Безликая Невестка
— Что ты видела в своих снах?…
Невестка кривится и стыдливо начинает читать молитвы. Слышал ли Маледикт о её слабости? Слышал, как она спрашивала Тёмную Госпожу о цене?… Поверит ли он в то, что удалось избежать ереси? Тело бьётся в страхе, истинном страхе. Она не может поднять на Маледикта глаз. Тот вздыхает, продолжая с толикой отеческого наставления.
— Счастливо мне сейчас лишь от того, что оказалась ты способна разорвать порчу. И не впустить в себя гнилой глас ложной Госпожи. Ты билась так, как бился седьмой легион, одна, среди ненавистных тварей, без сил порочных, без хитростей и уловок. То, что я зрел… оно придало мне стойкости и силы на то, чтобы преломить ход битвы.
Девушка удивлённо поднимает голову… Как же он ошибается, как ошибается…
— Пять сотен голов сложили здесь силы врага. Пять сотен еретиков пожинает наша Матушка… и только мы стали их смертью. Мы вдвоём уничтожили практически половину от легиона в этих стенах… как горек вкус этой победы.
— Ты неправ, эти похвалы незаслужены… Я чуть не пала, Маледикт. Я слышала её голос… чувствовала её касания, слова. Я… Я хотела знать цену этого, ещё шаг… шаг, и пустота. Седьмой легион не бился вот так, не сравнивай меня с ними, не оскорбляй их память.
Пальцы ломают сами себя, стянув перчатки, они выгибаются назад, практически срывая связки. Маледикт горько усмехается, продолжая перемалывать тела. Его плечо порой дрожит от боли, но, несмотря на это, руки крепко держатся за рукоять Рукгарда.
— Я не слепый глупец… Седьмой легион пал с честью, но мои братья тоже корчились в агонии и мучались сомнениями. Многие рыдали перед смертью. Были те, кто отступал, когда мог сражаться, были и те, кто предавал. Но даже они раскаивались и в конце концов умирали достойно. У предательства есть лишь одно искупление… победа. И ты одержала её, преломила наваждение, убила десятки еретиков. Я знаю, каково это… противиться соблазнам.
— Я заслуживаю кары, боли и покаяния. Почему ты защищаешь меня? Это была слабость, недостойная дочери Её.
Невестка всё знает. Маледикт видит в ней большее, чем воина. Это туманит Чемпиону взгляд. Плохо… очень плохо. Лизастрия нечаянно срывает с пальца кусок кожи, кровь вмиг начинает стекать по бледной ладони. Девушка стискивает зубы и тихо стонет. Не то от боли, не то от истомы. Боль ей приятна… но почему-то очень сильна.
— Потому, что не в первый раз мне приходится выступать щитом для лерий вашего Полка. И я зрел тех… кто заправду недостоин жизни. Ты осознаёшь грань греха… Слабость умыта кровью убитых. И ненавистью в душе. Ты не предашь Её… Ибо ты ведаешь истины.
На мгновение Маледикт останавливается, оглядывая комнату.
— Среди мертвецов нет наших братьев… ни одного…
— Ты прав… мертва половина легиона пепла, но нет передовой когорты Чтецов. То, с чем мы столкнулись, вовсе не часть отряда Агонии… они, кажется, вовсе не были связаны с ними.
На мгновение лицо разрезает улыбка, странная тяжесть осыпается с плеч. Рука кровоточит, но от этого мысли приходят в порядок и очищаются.
— Видимо, зов помощи только сейчас стал доходить до остального мира. Скорее всего, какая-то лерия молила о подмоге веками назад и лишь сейчас получила ответ. Но знаешь, что показалось мне странным, Маледикт… у меня сложилось ощущение, что центурии еретиков здесь тоже были в ловушке. И ловушка эта принадлежит Чтецам. Возможно… возможно, они не пали. По крайней мере, не все.
— О чём ты, Сноха?
