитана Громова.

– Прошу вас, Вениамин Владиславович, продолжайте! – обратился к нему Бреев.

II

– Слушаюсь, – сказал Громов и, расправляя в стойке «вольно» свою коренастую фигуру, упер взор в раскрытую перед собой папку:

– В связи с этими данными, можно предположить, что и упомянутый в древних сказаниях «синий камень», которому здесь поклонялись язычники, а при основании монастыря он был закопан в этих местах, того же происхождения. Не исключено, что синий оттенок руда приобрела из-за включения гидратированного железосодержащего фосфатного минерала вивианита, от чего на участке может появляться синяя земля, синяя болотная руда, синяя охра. В результате ржавления и смыва железа и других включений, в принципе, могло образоваться указанное локализованное месторождение в особых песках. Неслучайно монастырь с самого начала называли «Песоцким». Основанный в первой половине тринадцатого века, он находился южнее ныне известного Никольского монастыря, сохранившегося до наших дней, который, видимо, должен был служить дополнительной защитой от врага с уязвимой стороны Переяславльского кремля. Песоцкий, или Песковский монастырь, как сообщается в источниках, «много лет стоял пуст и не огорожен», а в роковом для всех русских монастырей тысяча семьсот шестьдесят четвертом году, во время реформ Никона, его попросту упразднили. Дальнейшая его судьба, то есть судьба того, что от него тогда оставалось, – продолжал Громов, глядя в папку и все более склоняя над столом спину, – такова: Смоленскую его церковь превратили в приходскую, а после смерти царевича Ивана, сводного брата царя Петра его сестра Наталья Алексеевна на свои средства построила здесь новую церковь , куда и перевезла мощи Корнилия Молчальника… На чердаке придела Смоленской церкви располагался архив Переяславского духовного управления. Сама же она действовала вплоть до сороковых годов двадцатого века, а точнее, до начала Великой отечественной войны, после чего использовалась под склад и жилые помещения заселенных сюда семей, пока совсем не обветшала. Во время перестройки нависла угроза разрушения и колокольни. Сегодня сверху упали большой кусок штукатурки с несколькими кирпичами, за которыми в тайном схроне и обнаружили связку документов бывшего архимандрита, с указанием на исповедь Корнилия Молчальника. В ней говорилось, что Корнилий пожелал молодым царям хранить землю русскую и благословлял юного Петра на его дело строительства военных кораблей, мечтая, будто бы, чтобы один из них нарекли именем святого Сысоя чудотворца. Именно этот документ, в котором настоятель покаялся, что не доставил откровение Молчальника до царей, «дабы не разорять покоя монашеского», и направило сегодня в морское военное ведомство переяславльское духовное управление, приложив к нему просьбу об оказании помощи для реставрационных работ. Таким образом, – подводил черту Громов, – мы имеем два чудесных совпадения: то, что старец просил царей дать имя кораблю «Святой Сысой», и то, что сегодня морские учения получили название «Бремя Сысоя». В заключение хочу добавить, что мощи святого Корнилия переданы Никольскому женскому монастырю. Доклад Окончен.

– Что-то тут слишком даже сходится, а что-то совсем нет! – незамедлительно высказался Халтурин. – Судите сами, товарищ генерал. С одной стороны, архимандрит так и не сообщил Петру о найденном им золоте, когда, живя за стенами монастыря, мог прятать его глубоко в яме, в которой образовались пещерные пустоты, куда закатывали такие вот языческие «синие камни». А, с другой стороны, почему к монастырю был проявлен столь великий интерес семьи Романовых после смерти царевича Ивана, с постройкой новой церкви, с дальнейшим переносом туда мощей святого Молчальника, причем, именно сестрой Петра. И вот монастырь, претерпев столько невзгод, практически исчезнувший, находит преемника в виде вновь организованного женского монастыря!.. Это уже третье, я бы сказал, чудесное совпадение!

– Тут пришло сообщение, – в небольшом замешательстве сказал Бреев, заглянув в свой монитор, – что кусок штукатурки с кусками кирпичей мог свалиться сверху неслучайно. Потому что при поиске одного из пропавших иноков нашли его тело с разбитой головой и сломанной ключицей, а при осмотре обломков нашли на них и его кровь. До этого у инока был конфликт с одним из местных сектантов, который поставлял свою заболевшую паству в подмосковный монастырь «Кома» у реки Новый Иордан.

– Понятно, товарищ генерал. Если необходимо, мы и раскрытие этого дела поставим в ряд первоочередных.! – бодро и чеканно отрапортовал майор Сбарский, невольно сжав два больших кулака и сосредотачиваясь. Нужен был новый приказ генерала, но вместо него последовал спокойный и рассудительный ответ:

– Да, хорошо бы, Борислав Юрьевич. У всех у нас чешутся кулаки. Но мы поступим как и всегда: не будем делить дела на главные и неглавные. Первоочередность выполнения задач выбирайте сами, но к концу смены нам нужен положительный итог по выполнению плана по драгоценностям. Если ничего не выясним по убитому, делом продолжит заниматься полиция.

