Безликая Невестка

— Но местные холопы шептались, будто вы пожинали люд, женщин и детей! Вы предатели, не смей лгать нам, ибо страшна кара изменников клятвы Ей, тварь!

— Я верна Ей. Я верна Ей так, как может быть верен... обращённый.

Каллас поднимается с земли и на глазах Маледикта ударяет когтями в свой живот, вспарывая его. Взгляд кривится от ужасающей боли. Часть её сознания вопит от ужаса, пытаясь убрать руку, но тело неподвижно. Мужчина глядит на её страдания немигающим взглядом, в котором нет ни сострадания, ни жалости, лишь презрение. Чемпион не шевелится, даже когда Каллас падает перед ним на колени, в когтях сжимая собственные внутренности.

— Я верна Ей в жизни. Я верна Ей в боли. Я верна Ей в смерти. Я верна Ей в посмертии. Понтифику нужны были тела, я не говорила, что ритуал прошёл без жертв или был прост.

Каллас вот-вот рухнет в обморок, стоя в луже из собственной крови. Маледикт не двигается, его взгляд кажется... скучающим. Чемпион практически заносит над ней молот, дабы окончить жизнь. Но Невестка поддаётся состраданию. Опустившись на землю близ девушки, она волей начинает наполнять вены созданной из пламени кровью и сшивать раны. Взгляд Тил стекленеет, в нём непонимание и отрицание. Она не ждала милости или спасения. Но та часть, что боялась, что пыталась спастись, воспрянула в карих глазах.

— Зря. Я разберусь самостоятельно, что творили здесь бесноватые изменники. Коль желаешь говорить с отступницей, то лишь твоя воля, Сноха.

С ненавистью шепчет Маледикт, грубо отталкивая Лизастрию в сторону и устремляясь к саркофагу понтифика.

— Что ты делала с мирными жителями и что творил с ними Понтифик?

— Искала. Приводила сюда... Он ставил опыты.

— В тайне от местного бургомистра?

Невестка кладёт Каллас на холодный камень и изучает оставшиеся ранения от клешней, которые пробили ей броню. Она сражалась с тем центурионом совсем недавно. Обращённая смотрит вокруг пустым взглядом.

— Сначала я просила стражу отдавать нам преступников, и они соглашались, не ведая о том, что мы пали.

— Ты выбиралась наружу? Почему не отправила депешу ближайшим Чтецам? Не попросила помощи?

— Я не могла уйти, это означало бы бросить братьев и завет Её. И потому ночь за ночью приносила Понтифику тела. Он потрошил их, изучал внутренности, сливал в колбы кровь. Что-то читал над остатками, потом очищал огнём, смешивал внутренности с травами. Тел требовалось всё больше, стража постепенно отказывалась выдавать мне новых подопытных. Поэтому я стала искать их в трактирах, среди тёмных улиц, утаскивала пьянчуг и случайных путников. Но в какой-то момент он потребовал исключительно женщин. Я убивала старух, но это было не то, пришлось выслеживать молодых девушек. После и детей.

— И много? Много было жертв?

— Я не знаю, скольких убила, но благодаря заклятию времени я могла позволить себе выбирать жертвы не спеша. В конце концов проклятая кровь одолела и меня, я набросилась на него, он толкнул меня в саркофаг и пообещал, что спасёт, что я выживу. И сдержал обещание. Я открыла глаза такой, но без жажды и безумия. Он спас меня и спас бы себя.

На мгновение в голосе звучат восторженные, почти что влюблённые ноты, вторая сущность, обитающая в теле, отвергает эти чувства. На лице Каллас вновь проявляется оскал боли.

— Если бы ты не ошиблась с рунами.

Заканчивает за обращённую Невестка, оглядываясь на саркофаг.

— Ты знаешь, на что обрекла его и тех, кто сейчас в ваших гробах?

— Нет, подари мне покой незнания, центурион. Я не желаю ещё глубже загонять в себя лезвие провала. Я сполна ощутила его в своей плоти.

— Пусть так... почему предали легионеры, как так вышло, что вы проиграли им?

— Ересь незаметна вплоть до того момента, как не становится поздно. Она пришла с Немзисом, центурионом из нового подкрепления от Мартина.