— Мне кажется, что зная о предательстве, Чтецы лично запечатали цитадель, чтобы не дать заразе Истерис распространиться по землям юга. И в итоге порочные центурии оказались заперты здесь, а Чтецы отошли к залам, где легионерам пробить их просто нечем. Я видела две разные тени… одну, что жаждет освободиться, слияние всех душ, что звало меня к себе. Оно было ужасно, оно отравило меня, воззвало к меткам. Из-за неё я услышала глас. И одну в окнах, тёмную и наполненную жестокостью, но не запятнанную. Она отступала… словно после боя. На броне еретика тоже были следы недавней схватки. Вряд ли это совпадение.
— Хм… я и вправду не чую вокруг ни единого братского душка. Если бы к сражению присоединились предавшие братья, тебе бы пришлось прибегнуть к гнилой магии, лишь бы выжить, но этого не случилось. Благодаря Матушке мы живы… но нельзя отдыхать. Нужно двигаться дальше… ежели там, в глубине греха ждут Чтецы… мы можем найти и кровь и снадобья. В этой проклятой цитадели достаточно комнат, я не жажду зреть то, что в них, но найти хотя бы ткань…
— Исключено.
Пальцы Невестки сжимают ключ.
— Всё, что здесь есть, гнило, может, ты не слышишь Её шёпота, но он вокруг, в каждом предмете, в каждом кирпиче и обрывке кожи. Тропы здесь будут преданы огню… когда судилище будет исполнено, я предам все эти тропы святому пламени. Именем Её.
— Именем Её. В таком случае нужно двигаться на поиски дверей, рано или поздно я учую чей-нибудь запах, и охота начнётся. Ибо таков Её непреложный завет.
Маледикт бьёт себя в грудь.
— И завет будет исполнен. Любой ценой.
Невестка с удивительной грацией поднимается, опираясь на загнанный меж плит клинок.
— Вперёд… я видела тень в левой части окон. Надеюсь, она где-то там.
Глава 15
Внутри крепости всё поросло наростами, в воздухе ощущаются дуновения отвратительного зловония. Смесь шоколада и человеческих выделений. Снаружи Таркация сохраняет прежнее величие, но средь комнат и бывших залов всё уже давно мертво и испорчено Её касаниями, Её проклятой любовью и греховным вожделением. Руки тянутся очистить от воли Тёмной Госпожи каждый витраж и плиту, но на это нет времени. Остаётся лишь созерцать упадок, что оставил от залов Её ордена лишь отвратительную смесь из плоти и камня.
Внутри трещин булькает бесцветная, дурманящая жидкость, от которой исходит влажный смрад любовных масел и душистых травяных настоев, чьи запахи усилены стократно. От неё кружится голова. Жидкость сочится из каждой раны на теле цитадели, из каждого расколотого кирпича или разбитого на куски постамента. В ней отражаются измождённые взгляды легионеров, отпечатавшиеся на мраморе. Ощущение чужой силы колышет вязкую жидкость, она покрывается рябью из сновидений и сладких фантазий. Раны на шее горят всё сильнее, но больше не пожирают кожу. Даже странно, что во владениях Тёмной они вообще смогли отступить.
Пальцы раз за разом ощупывают отмеченную плоть, тщательно проверяя, чтобы розы вновь не взошли. Взгляд по-прежнему видит поток пурпурной порчи, который стал частью тела центуриона. Эта оболочка, что пожирает остатки гнилой кожи, задымлённый взгляд, скрывающий от него реальность. Омерзительная слабость. Но глубоко в душе Лизастрии хочется понять, каково это, воедино слиться с магией. Но каждый взгляд вокруг, каждый мёртвый легионер, которого она отправила на суд Их, каждая испорченная фреска и икона — всё это порождает глубокое отвращение к этой мысли. В конечном итоге пальцы соскальзывают с шеи, рука болтается около пояса, по привычке выстукивая ритм.
