"Три кашалота". В столпах ожившей купины. Детектив-фэнтези. Книга 61
Однажды Лидия, не найдя брата в охотничьей сторожке, пришла к Евсею и в слезах пожаловалась на его исчезновение.
– В последний раз, – говорила она, – он поведал мне, что ему явился Иисус Христос и велел собирать таких, как он, отшельников в общину, поскольку у него было уже несколько учеников, живших в своих уединенных пещерах и скитах.
Евсей рассказал ей, где его можно найти. Но она нашла его уже на каком-то жертвенном алтаре, куда ее привели какие-то бездомные пустынники, похожие на бомжей, обезглавленного… С помощью станичников и его, Евсея, брата похоронили, и он, Евсей, отвез ее в Переяславль-Залесский к ее жениху, который, как оказалось, был иноком при храме святого Молчальника и в то время тоже вдруг взял обет молчания. Свадьбу сыграли скромную, жених на ней так и не проронил ни единого слова. Лилия стала попадьей и в своей части дома, бывшего особняка родителей и брата, была всего несколько раз.
Евсей, хотя и отошел от станичных дел в Новом Иордане, долго поддерживал своих станичников зарплатами и пенсионами, хотел внести в их жизнь некий код на дельнейшее самостоятельное благополучие. Когда-то он верил, что сделает все для того, чтобы однажды острая потребность бывать здесь вовсе прекратится. Ему казалось, что достаточно того, чтобы место его, атамана, занял любой другой достойный человек: чтобы он был честен и справедлив и не попал в сети дьявола, от которого сломя голову бежал несчастный отец Клеопа не позавидовал, не пожадничал, не проворовался и ни в чем другом не дал бы себе слабины. Чтобы он не пожалел жизни для защиты сельчан, когда в их дома вдруг нагрянут разбойники. Чтобы нашел себе хороших помощников, защитников земли. Чтобы здесь, по на редкость глубокому чернозему, – тогда он еще не знал причины этого чудесного богатства, – не прошелся ковш чужого экскаватора, когда кому-то покажется, что выгоднее распродать плодородный слой полей, чем выращивать урожаи, даже и с помощью взятых зажиточными станичниками себе в услужение нуждающихся в куске хлеба батраков из числа близлежащих русских подмосковных сел и деревень; из числа всех их, когда-то живших за счет колхозов и совхозов, животноводческих хозяйств и птицеферм, теплиц, садов и огородов, теперь исчезнувших из региона, как говорится, будто их все «корова слизнула языком».
«Причем здесь ковш экскаватора? – спросил себя Евсей. – Да, в общем, не причем, – отвечал он, размышляя. – Однако, в истории его юности однажды при расчистке участка пахотной земли возле торчащего из земли старинного плуга при его извлечении был обнаружен двухтонный ковш экскаватора. Не насмешка ли судьба потерять в одном и том же месте столь удивительные признаки древней старины и современной железной мощи?! Евсей помнил историю, как приехавший с женой на заработки экскаваторщик Фома Фомич Еременко, потерявший ковш, уверял, что его оторвали бесы. С тех пор ни его, ни его жены, – а она была воспитателем детского сада, – никто в слободах не видал. Ковш тогда так и не нашли. А когда обнаружили, то и впрямь крестились, чураясь нечистой силы; ну, спрашивается, как мог бесследно исчезнуть такой огромный ковш, когда все вокруг было словно забороновано, да еще чуть ли не подметено?!..
Сколько же поколений его близких и друзей старательно кормила та земля, и приход на нее любого мощного трактора или экскаватора должен был, по мнению новой власти, упразднившей земельную частную собственность, сделать обработку ее не только эффективной и самоокупаемой, но и легкой, как сходить в магазин.
Но кто сказал, что все вокруг обязательно должно быть только рентабельным и приносить прибыль?! – возмущалась теперь суть его, Евсея, поневоле окончившего, как стал он директором совхоза, дополнительно второй вуз, где экономика стояла на первом месте, и видевшего, что обилие машин уравнивает в сословности каждый этнос. Прежде казак сеял хлеб для себя, тогда как крепостной крестьянин – для хозяина; а теперь, как казаку возвыситься над ним?!.. Разве планета для прокорма станиц требует прежде всего наполнения их машинами? Нет! Что нужно казаку? Его земля и его руки, его вера в свое «дикое» поле, в то, что оно дано ему милостью божьей за его трудолюбие и награды, за веру в себя и в особое предназначение всего казачьего рода земли.
