Саня 1973

– Очень вам признательны, – прижал руку к груди капитан. – Было бы очень кстати. Какого же коня прикажете получить?

– Да сам и выбери. Вот прям сейчас иди на конюшню и выбирай.

Сашенька даже поразилась, насколько хитро была обставлена банальная взятка. А капитан прихватил треуголку и немедленно вышел, отправился выбирать коня.

– Что ж, миледи, поговорим наедине, – предложил Меншиков. – Садитесь же поближе.

Блин, я же про него в школе проходила, вспомнила Саня. Параграф –«Петровские реформы». Петр и сподвижники. Саньку тогда вызвали к доске. Про реформы она рассказала, Меншикова она вспомнила, Лефорта – нет. И что хорошего сделал Меншиков Саня тоже не рассказала. А ведь он много сделал. Не только воровал. Историчка, сучка, трояк влепила.

Саня послушно передвинула стул и теперь внимательно рассмотрела лицо Светлейшего, за которого когда-то «схватила трояк». Сколько же ему сейчас? 55? 56? По тем временам уже солидно пожил. Лицо в морщинах, но видно, что за лицом следит. Уголки рта опущены, как часто бывает у людей, привыкших повелевать. На артиста Жарова, сыгравшего Меншикова в «Петре Первом», совсем не похож. Больше похож на себя с картины Серова «Меншиков в Березове». Наверное, потому что без парика. Он еще не знает, что жить ему осталось совсем недолго. Что скоро он схоронит любимую жену, не выдержавшую трудного пути в ссылку, что сам будет рубить себе избу в студеном Березове – на краю света. И сам будет рыть могилу любимой доченьке – невесте императора. Проживет на стылой земле всего два года. И то, что сославший его царь – отрок переживет его не на долго, слабое тому утешение.

– Так что же хотел передать мне вице-канцлер? – спросил Меншиков после долгой паузы.

– Он передавать, что хранить вам теплые чуффства. И переживать ваша опала…

– Андрюшка-то? Вот смеху-то! – громко расхохотался Меншиков. – Так он меня сюда в опалу и спровадил. Меня! С чей руки ел, кому в глаза заглядывал. Они ж с Голицыным и Долгоруковым все это устроили. И бабку Лопухину из монастыря привезли они. Она ж меня больше всех ненавидела! За монастырь свой, за Алешку непутевого!

Меншиков перестал смеяться и посмотрел на дверь. Говорить такое о покойнике, тем более – о родителе царя…

– Что же, столицу уже из Петербурха в Москву перенесли? – поменял он тему.

– Нет эшшо, – мотнула головой Саня.

– Перенесут, – зло сказал Меншиков и сжал кулаки. – Перенесут на радость попам московским, и все дело Петрово похерят. Все! Все труды его, все труды наши!

Он повернулся в кресле и посмотрел на портрет Петра, висевший у окна. Тяжело вздохнул и перекрестился. Потом указал на кабанью голову.

– Петр на охоте убил. Лично. А моих глазах. Матерый кабанище! Семь лет тому…

– Вице-канцлер просить передать, – перешла к главному Саня. – Ваш пребываний здесь кончаться. Быть опала. Два-три дня. Вас в Березов. У вас отобрать все! Вы прятать пока успеть.

На лице у князя – целая гамма чувств. И гнев, и сарказм, и досада, и страх – странная такая гримаса.

– Вас совсем ограбить! – добавила Саня убедительно.

– Вот им, – показал Светлейший фигу. – Кукиш им! Здесь да, заберут! Пусть все забирают! Но в английский банк им не забраться! И голландцы им мое не отдадут. Мне не достанется – дети нужды знать не будут.

Он не знал, а Саня знала, что огромные накопленные и сворованные средства не достанутся ни ему, ни его детям. Хоть младшая дочка еще будет блистать при дворе, а единственный сын дослужится до генерала. Он этого, конечно, знать не может. Может, это и к лучшему, что не может.

– Йес! Но английск банк есть отшень далеко от Березов. Барон говорить вам заботиться про дети здесь, – уточнила Саня.

– Да, дети… – вздохнул Меншиков. – И у детей заберут. Все. Вон оружие у гайдуков моих отняли. Фузеи да пистоли. Даже ружья охотничьи. Все остальное тоже отберут. И ладно бы – в казну. От людей пришло, к людям и уйдет. Так нет, Голицыны да Долгоруковы все растащат. Долгоруковы расплодились, как тараканы, Петьку споили, куклу из него сделали, как марионетку из итальянского театра. Но в банках им моих денег не достать. А здесь…

Меншиков посмотрел на свои пальцы, унизанные перстнями. Встал, подошел к кабаньей голове, взялся за клыки, дернул на себя. За головой щелкнуло, открылся тайник. Князь Саше подмигнул, достал шкатулку, поставил на стол, открыл крышку. По стенам кабинета рассыпались искорки – отражения от драгоценных камней, самоцветов.

– Правильно говорят, в гроб с собой не положишь, – пробурчал Меншиков. – Еще у жены есть, у дочерей спрятанное, еще не описанное. В погребе еще в монете – немного. С миллион. Двойные червонцы. Прав Андрюшка, прятать нужно. И поскорее. Когда, говоришь, опала?

– Два-три день, – ответила Саня.

– Тянуть нечего. Сегодня же спрятать и нужно. Только как?

– У вас есть надежный люди? Поручать им? – предложила Саня.

– Есть, да. Но капитан этот… Следит. Он ведь, как сыч. Когда только спать успевает? Разве что подкупить… Он на это дело падок. Дарил ему перстень, часы, золотую табакерку, даже кафтан поношенный, все взял. Видала, как за конем-то дармовым помчался. Вприпрыжку! А люди надежные… Ты это верно… Нужны надежные… Передай Анрюше мои слова благодарности. Зла на него не держу, хотя… Бог ему судья. Бог простит, если сочтет нужным. Сам грешен. Вот князя Толстого Петра Андреича я так же в Соловки отправил. На крестьянской телеге. В чем был. Теперь и сам… И скажи Остерману, что… А в общем-то, ничего больше не говори. Он сам знает, каково это при троне. Сегодня я, завтра – он. Лет десять, не более…

Саня поразилась прозорливости говорившего. А ведь и правда, Остерман в точности повторит судьбу Меншикова. Всего-то через 12 лет. Он тоже умрет в Березове, их могилы на сельском погосте будут совсем рядом. Правда, перед этим больного подагрой канцлера выволокут на эшафот, где зачитают приговор – четвертование. Он спокойно приговор выслушает, снимет парик и сам положит голову на плаху. Палач отвернет ему воротник, уберет седые волосенки с шеи, размахнется, но рубить не станет. Громко объявит; «Помилован». Молодая царица Елизавета сдержит свое обещание, и никого не будет казнить. Старик деловито нахлобучит парик обратно на затылок и прямо с эшафота поедет в ссылку, в Березов, помирать…