Из мёртвых тел, зачастую прямо на распластанных кишках или распятых сердцах, растут извивающиеся деревья. Их стволы похожи на хлёсткие, упругие лозы, сплетённые в изящных формах. Багрово-малиновая кора переливается металлическим оттенком, она неестественно мягкая, словно глина. Каждое касание оставляет на ней отпечаток, из которого растёт новый виток. Среди ответвлений выглядывают наружу практически незаметные сущности с разноцветным мехом и плотным брюхом. Длинные тонкие носы, поросшее хитином брюхо и множество острых, покрытых нектаром ножек. Взрослые особи тонут в вязкой жидкости, позволяя питаться собой новым выводкам. А когда взрослых особей становится слишком много, один начинает пожирать окружающих, пока брюхо не разрывается новым молодым выводком.
— Что это за твари?
— У нас это звалось фрейлями...
— Выглядят отвратительно, стоит отдать должное Тёмной, она удивительным образом сочетает красоту и... вот это.
Лизастрия ловит одно существо. Её пальцы давят фрейлу, размазывая по перчаткам внутренности и остатки брюха. Жёсткие крылья бьются даже после смерти, на тельце множество едва различимых надписей. Но текст слишком мелкий и нечитаемый, в особенности без линз. Приловчившись, удаётся поймать насекомое, не раздавив его.
— Ты уделяешь этим фрейлям слишком много времени...
Недовольно бормочет Маледикт, топча деревья в труху.
— Я знаю о трутнях, которыми пользуются Истерис и Уиртмэль... но это... может, это даже не демон.
— А кто ж, если не он?
— Это я и пытаюсь понять.
На мгновение осмотрев тварей взглядом троп, Лизастрия давится от избытка порчи внутри этих тварей. Измельчённая душа — словно драгоценный камень, её обтесали до состояния маленькой блестящей точки. И таких — сотни в каждом дереве, которые выросли на остатках Таркации. В отвращении отступив на шаг назад, девушка шепчет молитвы над пропащими, взмахами клинка отпуская несчастные души в объятия Матери.
— Уже окончила?
— Это души, Маледикт. Души легионеров.
— А-а-а... ну то бишь, всё равно уничтожать их. Можно было и не останавливаться...
Раздражение в голосе Маледикта нервирует... Кивнув в знак согласия, Лизастрия высекает из лезвия Убийцы Охотников искры, принимаясь жечь заразу. С лиан, поросших среди трещин, валятся гроздья перламутрового винограда. Внутри плодов видны небольшие зародыши фрейл. Писк сотен заглушен треском огней, на которые не моргая смотрит Маледикт.
На мгновение в его зрачках всплывают тёмные силуэты, шествующие в колоннах: склонив головы, они шепчутся и протягивают к пламени руки, закутанные в меха, тела вздрагивают и сгорают. Сгорают так же быстро, как в зрачках Чемпиона родилось видение. Маледикт моргает, образы тают. Лизастрия отворачивается от пылающих деревьев, утирая с лица остатки копоти. Чемпион мрачно кивает в сторону, призывая двигаться дальше.
Везде прорастает живая плоть. Она пульсирует и растёт, захватывая ещё чистые стены. От гнилостного запаха человеческого мяса становится тошно. Лизастрия почти ощущает червивое мясо на языке. Пол обвит коврами из растянутой кожи, на стенах покачиваются отрезанные скальпы и выпотрошенные туловища. Некоторые подсвечники практически превратились в живые человеческие руки, ножки столов обросли пальцами и обзавелись коленями. Стены покрыты человеческими волосами. Отдельные комнаты полностью поросли грубой кожей вместо привычной каменной кладки.