Все эти размышления, вся эта, в прошлом то и дело посещавшая голову, мешанина мыслей давно приобрели свои новые оттенки и свое новое звучание. Как, собственно, и легкомысленные мечтания и серьезные поступки, такие, как создание новых станичных, слободских поселений. При том, что хотя все это базировалось на старине, то есть на том, что уже было пройдено, все это могло быть объяснено, оправдано и служить образцом для подражания. Ведь, в конце концов, пока не был ущемлен в сословных правах, каким красивым в итоге сделался русский казачий народ! И это все ярче проявлялось в нем теперь! Значит, – позволял себе поразмышлять Евсей, балуя свое этническое самолюбие, – возрождение его стало жизненно неизбежно! Ну, конечно! – убеждал он себя в тысячный раз. – А куда еще идти казаку, когда власти ради возрождения этой красоты не придумали ничего более оригинального, как заставить регистрировать и считать казачьи сообщества малыми предприятиями, акционерными анклавами, общественными организациями, самодеятельными театрами ряженых, иными словами, принять правила игры тех, кто от тех же вольных степных бродников?!..
Евсей самодовольно, во всю грудь вздохнул, будто открыл, наконец, для земляков малой родины элексир всеобщего счастья, который им требовалось теперь начать продавать в аптеках. Первой из организованных станиц, названной им Нижнеправобережно-Иорданской, было старым, почти заброшенным властями селом, едва ли с электричеством; и газ-то был проведен по километровой трубе лишь в один каменный старый особняк, позже им у Клеопы и Лидии приобретенный. Следом после покупки земель садового товарищества, выставленных на аукцион, раздачи всем хозяевам участков документов без всякого выкупа, но с преобразованием населенного пункта в «станицу», название ей дал уже сам созванный сход, то есть, по-новому, казачий круг! Все, после разъяснений, проголосовали за «Оземейно-Иорданскую».
V
В петровские времена на Дону оземейными называли как не способных к военной службе донцов, так и «новопришлых» казаков, не подлежащих, в отличие от «беглых», обратной высылке в ряды царских полков и строителей, как говорили «в Россию». Так же, – подумал Евсей, – до сих пор называют «материком» Россию те, кто живет отнюдь не на острове, а на ее северной окраине, например, в самом северном городе страны Норильске; да и на Дальнем Востоке о том, что западнее, говорят, «это в России». Ни те, ни другие, – думал в те годы он о неспособных к службе и «новопришлых», – не зачислялись на казачью службу и не имели царского жалования, но… однако же, они получали право пользоваться станичной юртовой землей, были производителями продуктов питания и несли натурально-трудовую повинность со всеми остальными. А вот когда к власти пришла молодая царица Екатерина, они стали выплачивать подушную подать и в казну войска и стали считать себя содержателями казачьей «войски». С тех пор, в той или иной степени, казаками стали считать и плательщиков данных налогов из неказачьего рода. Неудивительно, что в тот не богатый, но более привилегированный, чем просто крестьянский слой земледельцев, уже стали проситься со стороны. Он видел документ, где черным по белому значилось: «Мы, пришлые люди, многими семьями желаем с протчими иностранцами приписатца в станицу в оземейные, а проку много, ибо много бесхозных мужчин». Да, возможно, многое решало и то, что станичное общество позволяло, разумеется, после обсуждения «стариками» и на станичных кругах, жениться оземейным на казачьих вдовах и даже на незамужних девушках, а уж их дети затем легко приобретали казачьи права. С другой стороны, те казаки, которые имели физические недостатки, в том числе недуг «тихохода», каким страдал и Евсей, или глухонемые и незрячие, наоборот, переходили в разряд оземейных и неслужилых.
