Безликая Невестка

Зрачки пробирает ужасная боль, с сетчатки отслаивается и срывается тонкий слой клейкого нечто, состоящего из еретических псалмов. Лиловый оттенок каждого предмета вокруг наконец исчезает. Хватка Истерис слабеет, Тёмная Госпожа утрачивает свою связь с этим местом. Покрепче взявшись за клинок и мановением пламени врезаясь в свою плоть, Лизастрия залечивает мелкие ссадины и раны, пытаясь нагнать Маледикта. Но тот не стал дожидаться её, устремившись в глубину тайных келий Чтецов. И в длинном тоннеле идеально чисто. Нет костей, нет плоти, нет ничего, что встречало их в остальной части Таркации. Первое, что бросается в глаза, это отсутствие следов боя или предательства. Возможно, Чтецов даже не сломило расколом... Могли ли они добровольно умереть, лишь бы сохранить святость? Неизвестно. Верить в то, что среди этих мест смогла выжить хотя бы часть малой центурии, кажется глупым. Слишком много времени прошло, слишком глубоко укоренилась порча наверху, слишком велик был шанс одержимости. Они погибали один за другим, подчиняясь своей порченной крови. Печальная, но, скорее всего, верная теория.

Вскоре коридор резко расширяется в подобие зала, который словно находится в другой части мироздания. Остальная Таркация даже близко не похожа на то, что встречает их в покоях Полка Агонии. Высокие ребристые своды украшены мрачными изваяниями из стали и камня, похожими на скульптуры демонов. Присмотревшись к древним надписям, оказывается, что в непонятной сущности с каменными клыками и в окровавленных балахонах представлена сама Матерь Смерти. Ни женского облика, ни нарочитой белизны плоти, ни жестокого, пустого взгляда полых глаз, в которых кружится тьма иного мира. Нет даже традиционного лезвия милосердия — короткого клинка, который, по преданиям, отнял жизнь у первого Лессера, подарив ему милость вечной любви Её. Здешняя «Мать» облачена в грубое, грязное тряпьё, которое практически сшито из кожи. Уродливое тело иссечено глубокими рваными ранами и сшито грубыми швами. От лица отслаиваются куски кожи, обнажая иссохшее мясо, вместо изящных рук — клыкастые лапы. На плечах глубокие борозды, словно от ударов. Из них течёт кровь. Будто внутри статуй когда-то находились живые тела.

Лизастрия замирает, её взгляд скользит по неказистым изваяниям, по их жестокой натуре, странной правдоподобности... Сколько Чтецов выглядят так же возвышенно, как их Мать? — Ни одного. Сколько Невесток так же прекрасны, как их Мать? — Ни одной. Сколько калистианок столь же милосердны, как их Мать? — ни одна. Но все они похожи на эту Матерь Смерти. И больше всех... на неё похожа сама Лизастрия.

Мать Смерти, возведёнными над проходом руками, создаёт ряд блестящих арок, ведущих вперёд. На них свисают четыре подвешенных тела, пятая петля пустует. Это предавшие центурионы, растерзанные чьей-то остервенелой яростью и с крайней степенью жестокости. Средь древних, наполовину развалившихся дорог горят блеклым, серо-чёрным оттенком ряды факелов. Пламя вьётся особенно высоко, кто-то совсем недавно зажёг их, бросив внутрь торшеров чёрные кости и лепестки каких-то подозрительно знакомых растений. Листья асфоделя. Тело вздрагивает, как от удара, и руки сильнее сжимают рукоять клинка. Её растение... то, что растёт лишь на юге и часто питается мёртвыми телами. Существо с алым, пронзительным взглядом, которое скрылось при их появлении. Оно где-то здесь, оно избрало цветок Лизастрии, именно её древнее прозвище.

— Смотри-ка... Сноха. Четыре херетика.

— Значит, кто-то ещё жив. Кто-то верный Матери...