Всюду липко, ноги хлюпают по крови или прилипают к земле. Лизастрию передёргивает от каждого встреченного ею трупа, что стал креслом или частью извращённых изваяний, отданных Госпоже в качестве дара. Лезвие Убийцы то и дело мелькает в полумраке. Невестка прекрасно понимает, что это бессмысленно, но только так удаётся успокоить душу. Маледикт помогает нечасто, сохраняя траурное молчание, пусть и заметно, как порой со скорбью и тоской он встречает очередное распятое, уничижённое тело.
Любая вода внутри Таркации вязкая и практически не течёт. Она подобна меду. В ней блестят кристаллические осколки сахара, который пахнет апельсином. Сумев извлечь небольшой кристаллик, Лизастрия отмечает, что он кобальтового цвета.
— Слыхал я байку... что один хиляк сожрал такой.
Маледикт угрюмо смотрит на облепленные плотью и фрейлами иконы Матери и мучеников Её. Он неотрывно вглядывается в выщербленные зрачки Матери, внимая Её гневу и презрению. Не дожидаясь Лизастрии, он принимается очищать святилище от остатков ереси.
— Я так понимаю, ничем хорошим это не закончилось?
Лизастрия рассматривает соседние фрески, где изображены Близнецы. Лица Богов и святых искажены, рисунки мерцают, развращённые пиктограммы вспыхивают на лицах и телах. Головы Близнецов обращаются в звериные морды, вместо конечностей святых — щупальца, тела исписаны молитвами Тёмной Госпоже. И все они безумно смеются в её сознании, не прекращая завывать ни на секунду.
— А сама как думы думаешь, Сноха?! Это ж чистый яд, отрава!
— Тогда не томи меня, Маледикт. Начал басню, так заканчивай.
— Ночью из его брюха выбрался целый выводок фрейлян. Они унесли с собой его глаза и язык, мерзопакостно хохоча...
— Это был Чтец?
— Матушка упаси... нет, разумиется.
В видениях троп, окруживших Невестку, видны расплывчатые образы порочных актов соития, которыми передавались ещё разумные легионеры с демонетками. Большие же витражи внутри молелен лежат разбитыми на множество осколков. На их местах, оплетённые пульсирующими лозами из плоти иконы Тёмной Госпожи. На гобеленах кропотливо вышит символ Истерис — змей, пожирающий себя за хвост, в окружении до дрожи прекрасных тварей — слияний демонов и людей. Они примыкают ртами к длинным отросткам змия и выпивают из них благословенный кикеон — напиток южан, который долгие века служит для связи с духами и демонами. Неудивительно, южане приложили немало усилий к возвышению Истерис и первыми стали служить Госпоже. Даже первородные чёрные тексты поклонения Тёмной Госпоже пришли с юга и были написаны братом и сестрой Са'Ла'Кари. Ныне они — спаянная воедино сущность, похожая на двухголового змия, что оплетает собой трон Истерис.
— Маледикт, нужно двигаться...
Чемпион не слышит её. Удары Рукгарда с грохотом обрушиваются на постаменты, в пыль обращая мраморные изваяния. На лице у мужчины нет ни единой эмоции. Ни гнева, ни отвращения, ни презрения.
— Маледикт!
С трудом разжав пальцы, мужчина поворачивается к Лизастрии. Тяжёлый взгляд упирается в дрожащее тело, раздутые ноздри вдыхают воздух.
— Её указ... не моя воля. Длани Материнской приказано очистить...
— Смерть... говорила с тобой?
— Очами вложила в меня она волю свою.
Отвернувшись, Чемпион с размаху ударяет по стене, заставляя стены древней крепости треснуть. Вместе с иконами Истерис назад валится часть каменных стен, образуя метровую пробоину.
— Но мы не можем задерживаться здесь дольше, чем то необходимо!
— Воля Матушки...
— Там сверху, возможно, Чтецы. Наши братья, запертые, обессиленные... ведомые голодом и порчей.
Маледикт замедляется, прислушиваясь к Невестке.
— И они нуждаются в спасении... или трибунале.
— Но Матерь...