Но, что особенно поражало Евсея, в них поголовно переводили всех детей даже с подозрением на их физические недостатки. Да, казачество воспитывалось, как воины с детства в древней Спарте. Тогда Евсей решил создать детский приют для детей-инвалидов и снабжать калек необходимыми экзоскелетами. Он предложил открыть такой приют человек на десять в лечебнице монастыря отца Клеопы, и тот согласился. Однако вскоре настоятель отправился в пустынную жизнь, продал монастырскую недвижимость, раздал деньги селянам, где, возможно, его предки держали крепостных крестьян, и теперь своим подаянием просил у всех прощения за все грехи перед ними его богатого рода. Но и Евсей, не позволив в другой своей станице выселять садоводов из их дачных домиков, тоже, словно бы, искупал грех казачества, долго считавшего крестьян низшим сословием и относившегося к нему свысока. Теперь в его обоих хозяйствах создавались казачьи слободы, где «оземейщина» удовлетворяла одновременно и слишком амбициозных, кто был от роду казаком, и прочих садоводов, которые имели все шансы очень быстро получить статус настоящего казака. Евсей записал в это свое сословие и отца Клеопу с его сестрой Лидией. Клеопа лично освятил поставленные Евсеем две часовни, а Лидия, потомственная травница, умевшая лечить и даже вправлять кости после вывихов, какими-то заговорами ставить на ноги лежачих, успела продемонстрировать свое умение, излечив от разных недугов нескольких детей.
Евсея согревало то, что на свои средства осуществляя попечительство за детьми-инвалидами детского приюта, как центра реабилитации брошенных детей, он и в этом продолжил старую казачью традицию. Об этом Евсей мечтал всегда, с детства, и, имея диплом первого вуза по специальности ветеринара-экзохирурга – по реабилитации и восстановлению опорно-двигательного аппарата у животных после родовых травм и несчастных случаев, в том числе, являясь последователем школы Елизарова, сращивающего кости и удлиняющего конечности с помощью, словно бы, зафиксированных экзоскелетов, он никогда не расставался с мыслью применить свои знания на практике. Может, еще и поэтому, что его вездесущая племянница, предприниматель и адвокат, защищавшая права угнетенного работного населения, предложила ему выкупить одно из разоренных рейдерами садовых товариществ, где, к тому же, один из участков использовался для содержания цыганским бароном детей-инвалидов с целью попрошайничества. Тогда он действовал незамедлительно и решительно. Барону пришлось заплатить. Землю, недвижимость и сердца людей еще требовалось завоевать, а также и доверие к тому, что он планировал из них всех сделать. Что касалось села, то и эта территориально-административная единица сама просилась в руки. Его он застал в плачевном виде, его жителей – в угнетенном состоянии. Многие из них здесь проживали с детства, в домах отцов и дедов, тем не менее свет в их дома подавали в размере остатка от мощностей, обслуживавших новые строящиеся особняки по соседству.
Поставленную в обоих своих жилых массивах дирекцию в первое время атаковали рэкетиры, мародеры и рейдеры, порой, искусно отрезая куски площадей, а также грубо шантажируя тех, кто был из числа переселенцев со всех концов бывшего Союза, не имея зарегистрированной «прописки» ни здесь и нигде на родине предков.
– Начни с малого, – сказала тогда племянница Инна, когда они, подъехав к товариществу, остановили свою машину у забора, поскольку перед глазами лежали давно обрушившиеся и перегородившие путь покореженные и неизвестно по какой причине не утащенные в сдачу на металлолом железные ворота. – Ограничьтесь пока этой сотней дворов. – Я только что была под Петербургом, там в одном товариществе числится до тридцати тысяч членов! Придет время, может, и вы сподобитесь размахнуться до таких масштабов и создадите первую автономную область своей цивилизации Казакии!..
VI
Не знал он тогда, что мечта его так и останется мечтой. И за всю жизнь не тридцать, а лишь три тысячи душ здесь, в Подмосковье и на родном Дону, составят всю его «казачью войску»: ту, на которую хватит сил контролировать ее, поддерживать порядок, обеспечивать пенсионом тогда, когда деятельность этой «войски», или же «Казакии», по разным причинам не покрывала свои самые насущные расходы.
Перед собравшимся народом товарищества, где люди делились на группы и с места высказывали каждый свою правду, сетуя на безвластие и беспредельщину бандитов всех мастей, не исключая налоговых и инспектирующих, Евсей с громко стучащим сердцем, волнуясь, как вновь назначенный генерал перед армией, озвучил свою идею защитить их дома, обеспечить энергией, пробурить артезианские скважины, провести водопроводы и помочь с регистрацией имущества на новых условиях продажной рейдерской администрации, если они согласятся преобразоваться в станичников казачьего юрта и вооружиться против врагов. В том числе, закупить охотничьи ружья, чтобы было все по закону, создать конный охранный отряд, облачиться в казачью форму и надеть амуницию с холодным оружием.