— Аль грызня? Тёмная, верно, рада смотреть на кровавые бои своих игрушек.

Маледикт достаёт молотом до тел, Рукгард сбивает остатки, глухой удар о землю оставляет от трупа лишь горсть пепла.

— Давно издохли. Как думаешь... здеся время текёт как надо?

— Понятия не имею... это место полно сюрпризов.

— Может, заглянешь на тропы, узнаешь... что да эдак?

— Хорошая идея... раз вернулись силы, всё должно быть хорошо.

Проходя под каменными лапами Матери, Невестка замечает на стенах знаки чьей-то бесноватой, бессмысленной агонии. Первые дефекты чистоты этого места. Следы когтей, подтёки крови, гниющие куски кожи, даже обломанные клыки, мрачно мерцающие серебром под взглядом жестоких статуй. Маледикт внимательно оглядывается по сторонам, тело великана напряжено, словно пружина, вдавленная перед прыжком, аккуратные шаги не сотрясают землю, будто Чемпион научился скользить по камню. Невестка впервые с прибытия в цитадель опускает свой взгляд в глубины троп и вмиг заливается криком, в ужасе распахивая глаза и пошатываясь назад.

Руки дрожат, зубы стучат, вспышки видения возвращаются в сознание. Вновь и вновь, вновь и вновь... Попытки вырваться не дают никакого результата. Бред расползается внутри сознания... пока не поглощает его. Маледикт резко оборачивается, уже готовясь атаковать, но быстро понимает, что случилось.

— Сноха?

Грубо разносится глубокий бас, отражаясь от древних стен. Пальцы Невестки дерут собственное лицо, впиваясь в бледную кожу ногтями. Быстро перехватив искривлённые руки, Чемпион сжимает их со всей силы. Лизастрия вскрикивает и изгибает спину, обессиленно оседая на земле.

— Сноха!? Что ты видишь?

— Боль, холод, они кричат, кричат в темницах из гранита, гранит повсюду. Они жаждут умереть, он не даёт им умереть, Маледикт... Нет! Я не останусь там, не останусь, отпусти меня! Дай мне бежать, дай мне уйти...

Паника, перемешанная с безумием, не отступает. Глаза бегают из стороны в сторону, с уголков рта срывается тонкая струйка крови. Во тьме, в глубине этого пути пульсирует ритуал великой силы и извращённой, нечеловеческой жестокости. Чувствуются его потоки, смысл. Она есть Та, кто ведёт его, и Та, кто лежит в гранитном изваянии, лишённая власти пошевелиться и изменить хоть что-то. Она раб и творец, мысли двоятся, одновременно давая увидеть два мира. Мир раба и творца... ещё не знающего, что он мёртв.

Грубые трубки торчат из горла, рот зашит, глаза выколоты... Лизастрия чувствует запах гнили и собственного, разлагающегося тела. Крупные иглы впиваются в бурный поток крови. Вены лежат на бледной коже рук... вырванные из-под кожи и мяса. Она ничего не видит... темнота и боль. Крик рвётся наружу, но её горловые связки удалены, а губы недвижимы. Боль не проходит... пока не проходит импульс. Сила накатывает на запертую темницу, в иглах ощущается бурлящий поток... и тело наполняется новой кровью. Она горит и разъедает кожу, в ней нет ничего, кроме агонии. Тело вздрагивает, не в силах ничем возразить жестокому обмену. Наполненное порченной кровью тело распадается на части, и проклятьем вновь оживает, неспособное умереть до конца.

— Что ты видишь!? Сноха? Что?

— Аватар Её. Он назвал себя Воплощением Её. Он заточил их всех здесь и питается ими, меняет себя... гранитные стенки, освободи меня, Маледикт! Умоляю... освободи. Прошу...