— Стоит ли смерть хоть одного Чтеца бездумной ярости?
Руки Чемпиона опускаются вниз. Голова тяжко качается из стороны в сторону.
— Тогда нам нужно идти.
— Веди... и да простит меня Матушка... за этот выбор.
Второй этаж Таркации сохранился сильно лучше, здесь практически нет обрывков видений, которые предстают перед глазами независимо от воли Невестки, плоти или растений. Но вот испорченные иконы, осквернённые облики мучеников и Матери по-прежнему встречаются с пугающей частотой. Вскоре становится понятно, что эти помещения принадлежали высшим членам полка Агонии и центурионам пепла. Предавшим центурионам. Внутри аскетичных комнат Чтецов по-прежнему лежит их оружие, опять с серебряными монетами на гардах, иногда даже встречается отданная во власть коррозии древняя броня. Невестка с грустью очищает латы от пыли и ржавчины, изучает узоры и, внимательно читая песнопения, отдаёт почести, тая в душе скорбь по потерянным жизням. Внутри помещений зачастую стоят предметы, которые в теории были комодами или книжными шкафами. Но сейчас это высокие и плотные кубы плоти с множеством отверстий и щупальцами, торчащими из разных мест. Невестка с надеждой молит Матерь о том, чтобы тропы не решались показать ей то, в каких отвратительных оргиях культисты пользовались ими. Кубы плоти не поддаются ни пламени Убийцы, ни грубой силе Маледикта. Оставлять их рядом с остатками тяжело, но выбора нет.
В комнатах всех пяти бывших центурионов стоят алтари, посвящённые Истерис. Это цельные жатвенники или простые ванны, над которыми кровью начертаны каллиграфические молитвы Тёмной Госпоже. К счастью, магические путы давно оборвались, больше постаменты не представляют никакой опасности. Кровь на зеркалах цветёт пышными бутонами роз, внутри которых слышатся голоса. Они нараспев читают порочные псалмы. Внутри крови бушует ритуальная энергия, но что она питает — неизвестно. Сосуды далеко не пусты, и пусть время сделало из них покрытые пылью и кровью надгробия былых ритуалов, под грязью по-прежнему болтаются бесцветные снадобья и особенный алкоголь, разбавленный кровью и, Сивилл знает, чем ещё. Судя по запаху, в подавляющем большинстве это вино, смешанное с испорченными маслами. Принесённые в жертву трупы разложены в форме змеи, ноги несчастных лежат внутри ртов друг друга, их кожа и плоть спустя десятилетия не потеряли приятного розового оттенка, разложение не коснулось их тел. Но и душ среди этого мяса уже очень давно нет.
В центре первого и самого крупного алтаря изображена пиктограмма демоницы, практически выращенная из крови и плоти. Изображение вырывается из плоскости, восстаёт над гранитом, отливая кроваво-красным и золотым оттенками. Внутри кровавого сосуда — одна только пустота. Призванный демон покинул эти места, залег на дно или был убит. На стальных перекладинах и дверных ручках грубо поросли коркой кожи ржавые росписи в форме узорчатых растений. Невестка чувствует, как из алтарей течёт проклятая магия, отравляющая местные тропы. Но даже если уничтожить места поклонения, эти пути не смогут оправиться от веков порчи и проклятья. Их не спасёт уже ничего, кроме святого пламени. Тем не менее Маледикт вновь угрюмо крушит остатки бывшей ереси, размахивая Рукгардом и ногами, добивая то, что оседает на полу. На этот раз ему удаётся разбить еретические алтари за пару ударов.
Лизастрия же с пристальным вниманием рассматривает сосуды. Многие из напитков пахнут смесью масел и бальзамов, некоторые — гноем и выделениями, внутри третьих — только тягучая масса, которая туманит разум при слишком долгом вдыхании. Среди разнообразных графинов клинок поддевает старую имперскую флягу, из которой вытекает красный сок. В первую секунду кажется, что это кровь, но пахнет она иначе. Хмуро оглядываясь на Маледикта, девушка, терзаемая любопытством, выливает часть непонятной жидкости на стол. В ней плавают комки шерсти и какая-то размытая временем бумажка, чудом сохранившая свою форму. Пальцы аккуратно раскрывают её, внутри лежит прогнивший до основания коготь и клык.