– Так точно!

– И вот еще что!.. – Бреев тоже слегка склонился над столом, глядя на поступившую новую информацию. – Спешу довести до сведения всего состава собравшихся также и то, – объявил он, – что в деле идет речь еще об одном чудесном совпадении… – Он взял пульт, направил на большой экран метра в три по диагонали, свисающий с потолка и держась на одном мощном кронштейне. На нем возникли пришвартованные к причалу на каком-то огромном судостроительном заводе, словно бы, выкрашенные в бронзовый цвет, небольшое спасательное судно, а также небольшая подводная лодка. Первое имело название «Путь Сысоя», а вторая – «Молчальник Корнилий». – Объявленные учения, – разъяснял Бреев, – включают в себя парад с участием отдельных образцов боевых единиц советских времен. Названия этих двух, – кивнул он на экран, – свидетельствуют, что наименование учений имеет под собой не только символическую окраску, но и то, что судам флота давались названия православных святых.

– Но главное, разумеется, не в этом? – спросил Халтурин.

– Не в этом! А в том, – сказал Бреев, – что при расконсервации этих судов для подготовки к параду и последующей очистки их от морских раковин и прочих наростов за краской была обнаружена странная желтоватая грунтовка, и как уже зафиксировано документально, это оказалось ничто иное, как чистое золочение корпусов. Где была нанесена на них эта позолота, пока неизвестно. Но последнюю обработку до консервации они проходили на опытном подмосковном резервуаре водно-пескоструйной очистки корпусов перед их окрашиванием, которого уже не существует. Теперь это земли слободского хозяйства одной из двух станиц нашего старого фигуранта и, можно сказать, нашего старого знакомого, в какой-то степени и нашего коллеги-благодетеля Евсея Смеяновича Еркашина.

– Невероятно! По его наводкам мы получили уже несколько кладов драгоценностей, в том числе и золотых руд, а теперь выходит, что, покупая эти земли для станиц в районе Нового Иордана, всего в считанных верстах от Нового Иерусалима, он заранее мог знать, что там имеются золотые пески?!

– Похоже на правду! – сказал Сбарский. – Но пока мы этого точно не знаем, поэтому заранее ожидать от него нового гарантированного подарка, чтобы он объяснил нам, каким образом на советском предприятии, еще до перестройки, два судна покрыли сусальным золотом, которым золотят купола церквей – мы не можем. Я прав, товарищ генерал?

– Вижу, вам хотелось бы другого: то есть этого самого гарантированного подарка. Признаюсь, мне тоже. Я даже склонен думать, что дело обстоит именно так.

– Так точно! Слишком уж все складно для простых совпадений! – подала голос начальник отдела «Опофиз» старший лейтенант Беседнина.

– Я согласен с Олесей Аркадьевной! – заявил начальник отдела «Смерч» майор Агрофенков.

– И я тоже! – сказал, чтобы не молчать, начальник отдела «Русь» капитан Громов.

Бреев сел за стол, поискал информацию. – Вот что… Наш герой, который, как мы помним, в свое время должен был быть выписан из лечебницы для больных с психическими расстройствами, на самом деле был выписан, а спустя некоторое время вновь оказался в своей же больничной палате.

– Так что дело может быть вовсе не в нем, а в простых совпадениях! – сказал Сбарский. – На самом деле, трудно представить, чтобы в этом своем болезненном состоянии он опять провернул какую-то хитрую комбинацию и подал сигнал в ведомство вооруженных сил.

– Так можно докатиться и до версии, что падающий с высоты на голову инока кусок стены старой церкви, требующей ремонта, чтобы убить насмерть, тоже дело рук нашего Евсея Еркашина!..

– Как бы там ни было, а за ним вновь нужно установить контроль. И, разумеется, обеспечить меры по его защите. Пусть и на всякий случай, так будет спокойней.

– Да, конечно, Георгий Иванович, все сделаем! – отвечал Халтурин, искоса взглянув на майора.

«Могли бы и не напоминать, товарищ генерал! – не без торжества в душе подумал Сбарский. – Еркашин и не переставал быть под нашим личным наблюдением. Думаю, что и сам Евсей Смеянович об этом всегда был прекрасно осведомлен!..»

III

Попав в очередной раз в лечебный центр, правда, теперь уже новый, организованный в стенах бывшего монастыря, и куда он сам пожелал лечь на реабилитацию, Евсей чувствовал себя по-новому, оторванным от родимых мест, от совсем уже старой матери. Но слишком много им было пережито в столице, чтобы теперь не пожелать именно здесь подвести многим своим делам какие-то итоги. Здесь он острее чувствовал, что это ему сейчас очень и очень важно.