Творец спит внутри своей ловушки. Внутренности пылают, насыщенные кровью, часть тела изуродована... но сознание, оно живо. Встревоженный взгляд изучает Лизастрию, видит её агонию и боль, но не понимает отчего. Вся боль Творца в гробах... он ничего не чувствует, кроме проклятья, сжигающего изнутри. Влажная пасть раскрывается, Лизастрия чувствует, как новые клыки прорастают сквозь её тело, дробят старые зубы. Как лицо вытягивается... сломанное на части. Творец молчаливо созерцает её муки, не в силах контролировать собственные мысли. Они потоком мечутся внутри сознания, не удерживаясь ни на секунду. Только в момент импульса... Творец кричит. И снова. И вечность...

— Пей.

Маледикт грубо прижимает девушку к одной из статуй и вливает в горло аракну из своих мехов. Огненное пойло впивается в плоть новой волной тошнотворного вкуса... Но, ощущая инородное вмешательство, видение крошится на части, выпуская из себя разум. Кашляя и задыхаясь, Лизастрия растерянно оглядывается вокруг, пытаясь понять, где она находится.

— Вот так лучше. В последнее время ты часто трогаешься умом. Это место настолько мерзко?

— Я провожу тропы сквозь свой разум и тело. Метка Её ослабила мою защиту, сделала уязвимее для шёпота иного мира. А сейчас я угодила в ловушку для душ, и это... это...

Желудок бунтует, и алкоголь вырывается обратно, пачкая грубые плиты храма. Тело скручивается на полу, дрожь пробивает насквозь, сотрясая все внутренности. Холод такой сильный, что кровь замерзает внутри вен. Маледикт протягивает руку и помогает подняться. Зубы кровоточат, но эта лёгкая боль — практически наслаждение после пыток, которые пришлось испытать в глубине ритуала. Мороз постепенно отходит, как и дрожь.

— Чью ловушку? Кто этот «Творец»?

— Понтифик. Этот Понтифик... Он черпает силу из обычных троп, из чистого хаоса. Прямо как я. Я не ощутила угрозы, когда ступала на этот путь. Но, оказавшись в нём, впустила в себя всю его суть. Всё, что происходит. Я стала его частью, сама того не узрев. Ибо Он не делает различий, Он просто пожирает всё, что видит. Всё и вся вокруг.

— Что ж ты такого узрела в великом пожирателе?

— Люди... Люди, которых они похищали. Их пытают, даже сейчас. Тела несчастных заживо гниют внутри гранита, разлагаются на мёртвую плоть и живые души. Но они не умирают, они прорастают гнилью, мхами, заново...

Невестка отчаянно ощупывает собственное тело, запуская под броню пальцы, опасаясь, что часть видений перебралась по тропам в реальность.

— Но это не худшее. Они раскололи душу. На части. Она не может вознестись, не может бежать из ловушки плоти. И он пожирает их, оставляя мелкие крохи, чтобы те восстановились. И снова. Он подпитывает их своей порченной кровью, очищая себя. Я ощутила ваше проклятье внутри себя...

— Ты способна сражаться дальше? Видение... оно... опустило в бесноватый морок, этого не смогла добиться даже Тёмная Госпожа, это говорит о многом... Обожди, Сноха...

Маледикт замирает, взгляд наполняется великой скорбью и ужасом. Впервые с момента знакомства в нём виден страх.

— Ты приняла в себя проклятье Седьмого легиона?

— Да... я чувствовала всё, что ощущал Творец. То, как ваша кровь жжётся, как лицо... и тело, всё ломается. А на их место приходят новые конечности. Новое тело.

— Сноха... тебе нужон отдых, пережить кровь проклятую, влитую в плоть твою, ощутить песнь Его в жилах своих, дикость Луны в разуме... Это... это...

— Отдых?

— Да. Ты...

— Нет.

Утерев губы от остатков рвоты, Лизастрия, пошатываясь, поднимается с земли. Её плечи трясёт, тело почти падает обратно, но удаётся сохранить равновесие.

— Я переживала... вещи и хуже.

— Нет ничего постыдного в минутной передышке, Сноха...