— Здесь в жертву принесли наших братьев. Уже обращённых в дирров.
Маледикт хмуро кивает на остатки шерсти. Взгляд Чемпиона замирает на когтях и наполняется смесью скорби и гнева. Следующий удар по жертвеннику проламывает часть пола.
— Это плохо?
— А как иначе, дери меня тролль!? Ложная Госпожа насытилась душой нашего братца, пусть и павшего в безумие своего рока. Но никто не достоин агонии, сравнимой с крамольной гибелью на алтарях... Здесь больше нет ни черта. Нужно выдвигаться дальше...
Маледикт грубо спихивает останки принесённых в жертву вниз. Часть первого этажа усилиями клинка Лизастрии горит багровым пламенем. Рано или поздно оно поглотит всю ересь, но до этого ещё долго. Даже проклятое пламя жжёт эту плоть в течение многих минут.
— Оно и ясно, что ждать нам?
— Тяжкой сечи. Чистых здесь не будет. Сноха... ежели внутри эких стен живые, отчего же тогда проклятое воинство не уничтожит их, ежели ключ всегда с ними?
— Они пребывают в бесконечной агонии и видениях. Я не думаю, что центурион вообще понимал, что происходит вокруг. А может, Истерис забавляет их страдания. Всё же Тёмной Госпоже плевать на души смертных, ей важно лишь искушать своё извращённое сознание, не больше.
— Противно мне это место, но я рад тому, что творим мы, ибо богоугодно это, ибо такова воля Матушки нашей.
— Жаль, что Она братьев наших не уберегла.
— Значит, они были недостойны. Слабы, аль продались зову кровушки. Быть может, сохранив чистоту своего ума, они снискали бы нежность Матушки и её помощь.
Лизастрия ограничивается лишь кивком, кончиком меча отбрасывая флягу в сторону. Покинув комнаты центурионов, Чтецы двигаются в глубину цитадели — тёмные кельи для совещаний и личных встреч, где покоятся останки сотен. Те, кто отказался от служения Истерис, заслужили от рук предавших быструю и благородную смерть. Что случилось с их душами, лучше не знать и не задумываться. В кладовых лежат новые горы трупов, принадлежащих в основном скитарам и разного рода прислуге. Судя по ранам в районе груди и шеи, их убивали сразу и крайне беспощадно. Весьма подозрительно, культисты Истерис любят забавляться с живыми. Но на телах нет ни следов магии, ни порчи. Правда, о пытках кости рассказать не могут. По крайней мере, не эти. Но что сказать о них может — так это загнанный в шею одного из мертвецов сломанный коготь.
— Охотничьи угодья... Здеся был дирр, обращённый.
— Трупы древние, учитывая течение времени в этих землях... Им могут быть и столетия.
— Значится, охота чья-то велась в течение веков...
Почему-то созерцание чистых, покрытых пеленой пыли остатков рождает внутри странный, практически неестественный покой. Они — благословленные Матерью мученики. Хорошая смерть, лучшая из тех, что можно было заслужить в этом месте. Оглядывая мертвецов, девушка начинает нараспев читать заупокойную молитву. И кости откликаются ей. Кто бы ни был ответственен за убийства... он делал это по догмам Чтецов. В это же время Чемпион изучает одну из стен, проводя пальцами по камню. Его рука замирает где-то левее, около угла комнаты. Под касаниями на стене вспыхивает руна, часть кладки трескается и проявляется узкая замочная щель. Хмыкнув, Маледикт оглядывается вокруг, подзывая к себе Лизастрию.