Впервые он поехал в Подмосковье «на Новый Иордан», – а именно так назывался один из наиболее мелких и запущенных в социальном плане районов, – уже вскоре после того, как, покинув родные места, прибыл в Москву. Его, некогда имевшего опыт управления станичным хозяйством тоже не в слишком благополучном Верходонье, не оставляла идея восстановить какую-либо из старинных, то есть исторически здесь располагавшихся станиц. Он был организатор, добытчик, и он был смел в достижении поставленной цели, переступая своим, пусть и «черепашьим» шагом, – а он имел очень неспешную походку от рождения, – через все встающие на пути преграды.

В те годы он поначалу не раз возвращался мыслью ко всему утерянному: родной донской станице Танаисинской, совхозу, жене Марине, бросившей его и уехавшей в Москву к своему отцу академику Шалфею, чтобы здесь продолжить свои научные опыты. Может, и по этой причине часто мыслями возвращался он к родным пенатам, не столько чтобы проститься с ними на время, тоскуя о них, а, наоборот, чтобы их покинуть на столько дней, месяцев, лет, на сколько потребуется. Может, и навсегда. Он уверял себя, что и без него дела на родимой земле будут вестись так, как это требуется в слободах и их жилых куренях-хозяйствах с присутствием в их хозяевах исконного духа свободоволия и родовой чести, парадоксально включающих в себя необходимость компонента антагонизма – требования исключительно пристального внимания к своим нуждам со стороны власти, какой бы она ни была.

Да, он тогда еще верил в местную, районную власть, которая, казалось ему, должна была бы быть очень заинтересована в том, чтобы слободские земли превратились в отдельную благополучную и счастливую автономную ипостась. Без власти, тогда казалось ему, нет гаранта служилой чести, а без нее нет и казака. То есть, нет того русского, в душе своей вечно служилого на своей российской земле человека. Ведь без этого ощущения, с уклонением от священных заповедей сохранения ценностей родового кода, вольный слободчанин, почти как древний степной бродник: с силой, хитростью, жаждой разбоя. И это, должно быть, – размышлял Евсей, – есть естественная криминальная стезя каждого из тех, у кого нет его места в общем царском строю, оплачиваемого царской же казной. И если эти сила, хитрость и неприятие интересов соседей где-то кого-то вели к разъединению народов и этносов, населяющих пространства империи, то возникающая в общем строю честь воина с ощущением на плечах погон, она, эта честь, не должна была позволить ни одному этносу общего казачьего народа предать и общую на всех священную цель: сохранить в своем генном коде то, что имелось у всех общих предков.

Именно убежденность в сохранении всего этого в крови казаков, – думал о себе Евсей, – и позволило ему еще в начале постперестроечных лет оставить, можно даже сказать, бросить на произвол судьбы свое станичное хозяйство, когда пришло ощущение, что начинать надо отныне только с самой головы – с Кремля. Причем здесь же и доказать, что административно-социальные единицы «станица», «слобода», их составляющие «юрты» и «курени» – все это может и должно быть распространено по всей русской земле, как признак, как доказательство присутствия в них не только «российского», а истинно «русского» духа, что в современных условиях представлялось уже очень важным… «Да, да, именно здесь ко мне вдруг пришла эта важная мысль!..» – думал Евсей. Главным становилось не требование от Кремля чего-то для казачьего этноса, а то, чтобы Кремль увидел именно в нем спасительную силу всего русского духа, терпящего нужду в чьей-то кровной поддержке. Пока русские молодые влюбленные люди не начнут ходить «под венец» в заранее шитом национальном наряде, а будут подражать Западу, их города уподобятся западным, и по ним, рано или поздно, начнут ходить люди в других национальных одеждах или же, не дай бог, сплошь и рядом говорить на европейских языках и вывешивать над магазинами и офисами, корежащие самолюбие и самоуважение, ранящие национальную душу вывески с латинскими буквами. Причем, даже не имеющие в себе русских корней: «Макдональдс», «Леруа-Мерлен»… Нет, все должно быть внятно, по-русски смачно, вкусно и точка!.. Ведь до чего дошло!.. Даже стоящий в Иорданском районе старый монастырь, стены которого с приходом рыночных реформ восстанавливали разные хозяева, там были и автобаза, и лечебница для душевнобольных, и склад какого-то корабельного порта, так он имел название «Стипендиум». Это название дал третий хозяин-настоятель монастыря, хотя и второй удивлял не меньше, назвав свою обитель с открывшейся лечебницей для душевнобольных «Кома», с намерением, видно, отпугнуть от монастырских стен любого, кто бы к нему ни приближался.