— Если там наши братья!? Если они погибают в гробах... или мучаясь от проклятья? Пока я... я...

— Ты тоже Чтец, ты тоже должна жить.

Слова гулко отражаются от высоких сводов и статуй Матери, насмешливо утопая в громадных залах. Лизастрия грубо сжимает рукоять меча... после чего разжимает руку, оседая на земле. Чемпион достаёт из своих мешков немного хлеба и значительно более лёгкого эля, купленного в деревне по пути. Благодарно взяв небольшой кусок, Невестка жадно отпивает слегка сладкий алкоголь.

— Спасибо... Спасибо, Маледикт.

— Пережить чувства от нашей кровинушки... Не ведал я, что столкнёмся мы с данной заразой... в таком ключе.

— Главное — не допустить освобождения творцв... Он спит, заперт внутри ритуалов.

— Мы похороним его здеся... Клянусь. А пока отдыхай... надобна перевести дыхание.

— Ты... ты спрашивал, почему я теряю над собой контроль.

— Так ты знаешь ответ?

Маледикт валится рядом, не выпуская из пальцев Рукгард, но умело перевязывая ссадины одной рукой. Рана от баллисты немного затянулась, но по-прежнему кажется болезненной даже для Чемпиона Смерти. Дрожащие связки выглядывают из-под бинтов, оголённое мясо пульсирует, в нём видны обрывки кожи.

— Стальные тома. Книги, которые дают нам больше власти над тропами.

— Хм... у наших волхвов таких нет, но у остальных колдунов правда были какие-то книжки. Значит, без неё ты... такая?

— В том числе. Мне приходится творить интуитивно... на уровне инстинктов. Это тратит больше сил, даёт меньше контроля за чарами. И подставляет меня для ударов. Таких, как этот.

— Так давай раздобудем тебе эту книжку, делов-то!

— Кайрат обещал мне свой железный том... он должен быть у Саи.

— Поосторожнее бы ты с этим... Кайрат далеко не святой сын Севера. Внутри его томов может быть всякое.

— Вы когда-нибудь обвиняли его в отступничестве?

— Бывало.

Несколько рассеянно отвечает Маледикт, после чего поднимается, протягивая руку Лизастрии.

— Ну как ты? Порядок?

— Дать бой предателям смогу, можешь не сомневаться.

— Ха-ха! А большего Матушке от нас и не надобно!

Но уже вскоре путь прерывается около узкого прохода, точнее, несколько потерянную Лизастрию останавливает Маледикт. Под ними течёт бурный поток воды, судя по отсутствию запаха — она не заражена. Но что-то в течении кажется странным, неестественным. Несколько секунд спустя Лизастрия замечает, что движения синхронны и в какой-то момент начинают повторяться заново. Источник временной аномалии неподалёку, именно отсюда когда-то давно по землям Таркации расползлась порча невремени. В центре главного храмового помещения размещена громадная плита из чёрного обсидиана, усеянная россыпью золотых трубок с тёмной, прочной материей. Бороздки, где бурлит бордовая кровь, уходят дальше, в сторону небольших углублений с костями, в которые заливается поток чёрной жидкости. В центре платформы, под защитой множественных, переплетённых в узел заклятий, покоится частично раскрытый саркофаг. От него, по периметру защитных чар, растекаются ожившие кошмары. Они проявляются демоническими образами, силуэтами убитых, даже отражением Истерис, что тянет свои руки к существу за гранитной плитой. Внутри, под медленно плывущими иссиня-чёрными рунами, покоится существо, обросшее уродливым покровом из невероятно плотной, огрубевшей кожи и с растопыренной каштановой шерстью. Он. Творец. Чудовище.