— Значится вот и ответ, отчего безумцы не смогли покончить с братьцами... бывшими.
В конце ухмылка резко сползает с лица, открывая тяжёлый, полный горести вздох, посвящённый мертвецам. От былого рвения не осталось и следа, их смерть больше не благо. Лишь прискорбная необходимость. Маледикт выглядит разбитым.
— Было ошибкой убивать всех, не разгадав тайных знаков наших. Приготовься, Сноха, скоро будет наша сеча.
Ключ скрипит внутри древних замков, дверь поддаётся и открывает длинный путь в глубины цитадели. На стенах нет порчи, впервые с пришествия можно вздохнуть свободно. Её вены наполняет чистая магия, эссенция троп течёт сквозь пальцы и ломкие волосы. Мгновение — и под хищный оскал руки вспыхивают кровавым огнём. Невестка сжигает ближайший куб плоти, наблюдая, как проклятая плоть тает под вспышками благословенного пламени. Среди руин раздаётся звонкий хохот.
Вернувшаяся в вены сила так и рвётся наружу, воля стремительно выжигает всё, что Лизастрия видит вокруг, уничтожая каждый след ереси внутри кельи. Маледикт искренне усмехается и двигается вперёд, протискиваясь сквозь не очень широкий проход. Невестка не спешит следом, впитывая сладость вернувшейся воли. Её сознание, её воля, её могущество — всё вернулось, всё снова вместе с ней! Она не может насладиться этим, поглощая массивы магии. Вместо приторного запаха она чувствует сырость и затхлость местных стен, на языке не играет сладость, только привкус железа. В сознании наступила тишина... Нет далёкого шёпота, исчезли песни демониц и клекот ереси, только покой и шорохи магических течений. Грудь вздымается и опускается, один вздох за другим... такие свободные, такие чистые... такие чудесные, становится даже не по себе от того, как же сложно дышалось прежде.
Впереди ждут катакомбы или древние канализационные стоки. Воспоминания приятно согревают изнутри... она часто гуляла по канализации столицы, выискивая еретиков и тех, кто был ответственен за чуму. Менять дорогие одеяния на простонародные обноски и тряпки было волнительно... а слышать слухи, что плели городские вокруг её похождений, до боли смешно. Её руки сами поднимаются, касаясь поросшего мха. Мягкий и гнилой... пальцы словно вновь препарируют куски заражённой плоти...
— Клади... Клади его, да, вот сюда.
Её голос, ещё не сломанный хрипотцой и временем. На лице проступает улыбка... эти воспоминания должны быть приятны.
— Бр-р-р-р... какой он... скользкий и жирный. Откуда вы его достали?
Бойкость в каждом движении, взмах огненно-рыжих волос. Удар о трухлявые доски. Лисса скрывается в подсобке, разоряя остатки погреба. Они проводили вивисекции в брошенных тавернах, на пустырях и домах, расположенных в зарытых зонах. В тот день им повезло, Рельди нашёл им «Жреческую слабость», просторное помещение, где им довелось не раз изучать внутренности еретиков.
— Ровно тридцать шесть шагов на запад от городской стены. Под покосившимся на половину тени забором. Я там как-то ночевал... ну, ещё до чумы. Место неплохое, пока тебя не обливает помоями женщина тридцати шести лет, из окна напротив.
Силуэт Рельди скрыт, но несуразно детский голос узнаётся сразу. Впрочем... уже спустя секунду всё видение гаснет. На душе остаётся непонятная боль, она не увидела Сойку... но она была там. Она всегда была рядом. Спокойная, рассудительная, прекрасный фехтовальщик и защитник. Прирождённый борец с ересью... Почему нет ни голоса, ни силуэта? Хотя бы слово, Лизастрия готова отдать всё воспоминание, лишь бы услышать восторг в голосе Гвин. Но ничего не происходит. Только глаза слезятся, а пальцы отпускают влажный мох.