– И это только начало! – говорил тогда он. А затем под всеобщее удивление и ликование, преодолевая принимавшее хронические черты недоверие ко всему нахрапистому и деловому, долго объяснял, что это возможно, что есть новый закон, и что на этих землях в старину при разных царях целыми династиями проживали служилые казачьи полки.
Председателем огородников-садоводов был еще довольно энергичный и крепкий пятидесятилетний человек, внешностью и повадками похожий на инженера, который давно соскучился по творческой работе, Вадим Николаевич Емельянов. Поддерживая нового хозяина, имеющего два высших образования, в том числе, по ведению хозяйства в сельской местности, он говорил:
– Скорее всего, друзья, с таким человеком, как бизнесмен Еркашин, это дело у нас выгорит! Удивительно, как мы не додумались до всего этого прежде! Ведь это так просто! Нам лишь нужно расшириться настолько, чтобы нас нельзя было, как только что сказал Евсей Смеянович, обратать уздой, как послушных лошадей. Да у нас, товарищ Еркашин, – обратился он к нему от имени всех, – в ближних селах снимают квартиры бывшие граждане стран СНГ: армяне, украинцы, узбеки, таджики и другие. И у нас из таких скупили несколько участков, но не участвуют в нашей общей жизни. Но они подвергаются давлению, а случается, и разбою со стороны криминальных структур своих диаспор, да и наших бандитов, того же цыганского барона, что купил домик и содержит там приют для детей инвалидов-попрошаек! Увидев нашу силу, все они также, не сомневаюсь, присоединятся к нам. А это свыше двухсот человек! Иные – с семьями! С малолетними детьми! Они должны встать на их защиту!
– Да, теперь, когда они станут казаками, понятие чести уравняет всех! – взялась было выступить в защиту дяди и Инна. – Истинными русскими казаками, по общему представлению, могут быть только люди православные, это так. Но в нашей новой цивилизации казаком становиться каждый, кто только сам пожелает им стать!..
Вот тогда-то он и поведал людям об «оземельных», приходящих в станицы, и каким таким образом они становились истинными казаками.
– А что до разных народностей, то и их у нас целая плеяда разных казачеств. Пусть только наденут на праздники казачью форму да сядут на коней, а так… какое нам дело, на каком языке они талалают между собой. Главное, чтобы в душах становились служилыми людьми России! Все принципиально обсуждаемое будет иметь окончательное решение на общем собрании, то есть, круге. А как построим церковь и призовем батюшку, так последнее слово будет за ним: таковы традиции станичников. Ну, так что, согласны?
– Согласны! – И был поднят лес рук. Кто-то из толпы закричал:
– Любо!
Это тогда, вспоминал сейчас Евсей, вызвало смех, неловкость и свои шутки-прибаутки. Смеялись вместе с ними и он, и радующаяся, что все так благополучно закончилось, племянница Инна. Пожимал им руки и подошедший тридцатилетний, но весь седой и с покалеченной на войне в Афганистане рукой, Кирилл Капитонович Ваньшин; он сразу оговорился, что ударение в его фамилии ставится на «шин», Евсей без колебаний согласился, и через минуту они беседовали уже как старые друзья.
Выслушав фразу председателя товарищества: «Как мы не додумались до этого прежде», Ваньшин теперь со стыдом обращал этот вопрос к себе: почему он сам не додумался до этого, тогда как целая армия спасения угнетенных селян, получившая закалку на войне, давно могла бы смести вокруг всю мешающую нормально людям жить нечисть.