Его рост достигает трёх метров в высоту. Выше и крупнее, чем Маледикт, но едва ли опаснее Чемпиона. На теле отчётливо прослеживаются следы растворённого среди кожи доспеха, сталь слилась воедино с телом, подобно тому, как челюсть Маледикта спаяна с кожей остального лица. Только вот, в отличие от Чемпиона, вокруг брони идёт чёрная, загноившаяся кровь и гной. Иногда сталью покрыты целые участки кожи, создавая природный панцирь. Узоры, которые когда-то были частью лат, переходят на кожу горящими символами и въедаются в плоть. Из кистей твари вырываются блеклые, адамантиевые когти. С лезвий капает чёрная кровь. Исполинские плечи разукрашены чьими-то отпечатками лап и пальцев. В центре груди видны вплетённые в кожу акафисты. Нижние конечности существа похожи на волчьи лапы, тёмные когти скрежещут о края саркофага, вздрагивая во время сна. Набедренная повязка из свежей плоти украшена символикой полка Агонии, такая же видна на шее и внутренней стороне вывернутых лап. Хуже всего сохранилось в бесконечном кошмаре лицо мужчины. Оно расколото на части. Его нижняя челюсть раскроена. Из человеческого мяса и плоти рвётся новый подбородок с грубой, практически железной шерстью. Старый болтается на остатках мяса, кожи и жил. Губы искажены криком боли или воем, рот вытянут вперёд в подобие морды. На нём же красуются ещё не раскрывшиеся ноздри животного. При этом уже видны острые и неестественно длинные клыки.

— Дирр.

Маледикт сплёвывает, удобнее берясь за рукоять молота.

— Смогешь развеять его чары?

— Мне удалось взломать руны самой Таркации... с этим как-нибудь справлюсь.

Не без гордости отвечает Лизастрия, вспышкой пламени освещая монстра. Маледикт опасливо выходит вперёд, оглядываясь.

— Зря ты это... огниво могет раззадорить дирра.

— Он в глубоком сне... я слышала его мысли, он не способен действовать.

— Он может и нет... а вот зверь внутри его, более чем.

Верхняя часть лица понтифика слилась с животной сущностью. Лоб грубо горит от неумело нарисованных рун. Они-то и стали частичными виновниками уродства твари, а также агонии запертых в саркофаге душ. Он отчаянно и ненамеренно цепляется за жизнь. Творец ошибся... за что заплатили десятки. Испорченный ритуал связал пленников цепью страданий и вечной жизни, которая не может закончиться сама по себе. Чтец не жаждет поглощать их души, это лишь инстинкт выживания. Трудно признать, но, оказавшись на его месте, Лизастрия бы поступала точно так же. Впалые щёки покрыты грубой смесью щетины и шерсти. Они отливают серебром, на них отчётливо виден след чьих-то клыков. Зажмуренные от кошмаров зрачки беспокойно мечутся из стороны в сторону, когти раздирают собственное тело. Но плоть неизменно приходит в норму, восстанавливаясь от страданий окружающих его умерщвлённых тел, заключённых в обсидиановые гробы. Внутри богомерзких сооружений видны бьющиеся в муках души и практически рассыпавшиеся в пыль тела. В одном из таких Невестка и оказалась, попытавшись заглянуть в глубину местных троп. Взгляд впивается в тело предателя уже без былой жажды крови, но с лёгким смятением. Она ждала, что тварь будет жива и безумна, но грубые и нечёткие руны наводят на совсем другие мысли. Кто-то, несведущий в магии, начертал их, в попытке что-то повторить и не смог. Маледикт делает шаг вперёд, тихо рыча от негодования и злобы, но не дойдя и до середины пути, они сталкиваются с тем, кто наблюдал за их пришествием из окна.

— Легионер Смерти Каллас Тил. Прошу, выслушайте меня.

Тень соскальзывает с одной из стен и, подняв руки, останавливается напротив Маледикта. Мужчина волею сдерживается, чтобы не ударить. Его руки практически сбивают объявившуюся девушку в поток воды внизу, но ему удаётся остановить удар в воздухе. Навершие молота опускается на древний путь. Невестка аккуратно выходит вперёд, окидывая легионера взглядом и не верит своим глазам. Она — дирра, одна из тех безумных тварей, о которых рассказывал Маледикт. Но при этом Чтец сохранила рассудок.