— Зачем Кос вообще отправил сюда подкрепление?

— Не знаю... не помню.

Не лжёт. Лизастрия кивает.

— Что было дальше?

— Он действовал скрытно и искусно, был любим Тёмной госпожой. Наши братья практически боготворили его, что уж говорить о слугах или легионерах. Владыка похоти наделил его чутьём слабостей и окружил ореолом спокойствия. Рядом с ним мы не испытывали боли и не сходили с ума. Но он плёл интриги. Мы стали замечать странности, наши фламмены и понтифик искореняли одну еретическую паству за другой. В сумме мы казнили целую когорту, уличённую в оккультизме и ереси. Некоторых из них нам сдавал сам Немзис, даже помог уничтожить высшую демоницу. Никто не мог поверить, что он предаст. И вот, во время празднества, когда многие наши братья выпивали в честь святости, он отравил их вино и принёс в жертву Ей.

— Почему вино не проверили? Среди Чтецов тоже были предатели?

— Нет. Вся моя малая центурия до последнего сражалась!

Её тело вздымается, садясь ровно. Наложенные Лизастрией швы, сотканные из магии и шерсти обращённой, расходятся. Поток крови выливается на броню и заливает гранитные плиты. Насильно уложив Каллас на землю, Невестка заставляет огонь вновь залечить раны.

— Хорошо. Что было после предательства?

— Резня. Что ещё могло быть? Мы были в кельях, я помогала понтифику, ещё двадцать братьев занимались своими делами. Лерии ощутили, что всё кончено, слишком поздно, чтобы у нас был шанс исправить свой грех, но им удалось запечатать выход в святыню, после чего понтифик изменил течение времени и привёл в действие стратагему печатей. Мы заперлись и заперли их. А после охотились. Я лично убила двух предавших центурионов и множество еретиков. Но один из них недавно практически одолел меня, его отвлекло ваше появление, и я бежала. Это и был Немзис. Я почти добыла его голову, но даже здесь проиграла.

Горько. Каллас стыдливо отводит взгляд в сторону, на Маледикта. Чемпион перебирает бумаги, стоя около гранитных столов.

— А как же восстание крестьян?

— Город умирал. Они стали бояться меня и весь наш орден. Пришли к стенам, пытались достучаться, но никто не открывал. Их глупый лидер, Гастон, приказал штурмовать. Защитные руны уничтожили их, и стены поглотили души. Остальные жители разбрелись. Но это было неважно. Понтифик уже тогда был предан моей слабостью и глупостью. В новых телах не было потребности. Всё, что оставалось, это охотиться и убивать, пока я ещё была способна.

— Это твои клыки и кровь я видела по пути?

— Их нужно стачивать или вырывать, но это лучше бесславной смерти. Это лучше, чем пасть, не отомстив за наш провал! И я терпела, молилась, убивала, не видя солнца целыми годами. Но вы явились. Спасители моей души. Я ожидала быстрой смерти. Чемпион жаждет крови. Он получит её. Но ты залечила мои раны, что ты оттягиваешь, фламмен, чего ждёшь?

— Жду? Ничего.

— Тогда исполни волю Матери, покончи со мной, в память о тринадцатой центурии Агонии, которая не справилась со своим заветом. С её Заветом.

Но голова Каллас мотается из стороны в сторону, умоляя не делать этого. Лизастрия коротко кивает, в душе приняв то, что не сможет исполнить эту просьбу.

— Сноха Смерти! Шагай сюда. Тебе нужно это видеть.

Доносится грубый голос Маледикта, что стоит поодаль от гроба понтифика, рассматривая что-то, лежащее на кушетке из мрачного гранита. Рядом расколотый сундук и множество снятых печатей смерти, что медленно гаснут в свете факелов.

— Судилище веду я, не Маледикт. Твой приговор я вынесу лишь тогда, когда посчитаю нужным. Идём.

— Чемпион прав. Ты зря даёшь мне время и надежду. Я должна погибнуть.

— Я не даю тебе веру или надежду. Я пользуюсь твоими знаниями и, если возжелаю, использую тело и силу. То, что сотворил Понтифик, нуждается в изучении. Я до