Но он, Евсей, не испугался. Когда потребовалась реабилитация его слегка подорванному здоровью, он сам пожелал, чтобы его направили именно сюда. Настоятель, а при нем и лечащий врач, не смогли отказать ему, сославшемуся на то, что у них с монастырем до сих пор не решены все пограничные земельные вопросы. Так оно на данный момент пока и было. «Кто знает, – задавал себе вопрос Евсей, – не для того ли я пожелал пройти курс лечения именно здесь?! Надо было решить: отказаться от своих претензий раз и на всегда, или подождать?..»

Второму хозяину, архимандриту Егорию Свирскому, ведущему затянувшуюся переписку с патриархией и тяжбу с местными властями, имевшему в миру имя Григория Саввича Свирядского, в наследство от первого хозяина монастырской недвижимости осталось несколько лечебных келий, в том числе для детей-сирот. Правда, детей, вместе со всеми остальными душевно нездоровыми, числом до трех десятков душ, забрала, будто бы, какая-то государственная клиника, оставив среди больных, страдавших душевным недугом, только нескольких авв – духовных учителей – и даже одного святого. При монастырской кухне для нуждающихся бездомных была открыта достаточно большая столовая, – о чем долго трубили в прессе, однако очень скудная, так что сюда приходили совсем уж голодные нищие. В монастыре это объясняли тем, что хозяин, то есть архимандрит Егорий, помимо того, что бдит за строгим соблюдением всех постов, так еще ввел для всех режим особой «мирской диеты», не сделав исключения и для бездомных, печалясь о выздоровлении их грешных душ.

Как выяснил Евсей, тоже здесь почти голодая на больничной диете, все трое из выкупавших недвижимость друг у друга хозяев старых монастырских стен, то повышая, то понижая ее в цене из-за безумств на валютных биржах, когда столовые для бездомных стали распространенной практикой, могли бы послужить героями самых невероятных произведений. Первый хозяин, например, отец Клеопа, всего лет тридцати на вид, тоже был фигурой весьма загадочной, зарегистрировавший свое общественное учреждение, как «Киновье». Он произвел здесь капитальный дорогой ремонт, словно, собирался основать какой-то элитный кинозал, потом организовал здесь духовное лечебное учреждение. Как выяснилось, «киновье» означало монастырь. Сам он, похожий на старца, ходил в черной рясе, как Антоний Великий – первый яркий распространитель идей «пустынного жительства», с посохом, имеющим форму креста и с колокольчиком, чем не только отпугивал бесов, но и пугал тех, кто нашел в стенах киновья приют, рассчитывая на долгую, может, и постоянную защиту в стенах выделяемых им келий-палат. Разводил свиней, и так же как и Антоний, порой выходил во двор прогуляться вместе со свиньей.

Как стало понятно, он во многом старался подражать древнему учителю, и это можно было отчасти списать на схожесть их биографий. После окончания ремонта заведения, он продал все свое имущество уже умерших богатых родителей, в частности, большой старинный особняк, доставшийся организовавшему станицу на базе одного из бедных сел Евсею Еркашину.

IV

Сейчас Евсей вспоминал и этот свой подвиг купца, совершенный ради внуков два года тому назад, когда, подлечившись, путешествовал с женой Валерией, еще довольно моложавой красавицей, рядом с ним до сих пор выглядевшей как его дочь. Правда, особняк отец Клеопа продал не весь, а оставив в нем часть для своей младшей сестры, как и часть прилегавшего к нему земельного участка. Но что удивительно, оставшиеся после продажи особняка деньги Клеопа роздал станичникам, пройдясь по домам. Постучавшись в окно наиболее нуждавшихся, он и подавал мешочек с деньгами, каковых сестра нашила ему много. Клеопа пришел и к Евсею и попросил его проследить за судьбой сестры Лидии, бывшей еще не замужем, но имевшей жениха где-то в Переяславле-Залесском, и как он попросит ее руки, согласиться отдать Лидию за него.

– Я не могу быть рядом с нею! – сказал он Евсею напоследок, когда Евсей, уже на правах хозяина дома его предков, наливал ему чай из его же, Клеопы, старого заварного чайника и в его же посуду, поскольку они с Валерией только-только собрались съездить в магазин за посудой и всеми кухонными принадлежностями. – Я не могу даже войти в ее комнату, потому что все время искушаем дьяволом, и сейчас беру на себя трудные обеты. У меня есть старый фамильный охотничий домик в лесничестве у Плещеева озера, буду жить там. Возьму запас зерна и, как святой Антоний, в постничестве буду вести общение только через малое отверстие, а если пропаду, пусть сестра знает, что я нашел себе приют в гробовой пещере воинского погоста у одного памятника воинской славы так же, как жил в развалинах воинского укрепления и святой Антоний.