— Матушка моя... Сохрани.

— Ты... ты можешь говорить?

Тень кивает, опустив плечи.

— Ложь! Дирры не говорят, дирры не могут...

— Маледикт, ты сам видишь...

— Выйди на свет, тварь. Немедля.

Тил слушается, делая шаг вперёд. Её тело вдоль и поперёк покрыто чёрным, грубым мехом. Лишь в некоторых местах пробивается былая бледная плоть со следами чёрных шрамов. Таких же, что уродуют тело Лизастрии. Невольно рубцы начинают чесаться. Рост Каллас лишь слегка уступает Маледикту, но это компенсируется полусогнутыми ногами. Если она сможет выпрямиться, то, возможно, начнёт превосходить Чемпиона в высоте. Широкие плечи сливаются с металлом брони в единую массу. Сталь отливает мрачным, красно-чёрным оттенком и блестит геральдикой Полка Агонии, практически полностью стёртой за годы, проведённые в этом месте. Руки пострадали не меньше остального тела. Они обратились смертоносными инструментами, годными лишь для убийства. Ладони практически не сгибаются, когти длиной не меньше, чем тридцать сантиметров, скрежещут друг о друга, высекая снопы блеклых искр. Они украшены северными рунами и обвиты пропитанными кровью обрывками акафистов. Святые знаки прилипли к коже во многих местах: на груди, плечах, предплечьях и даже паху.

— Могу я приступить к докладу, Чемпион Смерти и центурион-фламмен?

Переступая с ноги на ногу, спрашивает Каллас. Рискнув, Лизастрия лишь на секунду погружается на тропы и вмиг отводит взгляд. Как она и предполагала, всё тело Каллас полнится заплатками, под которыми гигантские бреши, ведущие прямо в душу. Стоит только повредить броню... как Тил умрёт даже быстрее, чем сойдёт с ума. Ноги у Каллас полностью животные, но сталь брони деформировалась и подстроилась под их новый облик. Металлическая оболочка, порой покрытая шерстью или подозрительными остатками платья. Выше бёдер — только тряпьё. Обрывки тканых знамён и одежд. Интересно, что может скрываться под тканью у воскрешённой. Осталось ли там что-то человеческое? Или, может, волчье? Столько предположений... зрачки загораются тем же недобрым огнём, который не так давно воскресил Мию.

— А ты бы не могла... покрутиться вокруг себя?

Поглядывая на Маледикта, интересуется Лизастрия. От удивления Чемпион даже опустил к земле молот. Но Каллас ответила на просьбу, сделав оборот вокруг себя. Как и ожидалось, у девушки есть небольшой хвост, а вся спина укреплена пластинами.

— И всё же... я бы желала приступить к докладу.

Лицо Тил напоминает Понтифика. Узкие животные зрачки, вытянутая, покрытая жёсткой шерстью морда. Грубо впаянные, клепаные швы разрезают лицо на части, кое-где и вовсе вместо плоти — лишь стальные пластины. Немалая часть черепа облысела. Почему-то часть шеи покрыта медью. В виски Каллас вставлены штифты, вокруг которых идёт рябь широких рунных стяжек, они же мрачно отливают в центре лба. Это ещё одно клеймо. Символы на нём полностью совпадают с символами на лице спящего Чтеца.

— У тебя есть несколько минут, поганая, презренная тварь... Чтобы дать хоть малейший повод не убивать тебя за всё, что вы сделали и что допустили!

— Я... помню наши догматы. И пусть я слышала, кто вы, хотела бы соблюсти традиции. Представьтесь, как должно.