– Надо бы поскорее решить дело с местным цыганским бароном, чтобы освободить бездомных калек ребятишек! – посетовал он, и они тут же отправились к этому участку…
– Вскоре они с Ваньшиным, – докладывал полковнику Халтурину, изучив обстоятельства тех событий почти тридцатилетней давности, майор Агрофенков, – встретились в московском клубе афганцев, куда подтянулись и бывшие воины, работавшие в милиции. Там сообща был составлен план действий, и вскоре товарищество, а заодно и село, зачисленные в станицы, были значительно очищены от тех, кто незаконно, путем шантажа и угроз, завладел землей и властью и намеревался здесь верховодить и впредь. Правда, с некоторыми темными лицами, как выяснилось, Еркашину все же пришлось пойти на компромисс: им он оставил законно оформленные на них многие сотки земель, но под условие, что они должны будут «крышевать» станицы, не допуская сюда чужаков. Условия он им предъявил, по-видимому, для них выгодные, и на первом организационном этапе они помогли ему. Но позже случилось несколько криминальных разборок, был убит один из воров, соседей отца Клеопы в селе, и в его дом въехал Григорий Свирядский, тот, кто после отбытия в «пустынную монашескую жизнь» отца Клеопы, продавшего монастырские строения, с именем Егория Свирского тоже стал настоятелем до двух десятков монашествующих, продолжавших там проживать. Оставив в монастырской лечебнице всего нескольких душевно больных пациентов, остальных Свирский передал представителям другой клиники, предъявившим ему документы и аргументацию, против которых он, как объяснял затем Еркашину, искавшему пропавших детей-инвалидов, оказался, якобы, бессилен.
– Дети были найдены? – спросил Халтурин.
– Так точно. То есть, не совсем, поскольку отыскались лишь частично: с синдромом тихоходства, с плохим зрением и глухонемые. Позже эту часть он отыскал совершенно случайно. Отчет я подготовлю и направлю вам отдельно…
– Хорошо, Игорь Богданович. Продолжайте!
– С испытательным сроком на работу из числа пришедших к нему из клуба афганцев Еркашин взял восьмерых, сержантов и офицеров, в том числе одного подполковника в запасе, с особо крупным окладом. Сразу докладываю, что подполковника спецслужб предложил внедрить в окружение Еркашина наш генерал Бреев, сразу после того как накануне, в связи с трагическими событиями на Дону, где Еркашин убил несколько человек из местных банд, впервые обнаружилось, что он является потомственным хранителем царских и прочих сокровищ, что-то вроде «золота партии».
– Да, да, я припоминаю… Что еще?
– Так вот, вскоре из этого отряда бойцов осталась, как он и ожидал, половина; и это устраивало его. Деньгами, как известно, Еркашин никогда не сорил, пока сам их не заработал… Спустя несколько лет окрестные деревни уже не сотрясали войны за передел влияния; во всяком случае, станицу Авсея-Черепахи, как именовали его в округе, уже никто, кроме налоговых служб и инспекторов по экологии и безопасности не беспокоил. Более того, сюда из окрестных сел и деревень шли проситься в «оземельные казаки» многие молодые люди. К тому времени в общую слободу влились земли «иностранцев» – земледельцев из Средней Азии, кто навсегда осел на московской земле; мусульман, правда, оставили в покое жить особняком, но с ними была завязана братская дружба. С теми, кто по-прежнему, как и в Российской империи, и в Союзе тянулся к русским, к казакам, с теми наладить такие отношения не составило большого труда… У меня пока все.
– Прошу вас, Олеся Аркадьевна!.. – Мягким кивком головы и с улыбкой на лице, легким поднятием и опусканием на стол тяжелого кулака, Халтурин предложил сказать свое слово старшему лейтенанту Беседниной.
VII
– Благодарю! – ответила та и приступила к докладу. – На первом же собрании станичных «стариков», избранных от каждых десяти дворов, – стала зачитывать она, – обсудили принцип помощи казачьим семьям. За его основу, чтобы избежать недоразумений и споров в первый же день взяли некий старый «казачий пай». Начали с поддержки прежде всего семей с детьми и придания каждому ребенку статуса кормильца-казака при достижении им совершеннолетия. Этот акт сразу же проник в сознание людей… ну, что в станице главным является воспитание настоящих мужчин!
– Да, да, это понятно!
– Все это должно было иметь свое воздействие на всех тех, кто прежде считал, что общество садоводов или разоренное село можно взять голыми руками. Тут что?.. Прежде величину пая с шестнадцатилетнего возраста казаку устанавливало собрание – станичный сбор в лице неких «десятидворных» представителей, с расчетом по тридцать десятин, но это, как и прежде, было в идеале. При учете роста населения допускалось его шестикратное уменьшение.