Маледикт злостно брюзжит чёрной кровью, оправившись от удивления. Его лицо кривится от ненависти, из горла вырывается глубокий вой неверия. Руки срываются и ударяют Рукгардом по гранитной плите. Каллас покорно отступает в сторону и становится на колено, но её покрытые грубой коркой крови и гноя уши дрожат от трепета. Что-то странное в могильной песне Чтеца... Она словно двоится, два разных тембра, голоса, разные инструменты и отличные друг от друга мотивы.

— Лизастрия. Полк Истины. Центурион-фламмен. Доложи, что здесь произошло и как ты по-прежнему жива, обращённая.

— Что именно вы желаете узнать?

Невестка опасливо поглядывает на Маледикта, но тот, не считая кровавого кашля, выглядит сносно. Сейчас только не хватало того, чтобы Чемпион начал превращаться в зверя. Тил поднимает внимательный взгляд на Лизастрию, после чего покорно кивает, не смея смотреть ей в глаза.

— Всё. Всё, что случилось.

— За время, что мы провели здесь, случилось много плохих вещей. Слишком много...

Каллас еле заметно истекает кровью, её правый бок вспорот чьим-то грубым ударом и порван. Видны разорванные связки и пульсирующее мясо. Её боль завораживает взгляд, внутри идёт борьба... помочь или нет? Заслужила ли она милости, или за обликом верной таится предатель? В какой-то момент пламя незаметно исцеляет часть ран. Тил удивлённо одёргивает руку от недавно кровоточащего места и, не веря, бормочет себе под нос молитву Ей. Длинный, бледный и скользкий язык обращённой проходит по морде, слизывая кровь и грязь с шерсти. Маледикта это приводит в очередной приступ трепетной ярости, но в этот раз мужчина удерживается от удара.

— Что с местным контингентом Чтецов и почему легионеры пепла совращены Истерис? Как вы допустили это? Почему город застыл во времени, что вообще с местными тропами? Нам нужно знать всё, легионер.

— Предательство. Мы проиграли. Демонетки и проклятые еретики оказались проворнее нас, окружили и сломали.

Голос у Каллас разбит и глух. Слова даются с тяжёлым осознанием... провала.

— Почему вы допустили это? У вас была одна единственная задача, охранять эти земли. Как ересь одолела целую цитадель и половину легиона пепла?

— Мы ожидали, что ересь будет... готовились, правда, готовились! Но воля Тёмной госпожи пересилила нашу веру в Матерь Смерти. Нам пришлось скрываться и сходить с ума в залах покаяния под Её взглядом. А потом нас стала настигать кара. Слабые умерли, сильные постепенно сгибались под тяжестью проклятья. Наш понтифик отчаянно искал решения и нашёл его.

— Крамольная глупость... Волхвовское безумство, больной бред! Вы должны были подохнуть, искупить ошибки кровинушкой, но не творить этого!

— У меня не было выбора. Я была его вернейшим инструментом, последняя, кто продержался до его великого открытия. И вот я жива. Мне была поручена задача спасти его от безумия, но я не справилась. И с того момента охочусь на еретиков. Мы провалили Её волю. Дважды. Мы не исполнили её завет. Я ждала шанса доблестно погибнуть от рук братьев и нашла его.

И вновь двойственность. Вновь диссонанс. Часть её сознания не желала говорить этого. Во взгляде одновременно блуждают стальная вера и ужас. Страх, которого не может быть в детях Её. Страх... смертной, вырванной из тёплого дома и брошенной на плаху.

— Ты знаешь что-нибудь об аномалии, которая постигла город, который вы должны были пасти? Почему тропы иссушены, почему вы оказались в ловушке времени?

Стараясь не замечать просьбы о скорой казни, спрашивает Лизастрия.

— Понтифик не желал терять территории, уступать хотя бы малую часть земли Истерис. Он сотворил это или усилил. Я мало знаю о той стороне, только из его рассказов. Но это сделали мы, чтобы не распространить Её порчу на местных. Кажется, нам удалось сделать это.