– Это бы все да в уши кое-каких властей! – проворчал Сбарский.
– Я бы не возражала!.. Ну, так вот, иду дальше!.. – продолжала Беседнина. – Важнее всего здесь то, что можно было ограничиваться пока даже малой помощью, главное, чтобы она была твердо обоснована! Конечно! Народ должен был видеть, что все до копейки вкладывается в общее дело по справедливости. Я верно сужу, товарищ полковник?..
– Старший лейтенант! Не зарывайся! – с усмешкой урезонил ее Сбарский.
– Верно, верно, Олеся Аркадьевна! – подзадорил докладчицу Халтурин.
– Далее… Вот тут указано, – вела по гаджету пальцем Беседнина, – что по обычному праву вдовы, например, – а в товариществе и в селе, как вы, товарищ полковник, конечно, понимаете, не могло не быть таковых, – получали половину пая, а вдовы, что с сиротами, уже полный пай.
– В общем, Еркашин со «стариками» учел и это! – констатировал Халтурин.
– Так точно!.. Все это было удивительно! Даже кому-то из самих новоявленных станичников показалось неуместным, ну, так разбазаривать деньги общей кассы.
– Зуб даю, что у кого-то все это вызвало только лютую зависть и злобу! – сказал Громов.
– Вы правы, Вениамин Владиславович! – воодушевленно продолжила Беседнина. – Слух о чудесах в многонациональной станице «Новооземельной», какой она стала, прошелся по всей округе, по району и области. Евсей привез из кантона базовых калмыков пять лошадей, предоставленных его партнером и другом Едигеем, как говорится «на развод конюшен юртов», но не за деньги, а взамен племенного жеребца из спасенного и тайно вывезенного Еркашиным совхозного табуна, отданного, когда он сам бежал в Москву, станице базовых калмыков на сохранение.
– Его бы опыт тогда да на все Подмосковье! – опять сказал Сбарский. – Сейчас снялись бы на выходные, Михаил Александрович, и в такую станицу, поездить на лошадях! Вы впереди, мы за вами. А?! Каково?!
– Что зря воду в ступе толочь! Послушаем дальше, пользы больше!.. – проворчал, Халтурин. – Несомненно, – тут добавил он, – все это у меня вызывает интерес. Ведь с участием фигуранта Евсея Еркашина нами рассмотрено отнюдь не одно любопытное дело! Только бы не пролить воду на мельницу впустую. Все-таки мы ищем следы к драгоценным кладам. Не будем этого забывать! – указал он и Беседниной, глянув на наручные золотые часы.
– Несомненно, никто из нас не отказался бы от сокровищ! – сказала Беседнина. – План, товарищ полковник, есть план. Но нельзя не отметить, что фигурант оказался героем! Дела в станицах Еркашина на самом деле пошли столь успешно, что вскоре ряд московских семей продали свои жилища в городе, чтобы расширить свои хозяйства в станицах. Оповещенные ими горожане один за другим потянулись к земле. Появилась касса добровольных взносов, и все, кому помогли здесь с участком, строительством дома и пропиской, каждый в своей мере пополнил кассу предприятия. Между тем, земли между садовыми участками и теми, что арендовали под хозяйство в соседнем заброшенном поселке – убежище армян, украинцев и таджиков, – были приобретены клубом «Афганец». В станицах же открылись клубы по интересам, устраивались состязания на лошадях, на мотоциклах, появился тренажерный зал для здоровых и инвалидов. Затраты стали окупаться… И тот важный момент, когда требовалось объявить о создании своего «реестрового юрта», чтобы причислить всех мужчин казаков, хотя бы и формально, к «казачьей войске», настал довольно быстро. У Еркашина на это ушло, примерно, полгода…
Если бы Евсей мог слышать, что в эту минуту рассказывалось о его жизни в ведомстве по розыску драгоценностей «Три кашалота» в кабинете начальника отдела «Сократ» полковника Халтурина, он усмехнулся бы и дал ему совет почитать его, Евсея Еркашина, пусть все еще неопубликованные, но вполне себе пространные мемуары. Хотя… каждому известно, что в письменных воспоминаниях много всякого домысла, и с учетом этого, кто дал бы гарантию ему самому, автору, что он остался во всем объективен?